Марина Мнишех, супруга Димитрия Самозванца

Тщетно мужественный Рожинский хотел усмирить неистовых: они не внимали словам его, и некоторые даже выстрелили в него из ружей. Гетман должен был скрыться, чтоб не пасть жертвою мятежа. С трудом другие вожди на время успокоили воспаленные умы, уверяя, что король не замедлит вознаградить убытки и удовлетворит все требования войска.

Начальники отправили немедленно к королю известие, что, если он не пришлет денег и помощи в людях, то войско или само собою рассеется, или будет разбито и рассеяно русским военачальником князем Михаилом Васильевичем Шуйским-Скопиным. Король Сигизмунд, слабый и нерешительный, по обыкновению своему медлил, а между тем мужественный и деятельный Скопин стеснял войско самозванца, пользовался несогласием его воевод, разбивал их малые отряды и довел Тушинский лагерь до такой крайности, что Сапега, один из лучших польских генералов того времени, не будучи в состоянии противиться долее, взорвал на воздух свои окопы и удалился в Калугу с своими полками и артиллериею.

Польский писатель Немцевич замечает, что Сапега поступил таким образом с согласия короля, который не хотел вовсе уничтожить самозванца, опасаясь, чтоб города, державшие его сторону, не поддались Шуйскому, и надеясь между тем преклонить их на свою сторону. Сигизмунд хотел основать престол свой в Москве на междоусобии всех партий и воспользоваться раздорами своих и русских войск. Он обманулся в своих надеждах: новое доказательство, что коварство в политике не есть верное средство к достижению цели. Прямодушный Минин спас Россию; хитрый Сигизмунд с своими иезуитами в награду всех своих пожертвований приобрел один лишь стыд и разорил свое отечество.

По выступлении Сапеги из Тушинского лагеря исчезло в оставшемся войске всякое послушание и служба прекратилась. Выслали еще раз к королю с просьбою о присылке денег и помощи, и хотя не успокоились новыми обещаниями, но принуждены были покориться гетману, чтобы избегнуть очевидной гибели. Рожинский отступил от Москвы и, расположив войско свое в окрестностях Можайска и Ржева, закрыл Смоленск от внезапного – нападения русских. Это был последний из военных подвигов сего искусного военачальника. Военные труды расстроили физические его силы, неблагодарность подчиненных и прочие обстоятельства истомили его душу: он скончался на 35-м году своего возраста 8 мая 1610 года (нового стиля)[6].

Смерть вождя привела войско в отчаяние. При жизни роптали на него, а по смерти почувствовали всю цену потери. Так обыкновенно сильные характеры, не постигаемые мелкими умами, находят противности в жизни. Зависть, самолюбие, невежество всегда ищут случая унизить то, что возвысила природа. Страсти умолкают за гробом; истина осуждает.

Не стало Рожинского, не стало и того сильного войска, которое два года противилось Шуйскому. Присланные королем суммы не насытили корыстолюбия. Воины толпами переходили то к королю, то к самозванцу, пока начальники рассуждали, что должно предпринять. Между тем князь Михаил Васильевич Шуйский-Скопин, пользуясь каждым обстоятельством, нападал на все занимаемые поляками места, из многих вытеснил, многие побрал и наконец двинулся противу главной позиции неприятеля. Неудачи под Осиновым не ослабили его деятельности. Скопин вторично напал на польский лагерь ночью, рассеял его совершенно, истребил войско, взял множество пленных, между коими было много русских, которые, оставив самозванца, перешли к королю, и освободил патриарха Филарета, которого поляки держали в плену в своем лагере. Можайск и Ржев покорились русскому оружию.

Нет сомнения, что, если б герой Скопин пожил долее, то он кончил бы благополучно войну и смятения. Но Всевышнему угодно было прекратить дни его к общей горести, к несчастию России. Князь Михаил Васильевич был равно уважаем своими соотечественниками и неприятелями – неоспоримое доказательство великой его души и дарований.

Вот как описывают его польские историки Кобержицкий и Немцевич[7]: «Всеми сими успехами Шуйский обязан был племяннику своему Скопину (князю Михаилу Васильевичу). Сей вождь, в цвете юности, едва имея 22 года от рождения, превосходил всех в своем народе познанием военного дела, необыкновенною телесною силой, красотою и душевными качествами. Ни один из русских военачальников не умел лучше его пользоваться нашими (т. е. поляков) ошибками и несогласиями. Он редко воевал наступательно, но, ведя себя осторожно, всегда находился поблизости неприятеля, переносился беспрестанно с места на место, умел разрывать силы наши, скучать нам и утомлять врожденную– нашу нетерпеливость. Проницательный и смелый, когда предвидел возможность успеха, осторожный в сомнительных обстоятельствах, он один мог избавить свое отечество». Таким образом отзываются поляки о князе Михаиле Васильевиче, который был любим русскими в высочайшей степени.

В сие несчастное для России время он один умел склонять на свою сторону победу со всеми ее последствиями; один умел возбуждать в народе любовь к отечеству, охлажденную раздорами бояр и малодушием царя Василия Ивановича. Царь не любил князя Михаила Васильевича, которого великая душа, просвещенный ум и любовь ко благу своих соотечественников возбуждали в нем опасение и зависть. Шуйский, неспособный к великим делам, но ревнивый к славе и власти, слагая всегда на других неудачи, хотел присвоить себе все успехи, хотел казаться умнее, выше всех своих бояр, отдаляя от себя людей с дарованиями, окружал престол льстецами и раболепными вельможами, которые не умели ни советовать, ни действовать, ни даже исполнять волю царскую с пользою для отечества. Князя Михаила Васильевича пригласили в Москву, отняли у него начальство над войском в той надежде, что после поражения поляков под Осиновым, взятия Можайска, Ржева и других мест легко можно будет отогнать Польского короля от Смоленска. Шуйский поручил власть над войском брату своему, князю Димитрию Ивановичу, и иностранцу Понтусу де ла Гарди, пришедшему с горстью шведов на помощь царю. Во время сих приготовлений к освобождению Смоленска умер по краткой болезни князь Михаил Васильевич Шуйский-Скопин. Иностранные писатели подозревают царя в его смерти, а народная молва, на которой основывались русские летописцы, обвиняла тетку Скопина, жену Димитрия Ивановича Шуйского[8]. Народ предвидел бедствие свое: «На Москве бысть плачь и стенание велие», сказано в летописи[9]. Предчувствие народа сбылось: высланное под Смоленск войско под начальством неискусного брата царского разбито, иностранцы изменили. Могила Скопина сокрыла счастие царя Василия Ивановича, схоронила народную к нему любовь и верность бояр. Пример неблагодарности царя к князю Михаилу Васильевичу отвратил от него все сердца. Остались одни льстецы, которые обыкновенно поклоняются не особе царя и не отечеству, а власти: они до последней минуты забавляли царя сладкими надеждами и предали в руки его врагов, когда увидели в том свои выгоды.

Здесь вовсе не место описывать все подробности различных военных и политических событий, предшествовавших свержению с престола царя Василия Ивановича. Одна из главных причин есть несчастное сражение под Клушиным, потерянное изменою шведов и неискусством князя Димитрия Ивановича, которому противопоставлен был гетман Жолкевский, отличный военачальник своего времени, прославившийся в войнах с шведами, турками и татарами. Он был искусный и тонкий дипломат и к достижению своей цели умел употребить плоды своей победы и несогласие бояр. Жолкевский в одно время сражался и вел переговоры со шведами на поле битвы под Клушиным, с русскими воеводами в Царевом-Займище и с ближними боярами во дворце царском. Следствием всех сих деятельных мер Жолкевского было свержение с престола царя Василия Ивановича, пострижение его, избрание на царство польского королевича Владислава и вступление поляков в Москву (1610 года).

Жолкевский, услышав о сиротстве Русского престола, немедленно послал гонца в Москву с уведомлением, что он идет к столице на помощь противу замыслов самозванца. Бояре ответствовали именем народа, что Москва не требует помощи, и просили гетмана не приближаться к ней. Жолкевский не послушал их и поспешал к Москве, чтобы предупредить самозванца. Но едва гетман начал строить свое войско, как полчища самозванца, а с ним полки Сапеги показались со стороны коломенской и серпуховской. Самозванец выжег и разграбил на пути своем все села и монастыри и, усилившись толпами жадных грабителей, подступил к Москве, как грозное страшилище.

Москва, находясь между двумя войсками и ожидая ежеминутно совершенного разрушения от самозванца, которого войско из одной только добычи служило под его богомерзкими знаменами, решилась войти в переговоры с гетманом Жолкевским, имевшим много приятелей в Москве и вообще уважаемым по высокому роду, званию и доблестям. Жолкевский не был из числа тех своевольных польских вельмож, которые прежде объявления войны России Польскою державой устремились с своими полками в чужую землю искать добычи и славы. Жолкевский был призван на войну законным своим государем и вел себя достойно своего сана. Он не мог прекратить грабежей и жестокостей, ибо тогдашний образ войны в самых просвещенных государствах сопряжен был со всевозможными неистовствами. К тому же войско польское, служа по заключенным договорам с правительством, при всяком удержании жалованья отказывалось повиноваться своим гетманам и тем самым всегда затрудняло военные действия, без пользы проливало кровь, опустошало землю и весьма часто теряло плоды многих побед и пожертвований. Неограниченное послушание в величайших бедствиях есть первая добродетель воина, ибо самое мужество будет бесполезным и даже иногда вредным, если не будет подчинено законам военного порядка. В тогдашнем польском войске не было послушания.

Противу Девичьего монастыря, где остановился Жолкевский, разбили палатку, в которой русские бояре князь Федор Мстиславский, князь Василий Голицын, Федор Иванович Шереметев, Данило Мерецкий и два думные дьяка начали переговоры об избрании на царство королевича Владислава. В Москве господствовали несогласия и недоумения по сему предмету. Из предположенных патриархом Гермогеном двух кандидатов к трону духовенство держало сторону Василия Голицына, а народ стоял за Михаила Федоровича Романова[10], но искусство в переговорах Жолкевского победило все трудности, и августа 17 (27 нового стиля) 1610 года подписана избирательная грамота.

Жолкевский, искренно желая окончить кровопролитие, поспешил уведомить короля Польского о благополучном окончании сего дела и старался согласить полки Ивана Сапеги к соединению с королевскими войсками. Самозванцу советовал добровольно отступиться от нелепых своих притязаний и обещал ему, если он добровольно покорится, выпросить ему во владение город Гродно или Самбор. Но все его намерения не имели успеха. Король недоволен был избранием на царство своего сына и желал сам воссесть на Русском престоле. Воины Сапеги не хотели оставить самозванца, надеясь гораздо больших выгод на его стороне, а самозванец упорно стоял при своих требованиях, кичась приверженностью войска. «Лучше буду служить у простого крестьянина, – отвечал бродяга послам Жолкевского, – нежели из рук короля ожидать куска хлеба». Современные записки утверждают, что самозванец, вероятно бы, склонился на предложения гетмана, если бы гордая и властолюбивая Марина не вмешалась в дело. Она с бешенством вбежала в комнату во время переговоров и, произнося противу короля ругательства, с насмешкою сказала: «Я также с моей стороны предлагаю королю условия: пусть король уступит царю (т. е. самозванцу) Краков, а царь отдаст королю взамен Варшаву»[11].

Жолкевский, не надеясь склонить к покорности самозванца, Марину и войско Сапеги одними переговорами, решился употребить противу них угрозы, а в случае упорства и силу оружия. Он вошел по сему предмету в сношения с русскими боярами, главами правления и, повелев укрепить Москву от нечаянного нападения, с войском своим и 15000 русских подступил к лагерю Сапеги, который также построил свои полки и приготовился к бою. Князь Мстиславский горел нетерпением ударить с русскими в упорные полчища Сапеги; но Жолкевский, желая отвратить кровопролитие и соблазн раздоров между поляками, требовал предварительных переговоров. Оба польские вождя съехались в поле, и Сапега обещал Жолкевскому употребить все свои усилия, чтобы склонить самозванца к принятию королевских предложений. Но Сапега не мог успеть в своем намерении. Самозванец, или, лучше сказать, Марина, ни за что не соглашались покориться королю и отказаться от престола. Тогда Жолкевский вознамерился напасть ночью на монастырь, в котором имели свое пребывание самозванец и Марина, взять их в плен и решительным образом кончить всю завязку. Уже гетман был недалеко от монастыря и, вероятно, без труда кончил бы свое предприятие, если б самозванец и Марина, предуведомленные одним переметчиком об угрожавшем им бедствии, не бросились на коней и с горстью казаков и с Заруцким не убежали снова в Калугу. Жолкевский, опасаясь удаляться от Москвы в столь важных обстоятельствах, не пошел за ними в погоню.

Жолкевский между тем успел в Москве во всех своих намерениях. Опасаясь влияния князя Василия Голицына и митрополита Филарета, он уговорил бояр отправить их послами к королю под Смоленск. Свергнутого с престола Шуйского под видом общей безопасности он взял под свою стражу; непослушные полки Сапеги преклонил отречься от самозванца, но, опасаясь их присутствия в Москве, отослал на зимние квартиры в землю Северскую, выплатив им часть жалованья. С боярами русскими Жолкевский жил в дружбе и согласии, угощал всех, присутствовал на русских пиршествах, наделял своих приятелей богатыми подарками и сам принимал от них в знак дружбы. Войско польское по возможности удерживал он от насилий и раздоров с жителями; посадил судей из русских и поляков для разрешения обоюдных ссор и жалоб; установил комиссию для продовольствия войска; привязал к себе стрельцов щедростью, ласковым обхождением и поручил над ними начальство польскому вельможе Гонсевскому, также человеку обходительному и щедрому. По городам Жолкевский беспрестанно рассылал своих приверженцев для склонения жителей к присяге Владиславу. Одним словом, искусный в делах Жолкевский, одаренный необыкновенною проницательностию, деятельностию, постоянством, умел пользоваться слабостями бояр, предупреждать неудовольствия народа, усмирять буйное воинство. Он в полной мере знал так называемое искусство уживаться с людьми. Даже строгий, непреклонный патриарх Гермоген, явный противник польского владычества, любил беседовать с Жолкевским, который всегда оказывал должное уважение к господствующей греко-российской вере. Если б Жолкевский долее оставался в Москве и Сигизмунд, вместо того чтобы искать для себя престола, прислал вскорости Владислава на царство, то, может быть, дела приняли бы другой оборот. Русские хотели только, чтобы Владислав непременно принял греко-российскую веру, и Жолкевский успел бы склонить к сему пятнадцатилетнего королевича. Но завистники Жолкевского и льстецы Сигизмунда уничтожили все сии предначертания: они советовали королю прежде всего покорить Смоленск, потом идти силою на Москву, возложить на себя венец Мономахов, Польше уступить богатые области, а не жертвовать сыном чуждому народу наудачу, без всякого уверения, что он останется на престоле по выходе из России польских войск. Пока Сигизмуид раздумывал и советовался с своими вельможами, обстоятельства переменились. Народ русский проснулся от тяжкого усыпления, любовь к отечеству воспылала – с тем, чтобы вовеки не угаснуть.

Жолкевский, видя невозможность поддерживать избрание Владислава без его присутствия, отправился с пленным родом Шуйских из Москвы под Смоленск, оставив начальство над войском Гонсевскому. Тщетно старался он склонить Сигизмунда к исполнению договоров, заключенных при избрании на царство королевича. Король отказывался, медлил, говоря, что прежде надобно помышлять об успокоении государства, а после уже о царствовании. Он беспрестанно повторял свои требования о сдаче Смоленска, защищаемого мужественно героем Шейным. Русские послы, находившиеся в лагере польском, а особенно князь Василий Голицын, легко проникнули замыслы короля и тайною перепиской убеждали Шеина к постоянному сопротивлению. Оскорбленное защитою Смоленска честолюбие короля излилось мщением на русских послов: он велел их под стражею отослать в Польшу. Сей первый явный шаг вероломства Сигизмундова открыл всем глаза. Чужеземное владычество надоело, и все почти правители областей тотчас начали набирать войска и сноситься между собою. К счастию России, самозванец был убит (1611 года) в это же почти время, и таким образом все предлоги к междоусобию исчезли между русскими. Вот как описывают смерть самозванца современные писатели. Спасшись от Жолкевского, он жил в Калуге с малым числом бояр русских. Стражу его составляли татары, донские и запорожские казаки под начальством запорожца Заруцкого, Злобный бродяга, подозревая Касимовского царя Урмамета в злых против себя умыслах[12], без всяких исследований решился убить его. Он позвал царя Касимовского с собою на охоту, заманил его в глухое место, лишил жизни при помощи своих приближенных Михеева и Бутурлина и бросил тело в Оку. Выбежав потом к своей свите, он объявил, что царь хотел его умертвить, но, не успев в своем намерении, бежал в Москву. Для большего правдоподобия он послал за ним в погоню. Но немногие поверили сей выдумке. Князь Петр Урусов, родом из татар, недавно принявший греко-российскую веру, который, быв прежде лично обижен самозванцем, пользовался потом большими его милостями, решился отмстить злодею за несчастного своего единоземца. Вскоре открылся к сему случай. Татары, бывшие в службе самозванца, напали нечаянно на один польский эскадрон и взяли несколько человек в плен. Самозванец, предавшийся пьянству и всем гнусным порокам, рад был случаю праздновать победу великолепным пиршеством. После обеда, разгоряченный вином, он выезжает на охоту. В лесу он останавливается с своею свитою, велит выгрузить из саней мед и вино, снова предается пьянству и вскоре теряет чувства. Тогда Урусов, сговорившись с татарами, нападает на его сообщников, разгоняет их, отсекает самозванцу голову и в мешке отправляет с гонцом в Москву. Сам Урусов, опасаясь разъяренной калужской черни и оставшихся в сем городе приверженцев бродяги, ушел в Крым.

Таким образом кончил жизнь сей гнусный обманщик, который, как грозное пламя, возник из раздоров, мятежей и борения страстей, возвысился польским оружием, исчез собственным своим ничтожеством. Он не имел никакого характера и отличался от других одною подлостью. Во всем действовала Марина, а недостойный ее муж, не радея о делах, предавался одному разврату. Смерть его была чувствительна для России, как излечение тела от вредного недуга.

Марина, оставшаяся в городе, сначала не хотела верить вести о смерти самозванца; наконец поспешила сама на место происшествия и нашла изрубленное на части и обезглавленное его тело. В отчаянии она возвращается ночью в город и с факелом в руках, растрепав волосы и нарочно разодрав одежду, устремляется в толпы народа и воинов, бросается на мечи, с пронзительным воплем требуя смерти или мщения. Заруцкий с 1500-ми казаков немедленно принял ее сторону, но не мог помочь ей. Бывшие в Калуге бояре усмирили бунт и заключили Марину в темницу.

Немцевич сообщает собственноручную записку Марины[13], писанную ею из калужской тюрьмы к Сапеге, когда он подступил к сему городу:

«Спасите, ради Бога спасите, только две недели определено мне жить на свете. Возвысьте славу свою освобождением несчастной. Бог наградит вас в вечности

Марина».

Сапега не мог спасти ее, опасаясь употреблять насильственные средства, чтобы не раздражить бояр, благосклонных Владиславу, они объявили, что поступят с Мариною, как будет повелено правительством.

Между тем началась в России ужасная борьба за свободу отечества. Кто не знает всех обстоятельств сего великого подвига, покрывшего Россию неувядаемыми лаврами? Великие имена Пожарского и Минина не в одной России произносятся с благоговением.

Настала минута избавления отечества. Милые для русского сердца звуки «Святая Русь, мать Россия» повторялись со всех сторон и возбуждали все состояния к пожертвованиям крови и имущества. Все восстало для избавления общей матери, православной церкви. Напрасно некоторые писатели черными красками описывают народный характер в царствование Годунова и междоусобий. Правда, много было измены и злодеяний, но в горестные минуты народных бедствий и безначалия одни только злые появляются на поприще и свирепствуют. Смиренные, добрые граждане или молчат, или, увлекаясь кознями, скрывающимися под личиною общего блага, действуют противу своих чувств и образа мыслей, или погибают от извергов. Где же нет злых! Русский народ и в то время был добр, великодушен, мужествен; но он, как паства без пастыря, блуждал, удалялся с истинного пути, гонимый и терзаемый лютыми зверями. Тщетно Шуйский и после него слабые или недостойные бояре искали помощи чужеземной; для восстановления упадающей России хотели руководствоваться испытанною мудростию иноплеменных: сила России, ее совет находился в ней самой, в русских сердцах. Пожарский и Минин знали эту истину – и спасли отечество.

Буйный Заруцкий хотел возвыситься на развалинах ниспровергнутого благоустройства, тогда как все отдельные вожди, забыв прежние вражды, соединились под одною хоругвию отечества. Князь Димитрий Трубецкой, недруг Пожарского, добровольно подчинился ему; но Заруцкий с татарами, запорожцами и беглыми казаками свирепствовал вокруг Москвы. Наконец, угрожаемый погибелью, он бежал в Украину, освободив на пути Марину, которая, переходя из темницы в темницу, томилась в Коломне. С малым числом своих сообщников он устремился в другой конец России, в Астрахань, и повлек с собою и сына Марины Ивана. Все добрые казаки отступились от него, как скоро увидели его измену. Кручина Внуков пришел с атаманами и старшинами к князю Д. М. Пожарскому, находившемуся тогда в Ростове, и объявил желание войска служить под знаменами избавителя. Заруцкий, разорив Коломну, опустошив Рязанскую область, украинские города и устрашась посланных за ним в погоню воевод, разбил на пути некоторые слабые отряды и, прошедши степи, переправился чрез Дон – бежал в Астрахань.

Он легко овладел Астраханью. Воеводу тамошнего, князя Ивана Дмитриевича Хворостинина, казнил и жителей города угнетал налогами, поборами и предавал смерти по малейшим подозрениям. Польские писатели утверждают, будто бы Заруцкий женился на Марине, сына ее Ивана называл царем, а себя правителем государства. Он целую зиму провел в Астрахани, а высланные противу него царем Михаилом Феодоровичем бояре князь Иван Никитич Одоевский, окольничий Семен Васильевич Головин и дьяк Василий Юдин оставались в Казани. Устроив войско, воеводы двинулись к Тереку, выслав под Астрахань Василия Хлопкова с отрядом. По приближении избавителей астраханцы соединились с ними и принудили Заруцкого бежать с Мариною и ее сыном в степи на Яик (Урал). Вскоре князь Одоевский очистил Астрахань и всю низовую сторону от разбойников, а для истребления Заруцкого и его шайки послал сильный отряд, который долго боролся с ним в непроходимых степях, наконец нагнал его, осадил на одном острове реки Яика и принудил отдаться в плен с Мариною и ее сыном. Все писатели согласны, что Заруцкий, отосланный в Москву, погиб там мучительною смертью, а о смерти Марины и ее сына многие показания несогласны. Немцевич[14] говорит, что Марину утопили тут же в реке Яике (1613 г.), а сына ее удушили. В «Летописи о многих мятежах»[15] сказано, что Марина умерла в Москве, а сына ее повесили вместе с изменником Федькою Андроновым[16].

Итак, одна смерть прекратила гордые замыслы Марины, для которых она жертвовала всем: отечеством, ближними, кровными и даже женским стыдом. Неудивительно, что она могла питать высокие надежды, когда была подкрепляема польскими вельможами и воинством; но почти непонятно, как она решилась остаться в России после освобождения из Коломны и почему не возвратилась в Польшу чрез Украину. Вероятно, ложный стыд показаться в Польше в унижении удерживал ее при Заруцком, который, без сомнения, представлял ей течение дел в превратном виде. Гордость ее, высокомерие, пронырливость, разврат возбуждают омерзение, но необыкновенное красноречие, вовсе не женское бесстрашие, ничем непреклонная твердость, или, лучше сказать, упрямство, приводят в удивление. История представляет немного женских характеров, подобных Марине: природа производит их столь же редко, как грозные, опустошительные явления в физическом мире. Жизнь и смерть Марины подтверждают великую истину, что порочная душа, гоняясь за призраками счастия, не найдет никогда того спокойствия, того истинного благополучия, которые принадлежат одним только благодетелям человечества. Самое возвышение порока служит к торжеству добродетели, ибо провидение для того возносит его, чтобы в полноте обнаружить его гнусность и показать резкие противоположности с истинным величием. Лесть современников истлеет под спудом событий, и одна истина, перейдя сокровенными путями К потомству, обнаружит коварство и себялюбие, которые пред современниками прикрывались завесою добродетели.