Смертник

От всего земного шарика.

Красавчик вздохнул, забыв на секунду о том, что собирался экономить воздух. От нечего делать, он привалился к радужной стене спиной и закрыл глаза, в сотый раз прокручивая в голове весь заброс. С самого начала…

Серый лес, покрытый слоем пепла, остался далеко позади. Огонь проявил избирательность: сжег листья, но не тронул ни ветвей, ни стволов. Так и тянулись вдоль просеки голые деревья, прежде бывшие березами. Вместо листьев уродливая слипшаяся труха отвечала редким порывам ветра.

Красавчик вздохнул полной грудью и поправил рюкзак, чтобы не так давил плечо. Причин для особой радости не было, но два дня, прошедшие относительно спокойно, вселяли если и не уверенность, то, по крайней мере, настраивали на рабочий лад.

Слепая собака, следовавшая за ним по пятам от самого «Агропрома», наконец отстала. Красавчик несколько раз хотел ее пристрелить, но всякий раз останавливался. В сыром воздухе звук выстрела разнесется далеко, а привлекать к себе нездоровое внимание не хотелось. И патроны следовало беречь. То, что два дня прошли без единого выстрела, еще не являлось залогом того, что оставшийся путь пройдет в таком же режиме. Одна неприятная стычка – и будешь счастлив, если останутся патроны хотя бы к пистолету.

Красавчик не собирался сворачивать в деревню с соответствующим общей атмосфере названием Чернушки. Свободная от аномалий, она с первых дней служила для вольных сталкеров своего рода перевалочным пунктом. Для тех, кто задержался, да и поиздержался в дороге. Патронов у него хватало, а встречаться с кем-нибудь из знакомых, тратить время на бесконечные разговоры о смысле жизни – это атрибуты другого мира. Без бутылки водки смысл жизни не отыщется. А где одна бутылка, там и вторая – так и сутки улетят в никуда.

Кроме того, на взгляд Красавчика, такие посиделки в Зоне расслабляли. А каждая ходка, как глубокое погружение, требует предельной собранности.

Еще у кордона, при пересечении контрольной полосы, ограниченной колючей проволокой… Точнее, сразу после нее, на Красавчика накатывало. С чем можно было сравнить это чувство? С воздействием, оказываемым легкими наркотиками сравнивать не хотелось. С точки зрения Красавчика, они расслабляли или наоборот, возбуждали без меры, если дело касалось всякого рода веществ. До тяжелых, типа герыча, руки не дошли. А может, помешал внутренний барьер, который возникал каждый раз при необходимости втыкать иглу в собственное тело. На нем и так, на этом теле, места живого не осталось.

Вообще он рос бедовым ребенком, и отец с малолетства пытался направить его неукротимую энергию в мирное русло. По решению отца им стал бокс. Как показали дальнейшие события, мирным это русло называлось с трудом, однако за определенный сдвиг в мировоззрении Красавчик был ему благодарен. Боксу или отцу? Да, пожалуй, всем сразу.

В четырнадцать лет на городских соревнованиях за первенство среди юношей, Красавчику сломали нос. Травма явилась не основным украшением, а скорее дополнением к уже имеющимся. Еще лет в десять, проверяя на прочность строительные леса подготовленного для ремонта дома, он сорвался. Железные прутья, торчавшие из отслужившего свой срок куска арматуры, запросто могли снести полчерепа. Однако Красавчику повезло: слегка задело лоб. Зажимая рукой рваную рану, думая лишь о том, чтобы не запачкать кровью недавно купленные штаны, он побежал домой. Швы накладывал настоящий мясник в районном травмпункте. С тех пор остался шрам, пересекающий левую половину лба. Он тянулся над бровью и заканчивался у глаза, чуть подтягивая вверх внешний край. Малознакомые люди не раз вменяли ему в вину иронично поднятую бровь.

Таких замечаний стало на порядок меньше вскоре после того как выяснилось, что бокс не только придает уверенность в своих силах, но и имеет еще одну особенность. Когда в опасных ситуациях от обиды начисто сносило крышу, именно боксерские навыки становились залогом того, что и без крыши тренированное тело справлялось с защитой собственного достоинства. Иными словами, от обиды Красавчик поначалу впадал в некую прострацию. Вдруг оказывалось, что между тем как темнело в глазах и наступало прояснение, лежал целый промежуток времени. Приходя в себя после приступа, Красавчик с удовлетворением отмечал, что у ног его лежат поверженные противники, размазывая по щекам кровавые сопли. В то время как он не получил ни царапины.

С тех пор прошло много лет. Вспышки ярости остались в прошлом: с крышей удалось подружиться. И потом, с годами находилось все меньше желающих упрекать его в ироническом отношении к действительности.

Пересечение границы, за которой лежала Зона, можно было сравнить с отходняком после наркоза. В какой-то мере. Однажды Красавчику удаляли аппендикс, и память сохранила то состояние. Нет, не эйфории, а момент кратковременного просветления и внезапного осознания смысла жизни.

Так или иначе, Красавчик в деревню не свернул. Ему не хотелось растерять раньше времени чувство внутренней сосредоточенности.

Он – одиночка. Кто-то предпочитает ходить в Зону с напарником, кто-то с группой. Как в сексе – у каждого свои предпочтения.

Чтобы избежать встречи со сталкерами, Красавчик миновал поворот на деревню, прошел бывшими огородами и спустился в канаву.

Во время весенних паводков по дну расщелины струилась вода. Сейчас, в разгар лета русло пересохло. С каждым годом подмытые водой берега рушились. Канава расширялась, грозя превратиться в полноценный овраг. Красные от глины стены делили выветренные пласты. Не так давно порода обрушилась, и по крепким еще уступам как по ступеням выбраться наверх не составляло труда.

Красавчик долго шел по старой проселочной дороге. Она настолько заросла травой, что ничем не отличалась от обычной лесной тропы. По обеим сторонам тянулись полосы лесозаготовок. Бывшие пни проросли толстыми стволами, торчавшими в разные стороны, как иглы у морского ежа. Свалки неизбежных отходов производства, так называемый некондит, скрыл от любопытных глаз буйно разросшийся ядовитый мох. Так и перемежались мшистые ковры с получившими вторую жизнь пнями – зрелище, совершенно отличное от обычных земных пейзажей.

Красавчик вздохнул с облегчением, когда уродливый лес сменился обычным. Во всяком случае, что-то внутри, взведенное до предела, медленно отпустило сжатую пружину.

Проселочная дорога не делала различий между аномальным лесом и обычным. Она настырно бежала прямо и Красавчику с ней было не по пути. Он свернул направо, огибая невзрачные кусты. От редколесья брали начало бывшие колхозные поля. Сторонясь открытых мест, сталкер держался ближе к деревьям.

Неглубокий овраг, покрытый рыжей, жесткой травой заставил Красавчика остановиться на краю. Он придирчивым взглядом окинул открывшуюся местность, и не нашел ничего лучшего, как спуститься в заболоченную низину давно потерявшего русло ручья.

Обычный поход за артефактами не принес желаемого результата. В контейнере сиротливо покоилась пара «кошачьих глаз» – металлических кругов, в центре которого плавала, не удерживаемая ничем капля воды, да безразмерные кольца неизвестного сплава, сужающиеся и расширяющиеся по желанию заказчика. Ничего выдающегося. Все вместе тянет сотни на три баксов – и незачем было ради подобной чепухи в Зону ходить – больше потратил на экипировку.

Мысленно кляня себя за то, что продолжает идти в сторону Припяти, а не повернул на Янтарь, Красавчик долго шел вдоль обрыва, стараясь держаться нависших над низиной кустарников. Любые аномалии, включая изнанку, легче заметить на фоне растительности, пусть даже такой чахлой, чем на голой земле. Где лишь комариная плешь чувствовала себя вольготно, выжимая все соки из израненной почвы как стакан из теста.

Вот на этой приятной мысли – о том, что неприметно заставит кого-нибудь наделать себе домашних пельменей – Красавчик и остановился как вкопанный. Картина, открывшаяся после того, как он обогнул невысокий холм, озадачила.

С первого взгляда сталкеру показалось, что подобное зрелище ничего приятного не сулит. То же показалось и со второго.

Осторожно ступая, чтобы шорох листвы или треск сбитых ветром сучьев раньше времени не известили о его присутствии, Красавчик затаился за невысоким кустарником. Камуфляж сливался с грязно-зеленой листвой, и сталкеру хотелось верить, что его неосмотрительный выход в полный рост остался незамеченным.

Слева, насколько хватало глаз, до самого горизонта тянулась выжженная, изуродованная последним выбросом земля – и особых вопросов не вызывала.

А вот с другой стороны, у подножья невысокого холма, ощетинившегося скальными выступами, лежала мертвая деревня. Исхоженная вдоль и поперек, она предстала в новом обличье. Пару десятков разрушенных домов, включая и хозяйственные постройки, получила в безраздельное господство аномалия, в просторечье ласково именуемая снежок.

В воздухе кружили мириады снежинок. Промерзшие насквозь деревенские срубы покрывал матово блестевший на солнце иней. Длинное, наводящее на мысль о холодном оружии, с уцелевших крыш свисало нечто, отдаленно напоминающее сосульки. Острые, они почти касались земли. Черные провалы окон дышали холодом. Прямо за белым, покосившимся забором, навеки застыл остов сенокосилки со сверкающими лезвиями. Тревожную тишину чужой зимы, вторгшейся в лето, нарушал звук далеких шагов.

Идеальный, убивающий за секунду, снежок. Однако Красавчик не спешил убирать в рюкзак армейский бинокль. В лицо пахнуло морозным воздухом. Звук шагов – единственный в царившем безмолвии – то приближался, то удалялся. Значит, хозяин аномалии находился где-то поблизости. У кого еще из живых, да и неживых тварей достанет способностей разгуливать по промороженной насквозь деревне?

Четыре трупа – сколько их пряталось за домами так и осталось неизвестным, но этих Красавчик хорошо разглядел. Вернее, то, что от них осталось. Жалкие останки, покрытые хрустким одеялом инея. По всей видимости, аномалия застала сталкеров врасплох. Сидели себе парни у костра, сон одолел, а проснуться так и не смогли. Трое так и не поднялись с земли, а один боролся за свою жизнь до конца. В прямом смысле – половина ноги в ботинке, как часть разрушенного памятника, вросла в белую землю. Тело, лишенное ног и головы, с выставленной вперед шеей, где на срезе виднелись белые, мумифицированные ткани, повисло на заборе – как убедительный знак того, что хозяин аномалии шутить не любит.

Близился вечер. Сплошная белая облачность, поднявшись от горизонта, укрыла низкое солнце. Снежная аномалия, разом потеряв праздничный блеск, серым призрачным миражом проступила на фоне скал.

Красавчик сжимал в руках бинокль, мысленно просчитывая все за и против. Самым разумным решением ему виделась дорога назад – и святое правило сталкеров «не возвращаться той же дорогой, что пришел», следовало засунуть подальше. В таком случае на всей ходке можно поставить жирный крест. Неделя, и Зона опять позовет. Потому что есть собственные принципы, от которых Красавчик не отступал никогда: каждый очередной заброс должен приносить доход. А надрываться за жратву и пойло – это удел Глухарей всех мастей. Стоило только начать, как скатишься на самое дно. И вот тогда от всех многочисленных ценностей, включая и бабло, останется великий и могучий общесталкерский Кодекс. «Не бросать в Зоне раненых» – к тому же относилось. К детсадовским играм для взрослых мужиков. Если уж кому-то так захотелось разложить все по полочкам, то будь реалистом – добавь к каждому правилу исключение! Да, не бросать раненых, но лишь легкораненых, способных передвигаться самостоятельно. И так далее, по каждому пункту.

На взгляд Красавчика, в Зоне главенствовало только одно правило – постараться остаться в живых. И работало оно безотказно лишь в одном случае: если послать на хрен все остальные.

Дорога вперед являла собой чистой воды дилемму. Однозначно смертельно опасную – и с одной, и с другой стороны.

Все естество Красавчика протестовало против долгого броска по открытому участку, испещренному следами аномалий. Да черт с ними, с аномалиями, уж разобрался бы как-нибудь – с чувством, с толком, с расстановкой. Но одинокая фигура, блуждающая в полях – отличная мишень для всех, кому вздумается поразвлечься. Включая мертвяков, не разучившихся пользоваться оружием… А где вы найдете зомби, добровольно расставшихся с тем же автоматом? То, что вбито в голову намертво, умирает последним. Другое дело, что не у всех появляется желание пострелять – но ведь появляется! И списывать со счетов внезапный приступ агрессии нельзя.

Не следует забывать о «славных» представителях группировки «Патриот», обожающих вести с безопасного расстояния отстрел всего, что движется. Вон тот лесок, что маячит на горизонте – просто подарок для блюстителей чистоты человеческой расы в Зоны. Что вы говорите, вон тот, с дыркой в голове, был простым сталкером? Ой, извините, погорячились. Но все равно мутант, если и не внешне, то, во всяком случае, внутри. А лечение? Оперативное, естественно: пуля в лоб и – почувствовали? – дышать стало легче.

Но это еще цветочки. В мертвой деревне, особенно и не скрываясь, топтался хозяин аномалии. Одна из разновидностей Полтергейста. Существо беспощадное и, к тому же, наделенное зачатками разума. А отмерено ему ровно столько, чтобы заметив добычу, тотчас устремиться следом за ней. Криогенный выхлоп убивает все живое. Вот только кто ответит на вопрос: на каком расстоянии? Те, кто навеки упокоился в мертвой зоне, наверняка знали ответ.

Если пораскинуть мозгами – а до наступления сумерек время еще есть – то можно вспомнить о замечательных качествах обычного Полтергейста, впадающего в другую крайность – огонь. Его выдох может убить на расстоянии в десять, пятнадцать метров. Выдохнет огненной струей – живым огнем может и не достанет, а вот от высокой температуры кожа на открытых участках начнет лопаться как на печеном яблоке.

Если хозяин снежка при направленном потоке покрывает примерно такое же расстояние, то действовать предстоит крайне осмотрительно.

Красавчик и не заметил, как сделал выбор. И дорогу назад, и забег на длинную дистанцию с препятствиями он отверг сразу. Оставалось одно: воспользовавшись наступающими сумерками, пройти по краю аномалий – между снежком и вон той комариной плешью, настоящей иллюстрацией к «Пособию для начинающего сталкера». Имелась и такая брошюрка, в свое время широко обсуждаемая в узких кругах. Известностью тоненькая книжка была обязана перлам, типа: «Полтергейст – аномалия, характеризующаяся свободно висящим положением тела, то есть, когда ноги не имеют под собой опоры». Особенно, если учесть тот факт, что целому ряду Полтергейстов не только с ногами, но и с телом совершенно не повезло.

Однако смех смехом, а как бы он не стал последним.

Хруп. Хруп.

Нестрашный, знакомый звук ползет из детства, постепенно оставляя позади и первый снег, и мандарины, и праздничное шампанское. Надвигается, впивается в кожу острыми шипами действительности, проникает в кровь, постепенно растворяясь в адреналине.

Хруп-хруп.

Стремительно угасал небосвод. Если серые сумерки еще дают надежду на спасение, то ночь ее отнимет. Каких-нибудь полчаса спустя решение будет принято независимо от желания: здесь, в кустах предстоит встретить рассвет. А уж как пройдет ночь решит Зона.

И Полтергейст.

Хруп-хруп. Хруп.

Красавчик упаковал в рюкзак бинокль, проверил, легко ли вынимается запасной магазин из разгрузки, снял автомат с предохранителя. Нет, он был далек от мысли применять оружие. Что оно против криогенной твари? Разве что поцарапает. Сюда бы огнемет, тогда поговорили бы. Если и не на равных, то, по крайней мере, по душам. Автомат дарил обманчивую уверенность в том, что лезет сталкер по доброй воле в дерьмо не с пустыми руками.

В наступивших сумерках светлым пятном проступала обреченная деревня. Между покосившимся забором и оврагом змеилась узкая окольная тропа. То, что она не была покрыта инеем, вселяло надежду на то, что здесь у снежка проходила граница.

Сжав в руках автомат, готовый в любой момент огрызнуться огнем, Красавчик двинулся по тропе. Он выбирал место, куда можно поставить ногу, краем глаза отмечая то, что мертвая деревня пока не спешит оказывать ему «гостеприимного» приема.

Потянулось медленное время, когда секунда перерождается в минуту, а минута в час. А уж от часа до вечности – рукой подать. Оставалось надеяться на то, что тебе не предстоит принять эту вечность руками, промороженными до кости.

Хруп. Хруп. Хруп.

Красавчику показалось, что звуки шагов стали отдаляться. Он подавил в себе острое желание наплевать на все, и броситься вперед, невзирая на неожиданности, что наверняка готовит ему тропа за поворотом.

Адреналин гнал кровь по жилам. Он не просил – требовал решительных действий.

Красавчик осторожно переступил через ствол поваленного дерева, густо поросшего сизым мхом. Забор приближался.

Пахнуло холодом. Не тем холодом зимнего утра, когда под лучами солнца тает первый снег, а хорошим, не выше градусов двадцати морозцем, от которого мгновенно немеют пальцы и стынут уши.

Кожаные перчатки без пальцев предательски скрипнули, когда Красавчик сжал руку, проверяя подвижность. Металл обжигал. Кожа липла к магазину. Темной тенью скользя вдоль забора, Красавчик старался лишний раз не вертеть головой: от любого движения щеки обжигало морозом. Скоро поворот откроет то, что пока скрыто от глаз. Тогда можно будут рвануть напролом, не опасаясь вляпаться в еще большее дерьмо.

Сердце ровно билось о ребра, пережидая вынужденное безделье. Рано. Еще немного… Еще…

Хрусткие шаги стихли, и установилась тишина.

И тогда Красавчик всерьез поверил в то, что его отчаянная вылазка осталась незамеченной для хозяина аномалии.

А зря.

Сталкер оглянулся перед тем, как перейти на стремительный бег. Он и побежал. Зрелище только что увиденного стоп-кадром застыло перед глазами.

Метрах в двадцати – двадцати пяти за белой проломленной изгородью стоял хозяин. Огромное человекоподобное существо с гипертрофированными мышцами, лишенными кожного покрова. Тонкий налет инея не скрывал подробностей, в прямом смысле леденящих душу. Наоборот, будто истончившаяся до прозрачности кожа покрывала вспухшие сухожилия и мышцы. Черепная коробка блестела, отражая неизвестный источник света. Глазные яблоки треснули как битое стекло, выпустив навеки застывшую желтыми нитями линзу.

Красавчик по инерции пробежал пару десятков метров, прежде чем стало ясно, что путь к спасению отрезан. Прямо перед ним, перегораживая тропу, протянула щупальце к самому забору комариная плешь.

В голове, как всегда в смертельно опасных ситуациях, прояснилось. Нет ничего хуже смерти, выстрелившей в спину. Пока сталкер поворачивался, чтобы встретиться с хозяином лицом к лицу, успел осознать масштаб того дерьма, в которое вляпался. И размеры его впечатляли.

Нечего было и думать о том, чтобы подойти вплотную к забору. Если здесь в каждую долю секунды температура стремительно падала, то там, скорее всего, криогенная температура в минус сто пятьдесят покажется оттепелью в солнечный день. Быть может, пройдет какое-то время, прежде чем некроз дойдет до кости, однако выбраться на тропу, не оставив хозяину на память о себе что-нибудь ценное – мечта несбыточная.

О комариной плеши вообще думать не хотелось. Плешь, она везде плешь – и чирикнуть не успеешь.

С разворота Красавчик надавил на спусковой крючок. Длинная очередь сухим треском вспорола мертвую тишину. Палец плохо слушался, но пули нашли свою цель. Черные дыры прошили грудь хозяина аномалии. Он застыл метрах в двадцати. Требовательно склонив голову, таращил на сталкера разбитые стекла огромных глазных яблок.

Коротко и резко взвыло окружающее пространство. С оглушающим треском ломая промороженный забор, из мертвой деревни потянулось в сторону тропы облако ледяной крупы. Завертелось в воздухе, словно занятое поиском ускользающей добычи, и стремительно рвануло в сторону комариной плеши.

Красавчик почти успел закрыть рукавом глаза. Ледяные иглы впивались в лицо и не таяли. Капли крови, выступив из многочисленных порезов, застыли мгновенно. Сталкер коснулся лица, избавляясь от игл. Изо рта клубами валил пар. Кожа потеряла чувствительность, и Красавчик не чувствовал боли. Хуже всего – от холода глаза заволокло туманом. Он истово заморгал, пытаясь восстановить зрение. Левая рука намертво прилипла к магазину и оторвать ее можно было только с кожей.

Не спуская глаз с хозяина, приближающегося так же неумолимо как день и ночь, Красавчик выпустил еще одну очередь. На это раз прицельно – в голову. Толку от нее было столько же, сколько от попадания в грудь. Пули рикошетом скользнули по черепу, оставив едва заметные полосы. Красавчик и не надеялся на то, что черепная коробка разлетится на куски, но все же, результат мог бы быть более обнадеживающим!

Теперь их с Полтергейстом разделяли от силы метров пятнадцать. Опережая хозяина, по тропе стелилась особенно заметная в наступающей темноте серебристая дорожка. О том, что будет, когда она коснется его берцев, Красавчик старался не думать.

Сталкер непроизвольно шагнул в сторону комариной плеши, спасаясь от смертоносной дорожки. Он старался дышать через раз – немыслимо холодный воздух наждаком обжигал легкие.

– Чего ты ждешь…? – Красавчик выругался, удивляясь, что слова еще вылетают из промороженного горла.

Хозяин поплыл левее, наслаждаясь видом жертвы, угодившей в западню. Блестели трещины глаз. Угрожающе потянулись в стороны круговые мышцы рта, обнажая крупные, отстоящие друг от друга белоснежные зубы.

Автомат сухо щелкнул, возвещая о том, что в магазине кончились патроны.

– Тварь. – Красавчик с трудом, оставляя на металле куски кожи, вырвал пустой магазин.

Будет тебе удовольствие, говнюк! С этой злорадной мыслью он кубарем скатился в канаву. Вернее, свалился, как промерзший мешок с костями. Он молил Зону о том, чтобы сюда комариная плешь не дотянулась. Если ж чуда не случится, то уж лучше сразу хлопнет, чем…

Поднявшись на одно колено, негнущимися руками сталкер попытался достать гранату. Он не выпускал из виду хозяина, надвигавшегося неотвратимо, как снежная лавина.

Для Красавчика так и осталось загадкой, как он умудрился не задеть гравиконцентрат, когда бежал по тропе. Метрах в семи от него, комариная плешь перебиралась через канаву и вдавалась в тропу. Вырезав словно ножом кусок торта, чудовищная сила впечатала в почву пласт земли.

А вот хозяину снежка не повезло.

Остервенелый вопль резанул по ушам. Отчетливо слышалось как туда, в звуки, которые человеческое горло издавать не может, вплелся тонкий, на грани восприятия, многоголосый жалобный вой.

Полтергейста развернуло. Он застыл в воздухе, вполоборота к Красавчику. Правая сторона его тела с безвольно опущенной рукой, перетянутой белыми змеями сухожилий, осталась неизменной. Долгую минуту, пока тварь поворачивалась, Красавчик не дышал, боясь вспугнуть удачу.

Хозяин завис у края плеши – левую половину его тела срезало начисто. Заиндевелые, сплющенные в тонкую бумагу куски плоти, таяли в гравиконцентрате. Полтергейст еще пытался сдвинуться с места, но тело потеряло способность парить в воздухе. Навалившись на изгородь, хозяин с трудом удерживал равновесие. Промерзшие ветви подогнулись, не выдержав тяжести и Полтергейст рухнул на землю. Облако шипящего пара укрыло тропу. Из тумана стремительно высунулась рука. Огромные пальцы с синими когтями заскребли по льду. Как нечто, живущее отдельно от тела, рука передвинулась вперед, дернулась в последний раз и затихла.

Холод отступал. Красавчик некоторое время просидел в канаве, дожидаясь пока на тропе растает иней. Потом выбрался на тропу. От Полтергейста не осталось и мокрого места. В прямом смысле.

Мертвая деревня по-прежнему хранила белый саван. Обходя заиндевелые кусты, сталкер думал о том, что сегодня разрушился один из мифов Зоны. Считалось, что все твари, являющиеся ее порождением, чуют аномалии априори. И заманить ту же слепую собаку в вакуумную яму, например, – задача нереальная. Наверняка с зачатками разума у Полтергейста был перебор – решил Красавчик. И как всегда в таких случаях: если где-то приобретаешь, то ровно столько же и убывает в другом месте. Зона наградила хозяина проблесками разума, а хваленное звериное чутье отняла.

Не стоит отрицать очевидного – Красавчик рад был бы принимать такие подарки хоть каждый день.

Разросшуюся до колоссальных размеров комариную плешь сталкер обошел по полю, старательно обозначив ее границы пущенными вперед камнями.

Лицо нестерпимо жгло, когда Красавчик привалился спиной к дереву, устраиваясь на привал. Глоток коньяка из фляги, припасенной как раз для такого случая, успокоил. На левой руке краснели пятна и вызывали легкое беспокойство. Однако пара глотков коньяка сделала доброе дело и его отпустило.

Позже он наложил на руку повязку, смоченную в растворе антисептика, чтобы предотвратить возможное заражение. Он надеялся на то, что худшее позади, и дальше будет полегче.