Падение Вендена

С восхождением солнца ротмистры по повелению Магнуса собрались в жилище пастора Шреффера. Не было согласия в Совете. «Государь! – сказал неустрашимый и великодушный рыцарь Генрих Бойсман, комендант замка, – ты получил королевское звание от Иоанна, ты можешь повиноваться ему по своему произволу. Но мы добровольно признали тебя королем Ливонии в надежде, что наше отечество безопасно будет от нашествия сильных врагов наших, москвитян, и что ты доблестию своею исцелишь язвы Ливонии. Что же вышло? Иоанн только словом отдал тебе Ливонию, чтобы именем короля и надеждою самостоятельности народа вовлечь его в сети. Царь жестоко наказывает тех, которые верят искренности его обещаний, и предает смерти жителей и воинов, покоряющихся и покоряющих земли и города твоему имени. В Вольмаре и других местах казнили рыцарей за то, что они служат тебе верно. Чего же нам ожидать? Если мы так несчастны, что ныне не можем сами собою отразить врага, некогда смиряемого войском меченосного Ордена, нам подают руку помощи Польша и Швеция: будем лучше шведскими или польскими подданными, но не рабами Иоанна. Нам памятна участь Новагорода, истребленного вконец за мнимую вину своего пастыря. Придет это и на Ливонию. Государь! если тебе угодно идти к Иоанну, мы объявляем себя независимыми и признаем того нашим властелином, кто защитит нас от Иоанна. Не почитай нас изменниками, государь! Не мы тебя оставляем, ты хочешь нас покинуть». – «Благородные воины, и ты, мой верный Бойсман! – отвечал Магнус, – нет, никогда я не назову вас изменниками, ибо тысячу раз был свидетелем и вашего мужества и вашего прямодушия. Не требую от вас, чтоб вы шли вместе со мною и покорились Иоанну. Я нахожусь в другом положении: я зять его, вассал по данной мною присяге, и должен быть покорным ему, не имея силы поддержать прав своих на корону ливонскую. Но можете ли вы, в числе трехсот человек, защищаться противу 80 000 воинов мужественных и послушных своему царю? Бойсман! обдумай хорошенько. Эти крепкие стены не защитят вас: они рассыплются от грома русских пушек – и тогда что станется с вами?» – «Тогда умрем!» – воскликнули рыцари. «Бесполезною смертию, – возразил Магнус. – Жизнь ваша нужна для славы и блага вашего отечества; она драгоценна мне, умеющему ценить ваши доблести. Послушайте моего совета: отдайте город и замок Иоанну, с тем условием, чтоб он позволил вам удалиться свободно в Ригу. Если ж там вы не найдете убежища: мой Эзель – ваш удел. Брат мой, Фридерик, не оставит вас; вот вам от меня грамота к нему, а у Иоанна я буду вашим ходатаем». – «Мы благодарим тебя, государь, за добрый твой совет и за добрые твои желания, – сказал Бойсман, – но не слишком ли рано сдавать крепчайший замок Ливонии? Пока мужество и сила русских будут сокрушаться о твердые наши стены, польский король может подоспеть к нам на помощь. Вчера вещун Марко вручил мне окружную грамоту ко всем ливонцам, подписанную князем Курбским. Вот она!» Бойсман вынул письмо и прочел: «Храбрые ливонцы! Верьте мне, воину поседелому в бранях, истощившему здравие на службе цари московского и испытавшему всю его неблагодарность за мою верность и преданность. Никогда Иоанн не восстановит вашей народной независимости, никогда герцог Магнус не будет королем ливонским! Вас ждет участь царства Казанского, участь Новагорода! Вы будете его подданными и будете разделять с другими бедствия от буйных порывов его гнева. Мужайтесь и держитесь крепко в ваших замках: Стефан Баторий[15], король польский, сжалился над вашею участью и уже собрал силы, чтобы освободить вас от притеснителя. Он предоставит вам на волю или служить Магнусу, которого он чтит, или на старинных своих правах соединиться с Польшею. Как русский, я желал бы, чтоб вы принадлежали России, но, как человек, не желаю, чтоб это было во время Иоанна. Я слишком хорошо знаю его. Князь Курбский, воевода польских королевских войск». Все молчали, и наконец Магнус сказал: «Еще Баторий собирает войско, а Иоанн уже под стенами замка. Для вас и для себя я решился идти к нему…» Вдруг раздались звуки труб за воротами замка. С поспешностью вошел в Совет воин и сказал: «Посланный царя московского, желает говорить с королем и дожидается у подъемного моста». – «Мы пойдем к нему навстречу, – сказал Магнус. – Господа, пожалуйте за мною». Ротмистры последовали за Магнусом, вышли за ворота и остановились на берегу рва. Русский посланец сказал: «Иоанн-царь, самодержец Российский и всех северных стран повелитель, государь законный Ливонии, подвластный единому богу, повелевает голдовнику своему, Магнусу, немедленно явиться в стан русский со всеми своими воинами и сдать крепость и город. Милость и прощение покорным, кара ослушникам!» Магнус хотел говорить, но русский воин не дожидался ответа, повернул лошадь и поскакал в стан.

Тихими шагами, в задумчивости возвратился Магнус в замок. Оседланные кони уже стояли среди двора, и голштинская дружина его, состоявшая из двадцати пяти немецких дворян, под начальством Дольста, в блестящем вооружении ожидала приказаний своего повелителя. Голштинцы решились сопутствовать брату своего короля и разделить с ним его участь. «Бойсман, – сказал Магнус, – и вы, благородные рыцари, скажите мне, на что вы решились: сдать замок или защищаться в нем, полагаясь на слова Курбского?» – «Не верю словам изменника», – сказал престарелый рыцарь Горн. Бойсман и другие рыцари молчали, и наконец комендант сказал: «Отдадим замок, если Иоанн отпустит нас свободно, с оружием, не повелевая являться в своем стане». – «Итак, простите, верные мои друзья, – сказал Магнус и обнял по очереди всех ротмистров. – Никогда не забуду вашего усердия к моей службе». Слезы текли из глаз Магнуса. «А ты, друг и духовный отец мой, – примолвил он, обращаясь к пастору Шрафферу, – верь, что я употреблю все мои старания, чтоб примирить тебя с Иоанном. Бойсман, не отпустите ли со мною русского заложника?» – «Нет, государь, – отвечал комендант, – пусть он останется у нас; судьба его должна зависеть от поступков его государя с тобою: мы еще не пленники». – «Итак, простите!» – сказал Магнус со вздохом, сел на коня и выехал за ворота. Рыцари печально провожали его до подъемного моста и, проливая слезы, простились с бывшим своим королем.

Лишь только в русском лагере завидели пыль со стороны замка, все войско пришло в движение: полки выстроились на своих местах. Явился пред войском Иоанн в златой одежде, в златоверхой остроконечной шапке, унизанной драгоценными камнями; на груди его висела алмазная цепь с двуглавным орлом, искусно вылитым из золота, с знамением водворителя христианства в России, первозванного апостола Андрея[16]. Царь в правой руке держал скипетр России, левою управлял вороным конем, который гордо сгибал выю и бил сильно копытами в землю. Конский прибор и чепрак унизаны были жемчугом и яхонтами; седло оковано червонным золотом и изукрашено изумрудами. За ним следовала толпа оруженосцев, рынд, бояр и царедворцев в блестящих доспехах и в златотканых одеждах; сто конных стрельцов следовали за ним в тесных рядах. Царь в блеске величия казался каким-то высшим существом; тысячи с раболепством взирали на него и ожидали одного его мановения, чтоб принесть ему в жертву жизнь свою. С появлением царя раздались радостные клики в войске, заиграли на трубах, ударили в бубны. Иоанн проехал по рядам Большого полка, приветствовал воинство и остановился посредине: все войско стояло в боевом порядке; на необъятном пространстве кругом города расположены были конные и пешие дружины; между лесом копий и бердышей блестели на солнце доспехи начальников; приставы скакали на конях, передавая полкам повеления. Жители города и защитники замка в безмолвии стояли на стенах, взирая с ужасом на сие величественное зрелище и ожидая разрешения своей участи.

Медленно ехал Магнус, и верные его рыцари следовали за ним печально, опустив копья, как на погребальном шествии. Увидев Иоанна, Магнус сошел с коня, велел дружине своей спешиться; приблизился к царю с потупленною головою и пал перед ним на колена. «Государь могущественный, отец мой милостивый! – воскликнул Магнус, простерши руки к Иоанну. – Внемли твоему вассалу и помилуй сына царского! Без вины виноват перед тобою. Ты мне дал королевство, и я думал, что исполняю волю твою, забирая города и земли на мое королевское имя. Слуги мои не везде меня понимали, часто ослушивались и противились твоим воеводам. Но вот я сам у ног твоих и склоняю в прах повинную голову. Город и замок готовы отдаться тебе: только немецкие дворяне просят твоей милости, чтоб ты отпустил их с оружием на волю». Вельможи с любопытством смотрели на Иоанна. Он не нахмурил бровей, не гневался и, взглянув с презрением на Магнуса, сказал: «Глупец! ты мечтал похитить королевство происками и обманом, забыв об отце своем и благодетеле. Ты пришел ко мне нищий: я принял тебя в мое семейство, одел, обул, женил на моей племяннице, наделил казною и городами, а ты за мое добро изменил мне. Все открылось: ты хотел быть слугою польским; но господь милосердый сохранил меня и предает тебя в мои руки. Да совершится над тобою суд божий и наше царское правосудие. Я возьму свое, а тебя оставлю пресмыкаться в ничтожестве. С твоими немцами не имею нужды входить в условия: они должны пасть к ногам моим и ожидать – что мне заблагорассудится сделать с ними. Теперь скажи, знаешь ли ты этого человека?» Магнус поднял глаза, и вещун Марко стоял перед ним. «Я только сегодня ночью узнал его, – отвечал Магнус, – он явился в замок с письмами ко мне от герцога курляндского, а к рыцарям принес окружную грамоту от изменника твоего, князя Курбского, который обещал им польскую помощь и увещевал защищаться противу тебя. Что я был противного мнения, доказывается тем, что я не с мечом противу тебя, а с просьбою у ног твоих!» – «Люблю правду», – сказал царь. «Ты, Марко, – примолвил он, – ты нашел, чего искал; здесь будет конец твоим козням! Борис, отведи его к моей палатке, я сам допрошу его».

Когда сие происходило в поле, Клавдиус фон Юргенсбург, начальник города, знаменитый родом и воинскими доблестями, стоял на стене, окруженный отличнейшим дворянством. Зрелище уничижения бывшего короля ливонского и торжество врага Ливонии, царя русского, воспламенили гордую душу его гневом и местью. В порыве буйства он выхватил зажженный фитиль из рук пушкаря, приложил голову к дулу орудия и, увидев, что оно направлено на самое место унизительного явления, приложил огонь к затравке и выстрелил, воскликнув: «Гибните!» Ядро упало в нескольких шагах от царя и засыпало его землею. «Измена! – сказал Иоанн гневно, но без изъявления боязни. – Вельский, обезоружь предателя и его клевретов и содержи их под крепкою стражею. Они не стоят моего гнева. Салтыков, ты с Передовым полком ступай в город, возьми его на копье и накажи примерно цареубийц. Голицын, ты скажи немцам в замке, что я освобождаю их от казни, ожидающей город, если они без всяких условий предадутся мне и отдадут крепость невредимою; если же нет, горе им!» Царь с царедворцами возвратился в свою палатку и спокойно ожидал исполнения своих приказаний.

Подобно океану, прервавшему преграду, устремилось русское войско в город. Мужественно защищали вход жители и малое число воинов; но в одно мгновение ворота были выломлены, пушки взяты, защитники изрублены. Тесно было на улицах от русских дружин. Немцев преследовали повсюду и, догнав, истребляли до единого. Не было пощады ни полу, ни летам: воины русские ворвались в домы и умерщвляли всех без помилования. Не трогали их ни мольбы старца, ни вопли слабых жен, ни пронзительные крики младенцев. Русские карали в жителях Вендена цареубийц, и голос человечества замолк в сердцах. Крик, стоны, звук оружия и выстрелы потрясали воздух. Кровью обрызганы были стены домов; по улицам с трудом можно было пробираться по трупам. Часть жителей успела, однако ж, спастись чрез другие ворота в замок. Клавдиус фон Юргенсбург, несчастная причина сего мщения, погиб, защищая слабых жен и детей, искавших спасения в ратуше. Голову его водрузили на копье и выставили на крыльце.

В одно время прискакали к Иоанну приставы из Передового полка и от князя Голицына. Первый известил, что кара Вендена исполнилась и что Салтыков ранен. Второй объявил, что немцы отвергнули предложение к сдаче замка и сели в нем насмерть. «Поздравь Салтыкова с моею милостью», – сказал Иоанн приставу Передового полка. Посланному Голицына царь сказал: «Вели, чтоб князь подвел все пороха, размозжил замок до основания и карал упорных». Иоанн велел между тем привесть к себе Марко. «Уличенный изменник, ты одним чистосердечным раскаянием можешь смягчить заслуженную казнь, – сказал царь, – отвечай по истине, как перед богом». Марко положил руку на сердце, низко поклонился и молчал. «Из какого ты рода и племени? – спросил Иоанн, – по какому случаю научился многим языкам и принялся за ремесло вещуна? Я хочу знать это». – «Я происхожу от первосвященника древнего чудского бога Юмалы[17], – сказал Марко. – Когда немцы покорили страну нашу и ввели веру христианскую, предки мои, подобно всем княжеским родам нашего племени, сделались рабами пришельцев вместе с простолюдинами. В нашем роде сохранилась тайна жрецов – читать письмена рунические и по течению звезд предсказывать будущее. Все мои предки до меня слыли волхвами в народе, и я, последний и беспотомный в нашем роде, следовал их примеру. Селение близ Колывани, в котором я родился, принадлежало барону Штейнгерцу. Тяжела была рука его над подданными. Выезжая на охоту, он заставлял нас, вместо собак, сгонять дичь с утра до ночи; в будни и праздники тяготил работою и обходился с нами как с презренными животными. Я более других испытал его жестокость. В исступлении гнева он проколол копьем отца моего; хворую мать мою выгнал из селения по миру, как неспособную к работе, а у меня отнял невесту и закабалил меня на работу иноземным кораблестроителям в Колывани. Я бежал в Гамбург, служил честно у купца 20 лет и был его приказчиком в Москве; научился немецкому и русскому языку как своему природному, жил в довольстве, но не был счастлив. Несчастье моего рода и отечества тяготило мою душу. По смерти купца, моего благодетеля, я возвратился на родину, где забыли обо мне, поселился на городской земле и объявил себя вещуном, чтобы иметь повсюду вход и доверенность. Цель моей жизни и все мои дела и намерения – мщение. Собирая золото, я расточал его, чтобы возбуждать мятежи противу притеснителей моей родины и служил всем, кто только вступал в Ливонию вооруженною рукой. Я привел войско твое в землю Чудскую на погибель рыцарей; я внушил Магнусу чрез обманутого мною Шреффера, его любимца, мысль воспротивиться тебе, зная, что сим подвергну целую страну твоему мщению, я возбудил Курбского ободрить рыцарей в дерзком их намерении. Теперь я доволен: я довольно жил для мщения и не боюсь смерти: не имею нужды лгать перед тобою, ибо знаю, что ложью не спасу себя». – «Марко, – сказал Иоанн, – ты адский дух, а не человек; но ты обманщик, а не предсказатель будущего. Ты думаешь, что жизнь твоя должна кончиться от праведного моего гнева за измену твою, но ты ошибся. Живи: ты еще нужен мне, как ад и железо для исцеления недугов. Наложите на него цепи и отведите его с глаз моих».

Страшно загремели орудия, устремленные на древние стены Венденского замка. От каждого выстрела рассыпались камни и сокрушались башни. Защитники замка сильны были мужеством, но слабы средствами: едва несколько орудий ответствовали с бойниц на ужасный рев с поля, потрясавший воздух и землю. Участь жителей города погасила в сердцах рыцарей надежду на пощаду. Бойсман велел внесть бочки с порохом в сени, собрал в большую залу всех рыцарей и всех жителей Вендена, укрывшихся в замке, и сказал: «Все свершилось! нам ничего не остается, кроме выбора смерти. Стены наши сокрушились, воинство русское немедленно вломится в замок. Должно или умереть от мечей русских, или славною смертию оставить по себе память. Я решился дожидаться здесь приступа, подорвать порохом эту часть замка и погибнуть, нанеся гибель врагам нашим. Кто хочет умереть со мною, тот оставайся здесь; кто надеется спастись, не удерживаю!» – «Мы все умрем с тобою!» – воскликнули со всех сторон. Отцы и матери благословляли своих детей, держа их в своих объятиях; друзья и знакомые умилительно прощались. Вдруг явился слуга церкви, пастырь, украшенный сединами, в полном облачении, со знамением Спасителя. Все присутствовавшие упали на колена; пастырь прочел громогласно молитву и начал говорить проповедь о ничтожестве жизни земной, о непреложности будущей. Слушатели внимали ему с умилением. В это время раздались воинские клики и уже русские воины были на проломе. Быстро устремились они чрез двор к главному зданию, где видели людей в окнах, и в это ужасное мгновение Бойсман взял горящий светильник, приблизился твердыми шагами к окну и зажег фитиль, проведенный к нижнему жилью, где сложен был порох. Благочестивый пастырь прочитал молитву по усопшим и едва успел промолвить: «Отче, в руце Твои отдаю дух мой!» – вдруг здание потряслось, земля расступилась, стены лопнули, и обломки с ужасным громом и треском взлетели на воздух в дыме и прахе, с грудами изувеченных тел. Полки русские остановились; выстрелы умолкли, вопли прекратились.

Элеонора слышала речь Бойсмана и поспешила к отцу своему, который, запершись в своей комнате, собирал важные бумаги Магнусовы. Она не сказала ему об ужасном решении отчаянного коменданта; но, бросаясь на колена, просила освободить русского узника. В недоумении о своей участи Владимир слышал стрельбу, внимал вопли победителей и погибающих и ждал конца, помышляя единственно о своей возлюбленной и о славе России. Вдруг дверь его темницы отворилась, и Элеонора бросилась в его объятия. «Отец мой, – сказала она, – вот мой возлюбленный, тот, которому я отдала мое сердце. Я молчала перед тобою, ибо не знала – увижусь ли с ним; теперь судьба соединила нас на краю гроба». – «Русский, – сказал Шреффер, – ты дорог мне любовью моей дочери и своим постоянством. Возьми этот меч и ступай к своим; они уже приближаются к стенам. Оставь нас, мы обречены на смерть». – «Нет, я не оставлю вас, – сказал Владимир, – и если не защищу, то умру вместе с вами». В это мгновение башня потряслась на основании, воздух помрачился, и страшный гром оглушил Владимира и отца Элеоноры. Она упала на колена и пламенно молилась. С удивлением и ужасом услышал Владимир и несчастный старец рассказ Элеоноры о подвиге Бойсмана, и Владимир вместе с ними почтил память героев слезами сострадания. «Потомство, всегда благодарное и правосудное, – сказал Владимир, – вознаградит славою великое дело и почтит память храбрых благословением».

Между тем русские воины, ворвавшиеся в замок, пришли в себя от первого впечатления, произведенного взрывом и геройством осажденных. Князь Голицын велел щадить оставшихся; но разъяренные воины умерщвляли упорных, которые скрылись в подземельях и мужественно защищались. Толпа свирепых татар, бывших в войске Иоанна, вломилась в башню, где находился Владимир: дикари неистово бросились в двери, увидев прекрасную девицу. Голос Владимира остановил их, а меч удержал от дерзких покушений. Он велел проводить себя к князю Голицыну.

Смерть пощадила Бойсмана: изможденный, он лежал на мураве и с отчаянием в душе взирал на развалины, которые отринули его из своего лона – во власть врагам. Голицын с уважением велел поднять героя и на носилках из копий отправил к Иоанну вместе с другими пленниками, поручив Владимиру начальство над стражею.

Иоанн видел с возвышения грозное явление, но не знал причины. Думая, что Марко участвовал в тайнах защитников замка[18], он велел его привести к себе. Но он уже перестал жить. Скоропостижная смерть разлучила его со светом. Лекарь объявил, что на лице умершего заметил признаки сильного яда. Несчастный сам наказал себя за свои злодеяния. Иоанн велел бросить в реку безобразное его тело.

Царь любил Владимира как храброго воина и родственника любимца своего, Бориса Годунова; он обрадовался его избавлению из плена. Владимир рассказал царю о геройском подвиге защитников замка, указал на Бойсмана, их начальника, и, упав к ногам царским, молил его о помиловании Шреффера и его дочери. «Да будет так, – сказал Иоанн тихим голосом, – в сей день довольно пролито крови, а дерзкие враги мои с ужасом услышат о каре Вендена». Царь хотел видеть Бойсмана; воины принесли его окровавленного и положили у ног Иоанна. Долго смотрел он на обезображенные черты героя и наконец сказал: «Дорого бы я дал, чтобы иметь более таких слуг; но ты безумно поступил, Бойсман, предпочитая смерть покорности царю русскому. Не на себя вы держали замок, и чем пресмыкаться у ног шведов или поляков, лучше бы вам просить у меня восстановления прав своих. Не вы мне, а я вам нужен». – «Я служил верно королю ливонскому, – сказал Бойсман слабым голосом, – но ни пред кем не пресмыкался: я рыцарь и только израненный, лишенный сил могу валяться в ногах чужеплеменного государя. Великодушие твое в Вендене мы видели с башен замка и решились смертью избавиться стыда и мщения. Суди меня и карай, но помни, что есть Высший Судия, который наблюдает и дела сильного, и страдания слабого». – «Отнесите его к другим пленникам!» – сказал Иоанн. Печаль омрачила лицо его. Бойсман умер на руках русских воинов. Последние слова его были: «Бог!.. Ливония!»

Царь возненавидел пребывание в Вендене: кровопролитие утомило его грозную душу. Угостив великолепным пиршеством воевод русских и знатных литовских пленников, он отпустил их домой, поручил войско воеводам: князю Тверскому Симеону, князьям Ивану Шуйскому и Василью Сицкому и с торжеством отправился в Юрьев, окруженный боярами, царедворцами и телохранителями. Магнуса везли за царскими обозами как пленника, а знатных его дворян гнали как стадо. В числе пленных была Элеонора с отцом своим; о них имел попечение Владимир, сопровождавший царя в звании второго оруженосца. Никто не мог проникнуть тайной думы Иоанна, и многие мыслили, что он казнит Магнуса за измену и ослушание. В Юрьеве решилась его участь. Иоанн, в присутствии всех знатных ливонцен, покорных русской власти, велел призвать к себе Магнуса, который явился к нему как жертва. «Забываю все, – сказал Иоанн, к удивлению всех присутствовавших, – дарую тебе и твоим людям жизнь и свободу: тебе назначаю Обернален с городами в удел, пока оружие решит спор наш с шведами и поляками о обладании Ливонии. Но помни, Магнус, что дело мастера боится и что я могу так же легко сокрушить, как и сотворить. Сиди смирно и не слушай никого: мои приказания да будут твоими советниками. Иди с миром!» Магнус преклонил колена и со слезами благодарил Иоанна, который, будучи всегда грозным, умел иногда быть и великодушным. «Я вижу твою тоску, юноша, – сказал Иоанн Владимиру. – Царское слово излечит недуг сердца: за верную твою службу награждаю тебя прекрасною женою и властью моею разрешаю брак с иноверкою. Отец ее провинился предо мною, но сей день есть день милости и прощения. Он не будет более при Магнусе, чтобы не смущал слабой души его советами ложными. В Москве я устрою судьбу его: он будет полезен мне в делах с чужеземцами. Ступай в Москву с новою твоею семьей: так я хочу!»

Сноски