ГОЛГОФА. Показания выжившего

ГЛАВА 1. «ГРЯЗЬ»

Красноярск-26, зона «Бета-7».

14 сентября 2036 года.

08:47.

Туман не рассеивался даже в полдень. Дмитрий Волков знал это уже два года: над котлованом висело молочное марево, которое не разгонял ни ветер, ни редкое солнце, прорывавшееся сквозь слои пепла и мицелиальной пыли. Туман имел запах. Не тот чистый, утренний запах таежного тумана, который он помнил из детства, когда отец возил его на рыбалку под Енисейск. Здесь пахло уксусом, ацетоном и чем-то сладковато-гнилостным – как если бы мясо, оставленное на жаре, начали мариновать в химическом реактиве.

Он стоял на краю бетонной плиты, которая когда-то была частью перекрытия подземного хранилища. Плита треснула, и из трещин сочилась черная маслянистая жидкость, пузырящаяся медленно, как кипящая смола. Пузырьки лопались с низким, почти инфразвуковым хлопком, который Дмитрий чувствовал не ушами, а грудной клеткой – каждый раз, когда лопалась очередная порция газа, ребра отзывались тупой вибрацией.

Комбинезон «Скат-4» давно уже не был герметичным. Левое плечо он замотал синей изолентой еще в марте, когда порвал ткань об арматуру, торчащую из плиты. Изолента пропиталась потом, смешанным с технической смазкой, и теперь от него самого пахло так же, как от котлована, – только слабее, с примесью табачного перегара и несвежего белья. Респиратор с треснутым фильтром висел на шее – он надевал его только когда ветер дул с востока, со стороны открытых испарителей. Сейчас ветра не было, и Дмитрий экономил картридж. Поставки фильтров прекратились еще в августе, и каждый новый приходилось выменивать у военных на спирт или патроны. У него оставалось два. Один он держал в рюкзаке, второй – в фильтре, который уже не держал герметичность.

Рука в перчатке дрожала, когда он опускал штангу-пробоотборник в жижу. Штанга была самодельной – телескопическая алюминиевая трубка, на конце которой он закрепил стеклянную ампулу с притертой пробкой. В лаборатории, где он когда-то работал, для проб использовали автоматические пробоотборники с титановыми иглами и кварцевыми колбами. Теперь – стекло, изолента и надежда, что ампула не лопнет раньше времени.

Она не лопнула. Черная субстанция медленно заполнила полость, вытесняя воздух. Дмитрий смотрел, как уровень поднимается, и считал секунды. На сорок седьмой секунде ампула наполнилась до краев. Он вытащил штангу, стараясь не касаться края трещины, где жижа была особенно активной – там пузырьки лопались чаще, и иногда из глубины доносился звук, похожий на чавканье.

– Третья проба, – сказал он в рацию, хотя никто не просил его комментировать. Просто звук собственного голоса помогал не сойти с ума.

– Вязкость выше эталонной на четырнадцать процентов. Визуально – гомогенная масса черного цвета, включения отсутствуют. Температура тридцать два по Цельсию, что на шесть выше фоновой.

Рация ответила шипением и редкими обрывками чужой речи. Диспетчер на базе, скорее всего, слушал музыку или спал. За два года Дмитрий ни разу не видел его лица, только слышал сонный, равнодушный голос, который давал команды «взять пробу», «переместиться в сектор Д-4», «вернуться на базу». Иногда диспетчер называл его «Санитар-три», иногда – «Волков», иногда просто молчал, и Дмитрий работал в полной тишине, нарушаемой только хлопками пузырьков и скрипом бетона под ногами.

Он записал показания на пластиковую дощечку маркером. Электроника здесь дохла через час – даже самые защищенные планшеты покрывались черной плесенью, которая проедала микросхемы за сутки. Дмитрий научился работать по старинке: карандаш, бумага, маркер на пластике. Бумага, впрочем, тоже долго не жила – она либо отсыревала до состояния каши, либо покрывалась пятнами грибка, который проедал целлюлозу за неделю. Поэтому он использовал ламинированные карточки, которые протирал спиртом после каждой смены.

Спирт. Еще одна валюта. Он получал пол-литра в неделю «для технических нужд» и использовал его для дезинфекции рук, инструментов и иногда – для внутреннего применения, когда трясло так, что зубы начинали выстукивать дробь. Сейчас он не пил уже трое суток – экономил.

Он встряхнул штангу, чтобы стеклянная ампула отделилась от держателя, и вдруг почувствовал вибрацию. Не ту, обычную, когда штанга касается дна трещины. Другую – тонкую, высокочастотную, которая шла от жидкости вверх по алюминиевой трубке и отдавалась в пальцах. Ампула начала нагреваться. Он видел, как внутри черной массы появились пузырьки – не те, медленные, которые поднимались из глубины котлована, а быстрые, мелкие, которые рождались прямо в стекле, будто жидкость закипала.

– Твою мать, – выдохнул Дмитрий.

Он хотел бросить штангу, но не успел. Ампула треснула изнутри. Не разлетелась осколками – просто по стеклу побежала тонкая паутина трещин, и черная субстанция выплеснулась на его правую перчатку.

Жидкость была горячей. Не просто теплой – обжигающей. Дмитрий почувствовал это даже сквозь резину, которая мгновенно начала менять структуру: из эластичной, гибкой она стала липкой, а затем начала плавиться. Резина не горела – она превращалась в нечто похожее на расплавленный сыр, который тянулся нитями, обнажая кожу под ней.

– А-а-а! – он бросил штангу, отшатнулся, споткнулся о край плиты и упал на колени. Острые края бетона впились в коленные чашечки даже сквозь комбинезон.

Перчатка превратилась в черную слизь. Он дернул руку, пытаясь стряхнуть ее, но резина уже спеклась с кожей, образуя единую корку. Тогда он рванул перчатку зубами, разрывая остатки материала у запястья, и стащил ее вместе с кусками собственной кожи.

Рука под перчаткой выглядела так, как будто ее окунули в кипящее масло. Ладонь была красной, вздувшейся, с крупными волдырями, которые на глазах наполнялись прозрачной жидкостью. Но страшнее волдырей была сетка черных вен, которая начала проступать из глубины тканей. Она росла прямо на глазах: от основания пальцев к запястью, от запястья к предплечью, тонкие, как паутина, линии, которые пульсировали в такт сердцебиению.

– Сука, сука, сука, – бормотал Дмитрий, выхватывая из кармана на поясе флягу.

Фляга была алюминиевая, мнутая, с выцветшей надписью «Технический спирт. Огнеопасно». Он сорвал крышку зубами и вылил содержимое на ладонь.

Боль была такой, что он перестал слышать себя. Мир сузился до точки – до ладони, которая горела так, будто он сунул ее в горн. Спирт испарялся, смешиваясь с сукровицей, и запах стал невыносимым: спиртовой, сладковато-гнилостный, с примесью жженой резины и еще чего-то – химического, острого, от которого слезились глаза.

Черная сетка не исчезла. Она потускнела, перестала пульсировать, но осталась под кожей, как татуировка, сделанная грязной иглой. Волдыри опали, превратившись в мокнущие язвы, по краям которых кожа начала отслаиваться лоскутами.

Дмитрий закусил ремень комбинезона, чтобы не кричать. Он знал, что крик привлечет внимание, а внимание – это вопросы, а вопросы – это проверка, а проверка – это карантин, а карантин – это неделя в подвале базы, где он будет сидеть без спирта, без сигарет, без света, и слушать, как стены шепчут. Он уже проходил это после первого контакта с Сепсисом, полтора года назад. Тогда черные вены дошли до локтя, и военные кололи ему какую-то дрянь в вену, от которой три дня хотелось вырвать себе глаза, чтобы не видеть галлюцинации.

Сейчас вены остановились чуть ниже локтевого сгиба. Он перевел дыхание, выплюнул ремень и услышал, как рация ожила.

– Санитар-три, у тебя там взрыв? Отвечай.

Голос диспетчера был все таким же сонным, равнодушным, но Дмитрию показалось, что в нем проскользнуло что-то похожее на интерес.

– Выброс биомассы, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Проба номер семьсот двенадцать сдохла. У меня контакт с открытым участком.

Пауза. Диспетчер что-то щелкал на пульте, переключал каналы.

– Протокол «Ковчег». Возвращайся в лазарет. Группа захвата уже выехала.

– Какая на хер группа захвата? – Дмитрий оглянулся на ржавую тележку, где лежали остальные пробы в термоконтейнере. – Я просто пробу взял, она выплюнулась. Техника безопасности…

– Не ссы, санитар, – голос диспетчера стал жестче, но в нем появилась нотка, которую Дмитрий не слышал за два года. Почти уважение. Или зависть. – Тебя повышают.

– Повышают? – он посмотрел на свою руку. Кожа на пальцах начала менять цвет – от красного к серому, от серого к черному по краям ногтей. Ногти сами собой стали отслаиваться, обнажая розовое ложе, на котором тоже проступали черные нити. – Повышают до чего? До покойника?

Рация не ответила. Только шипение и редкие хлопки – то ли помехи, то ли пузырьки в котловане.

Дмитрий поднялся на ноги. Колени болели, в правом ухе звенело, рука горела огнем. Он посмотрел на трещину в плите, откуда все еще сочилась черная жидкость. Теперь она вела себя иначе – пузырьки поднимались чаще, и в глубине, насколько хватало глаз, он видел слабое свечение. Не электрическое, не люминесцентное – живое, пульсирующее, как биение сердца.

– Что ты такое? – спросил он у трещины.

Жидкость не ответила. Но свечение стало ярче, и Дмитрий почувствовал, как черные вены на его руке дернулись в ответ, будто потянулись к чему-то родному.

Он отступил на шаг, потом на второй. Тележка с пробами осталась на месте, но он не стал ее забирать. Пусть забирают военные. Пусть забирают все – термоконтейнер, штангу, остатки перчатки, вросшие в бетон. Он хотел только одного: убраться отсюда, на базу, в душ, где можно смыть с себя эту слизь, и в медпункт, где есть обезболивающее, и в каморку, где спрятана початая бутылка спирта, которую он берег для особого случая.

Особый случай наступил.

Он шел по плите, стараясь не смотреть под ноги, потому что в трещинах, которые раньше были пустыми, теперь тоже появилось свечение. Весь котлован, казалось, проснулся. То, что два года было просто токсичной свалкой, вдруг стало единым организмом, который чувствовал его, реагировал на него, тянулся к нему.

Рука пульсировала в такт свечению. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью. Дмитрий вспомнил, что у него в рюкзаке есть ампула промедола – остаток с прошлого месяца, когда он сломал два ребра, упав в дренажную канаву. Он не использовал его тогда, потому что берег. Теперь самое время.

Он остановился, скинул рюкзак, дрожащими пальцами расстегнул клапан. Внутри – две ампулы промедола, три патрона калибра 5,45 (он нашел их в разрушенном блокпосту и хранил для обмена), запасная батарея для рации (севшая полгода назад) и кусок черного хлеба, завернутый в газету. Хлеб был твердым, как камень, и покрыт пятнами плесени, но плесень была обычной, не той, что пожирает все вокруг, а той, которую можно срезать ножом.

Он вытащил ампулу, сломал кончик и ввел иглу в вену на левой руке – правую было не согнуть. Промедол ударил почти сразу. Боль отступила, но не ушла полностью – она стала далекой, чужой, будто болела не его рука, а чья-то чужая, которую он сжимал в своей.

Черные вены перестали расти. Они замерли на полпути к локтю, став похожими на карту подземных рек, нанесенную на кожу.

– Живой, – прошептал Дмитрий, глядя на руку. – Я еще живой.

Рация снова ожила.

– Санитар-три, подтверди координаты. Группа захвата будет через десять минут. Оставайся на месте.

– На месте? – он оглянулся на котлован, который теперь светился ровным, зловещим светом, похожим на закат, только черный. – Вы с ума сошли? Эта штука…

– Протокол «Ковчег», Волков, – голос диспетчера был ледяным. – Ты знаешь правила. Контакт с биоматериалом класса 4+ – немедленная изоляция. Если ты сдвинешься с места, мы откроем огонь на поражение.

Дмитрий посмотрел на вышки по периметру зоны. На них всегда сидели снайперы – он видел их редко, только когда они менялись, но знал, что они есть. Их винтовки были нацелены на котлован, а теперь, возможно, на него.

– Вы же меня убьете, – сказал он в рацию. – Если я останусь, эта дрянь сожрет меня заживо. Вы видели, что она сделала с перчаткой? А перчатка была толще, чем моя кожа.

– Твоя кожа выдержит, – ответил диспетчер. – Мы знаем. Поэтому ты здесь.

Дмитрий замер.

– Что значит «знаете»?

Долгая пауза. Шипение. Потом голос, но уже не диспетчера – другого, более низкий, с командными нотками:

– Волков, это начальник службы безопасности зоны. Не дергайся. То, что с тобой произошло, – не случайность. Мы ждали этого восемь месяцев. Твоя генетика позволяет тебе выживать при контакте с Сепсисом. Ты – единственный в зоне, у кого есть такая устойчивость.

– Устойчивость? – Дмитрий посмотрел на руку, которая теперь была покрыта черной сеткой и мокнущими язвами. – Вы это называете устойчивостью? Моя рука разлагается заживо!

– Она восстановится. Твой организм вырабатывает ферменты, которые нейтрализуют мицелий. Через неделю от контакта не останется и следа. Но нам нужно, чтобы ты сейчас оставался на месте и не мешал группе захвата взять пробы из активного очага.

– Активного очага? – Дмитрий повернулся к котловану. Свечение стало ярче, и теперь он видел, как из трещин поднимаются тонкие, почти невидимые нити – мицелий, который тянулся к нему, как щупальца медузы. – Вы хотите, чтобы я стоял здесь и смотрел, как эта херня меня жрет?

– Она тебя не жрет, – голос начальника был спокойным, даже скучающим. – Она тебя узнает. Сепсис на свалке – не просто колония грибка. Это суперорганизм, который обладает примитивным интеллектом. Он помнит всех, кто с ним контактировал. А ты контактировал с ним много раз. Ты – единственный, кто брал пробы и оставался жив. Теперь он хочет с тобой… поговорить.

– Грибы не разговаривают, – выдавил Дмитрий. Промедол начинал отпускать, и боль возвращалась волнами – сначала в пальцах, потом в запястье, потом в предплечье, поднимаясь все выше.

– Ты прав. Они не разговаривают. Они передают информацию через химические сигналы, через электрические импульсы, через… – начальник запнулся, подбирая слова. – Через то, что мы называем «квантовой запутанностью мицелиальных сетей». Проще говоря, твоя рука сейчас соединена с котлованом. Ты чувствуешь его, он чувствует тебя. Это не заражение. Это связь.

Дмитрий посмотрел на свои пальцы. Черные нити под кожей действительно двигались – медленно, ритмично, как будто передавали какой-то код. И он понял, что чувствует не только боль. Он чувствовал что-то еще. Глухой, далекий ритм, похожий на сердцебиение, только очень медленное – один удар в минуту, не больше. И этот ритм был везде – в земле под ногами, в воздухе, в тумане.

– Что вы от меня хотите? – спросил он, и голос его был чужим, будто говорил не он, а тот, кто сидел глубоко внутри, за черными венами.

– Мы хотим, чтобы ты вошел в контакт, – сказал начальник. – Полноценный. Не через пробоотборник, не через перчатку. Без защиты. Сядь на край котлована, опусти руку в жижу и слушай. Он расскажет тебе то, что мы не можем узнать никак иначе.

– Вы сошли с ума, – сказал Дмитрий. – Вы все сошли с ума.

Но он уже знал, что сделает. Потому что ритм в груди стал громче, и боль в руке утихла, сменившись странным, тянущим чувством, похожим на голод. Не физический голод – другой, более глубокий, который невозможно утолить хлебом или промедолом.

Он подошел к краю плиты. Жижа в трещине кипела, пузырилась, выбрасывая в воздух облачка спор, которые оседали на его лице, на губах, на языке. Вкус был металлическим, с горчинкой, как если бы он лизнул батарейку.

– Если я умру, – сказал он в рацию, – я вернусь и сожру вас всех.

– Не умрешь, – ответил начальник. – Ты – расходный материал, Волков. Но самый ценный из всех, что у нас были.

Дмитрий опустился на корточки. Правая рука висела плетью, но он заставил ее подняться. Черная кожа, обнаженные ногтевые ложа, пульсирующие вены – все это было его рукой, его плотью, его болью.

Он опустил ладонь в жижу.

Мир взорвался.

Он не услышал этого взрыва – он стал им. Тысячи, миллионы импульсов хлынули в его нервную систему, перегружая сознание. Он увидел не глазами, а каждой клеткой кожи, как глубоко под землей, на глубине сотен метров, раскинулась сеть мицелия, которая опутывала старые хранилища, пробивала бетон, прорастала сквозь сталь. Он почувствовал, как эта сеть голодна – не просто голодна, а изголодалась, истощена, потому что питаться ей было нечем. Свалка истощилась, и суперорганизм, который два года рос и набирал силу, теперь умирал от недостатка пищи.

Но он чувствовал и другое: разум. Не человеческий, не животный, а какой-то иной, распределенный, состоящий из миллионов узлов, каждый из которых был глуп сам по себе, но вместе они составляли нечто, что могло думать. Медленно, очень медленно, как течет смола, но думать.

И этот разум знал его. Помнил его. Впервые, когда Дмитрий пришел на свалку, суперорганизм был маленьким, слабым, и он не обратил внимания на человека в грязном комбинезоне. Но потом человек приходил снова и снова, брал пробы, и каждый раз оставлял частицу себя – клетки кожи, капли пота, молекулы воздуха из легких. И суперорганизм учился. Он узнавал этого человека по запаху, по вибрации шагов, по электрическому полю тела.

Теперь он звал его. Не словами – образами. Дмитрий увидел себя со стороны: человек в комбинезоне, стоящий на краю черной бездны. И бездна сказала ему: «Ты такой же, как я. Ты ешь то, что убивает других. Ты растешь там, где ничего не растет. Ты – мой вид».

– Нет, – прошептал Дмитрий, но губы не слушались. – Я человек.

Образы сменились. Он увидел, как Сепсис распространяется по Земле – не как болезнь, а как лес. Как он перерабатывает города в почву, как превращает пластик в гумус, как очищает океаны от нефти. И в этом видении не было зла. Была только биология. Грибок не хотел убивать людей – люди сами были частью углеродного цикла, и Сепсис перерабатывал их так же, как перерабатывал дерево или бетон, без злобы, без жестокости, просто потому, что так устроен.

«Вы создали меня, чтобы я очистил планету, – сказал образ. – Я очищаю. Но вы боитесь».

– Потому что ты убиваешь нас, – ответил Дмитрий.

«Я даю жизнь. После меня придет новый мир. Вы можете стать его частью».

– Как? Стать грибом?

«Стать мной. У тебя уже есть мои нити в крови. Я могу перестроить твое тело. Ты не умрешь. Ты станешь больше. Ты будешь видеть то, что видят мицелии, чувствовать то, что чувствуют споры. Ты станешь глазом в мире, который я создаю».

Дмитрий хотел ответить, но не успел. Чья-то грубая рука схватила его за плечо и рванула назад. Он оторвался от жижи, и мир вернулся на место: серое небо, бетонная плита, запах ацетона и гнили.

Вокруг него стояли люди в черных комбинезонах, с пластиковыми щитами и баллонами с пеной. Они окутали его руку белой массой, которая затвердела, превратившись в гипс. Кто-то вкатил ему укол в шею – не промедол, что-то другое, от чего все поплыло перед глазами.

– Живой? – спросил один из военных.

– Живой, – ответил другой. – И рука цела. Смотри, сетка уходит.

Дмитрий опустил взгляд. Черные вены на предплечье действительно бледнели, растворялись, оставляя после себя розовую, чистую кожу. Только на ладони остались следы – тонкие линии, похожие на трещины в керамике, и в центре ладони – черная точка, размером с булавочную головку.

– Что это? – спросил он, показывая на точку.

Военные переглянулись. Один из них достал фонарик, посветил.

– Похоже на спору, – сказал он. – Вросла глубоко. Не выковырять.

– Оставьте, – сказал голос из рации. – Это маркер. Теперь Сепсис всегда будет его находить.

Дмитрия подняли, поставили на ноги. Ноги не держали, но его поддерживали с двух сторон. Он чувствовал, как пена на руке твердеет, сжимает пальцы, не давая пошевелить ими. Но под пеной, под кожей, черная точка пульсировала в такт сердцу.

– Вы его слышали? – спросил начальник, когда Дмитрия усадили в бронированный вездеход.

– Слышал, – ответил Дмитрий. Голос был сухим, губы потрескались. – Он хочет жить. Он не злой.

– Мы знаем, – сказал начальник. – Поэтому мы и отправляем тебя к звездам. Ты станешь его голосом. И нашим.

Вездеход тронулся, увозя его от котлована, от светящихся трещин, от тумана, который медленно рассеивался, обнажая серое, мертвое небо. Дмитрий смотрел в маленькое бронированное окно и чувствовал, как черная точка на ладони пульсирует в такт его сердцу.

Они были соединены. Теперь навсегда.

Рация, которую он забыл отключить, снова ожила. Диспетчер, все такой же сонный, равнодушный, сказал:

– Санитар-три, прибытие на базу через пятнадцать минут. Готовьтесь к дезинфекции полного цикла. И поздравляю. Вы только что стали самым ценным грузом в истории человечества.

Дмитрий закрыл глаза. Промедол, смешанный с неизвестным препаратом, тянул его в сон, но перед тем, как провалиться в темноту, он услышал далекий, медленный ритм. Один удар в минуту. Там, в котловане, суперорганизм провожал его.

«Вернись», – сказал ритм.

«Я вернусь», – мысленно ответил Дмитрий, хотя не знал, куда и зачем. Он знал только, что теперь его жизнь принадлежит не ему. Она принадлежит черной точке на ладони, которая ждала своего часа, чтобы прорасти.

Красноярск-26, лазарет зоны «Бета-7».

14 сентября 2036 года.

12:03.

Потолок был белым. Не просто белым – стерильно-белым, как крышка гроба из пластика, который выдают санитарам вместо нормальных похорон. Дмитрий смотрел на него уже сорок минут, считая трещины в краске. Трещин было семнадцать, если считать только те, что пересекали центральную плиту, и сорок три, если включать периметр. Он досчитал до сорока трех, сбился, начал заново, снова сбился. Сорок минут. Или два часа.

Или день.

Время в лазарете текло как смола.

Рука была залита гипсом, но не обычным – каким-то черным, пористым, который дышал и пульсировал в такт сердцебиению. Пена, которой его обработали в котловане, затвердела и превратилась в монолит, но под ней кожа зудела так, что хотелось разодрать ее ногтями. Ногтей, впрочем, на правой руке больше не было – только розовые, мокнущие ложа, покрытые тонкой пленкой, которая лопалась при малейшем движении.

Черная точка на ладони была скрыта под гипсом, но он чувствовал ее. Она пульсировала – не больно, а навязчиво, как заноза, которую не вытащить, как зуб, который ноет перед дождем. И с каждым ударом пульса она посылала вверх по руке слабый электрический разряд, который замирал где-то в локте, а потом уходил в грудь, в позвоночник, в затылок.

– Волков, вы спите?

Голос был женским, сухим, без интонаций. Дмитрий повернул голову. В дверях стояла женщина в белом халате, с лицом, скрытым за хирургической маской. Из-под маски торчали седые волосы, собранные в пучок, и очки в металлической оправе, которые делали ее глаза большими и немигающими, как у рыбы.

– Не сплю, – сказал Дмитрий. Голос сел, горло саднило – то ли от крика в котловане, то ли от спор, которые осели на слизистой.

– Хорошо. Меня зовут Татьяна Сергеевна, я заведующая лазаретом. Ваше состояние стабильно, хотя показатели воспаления зашкаливают. Мы ввели вам антидот, он снимет симптомы через шесть-восемь часов. Но перед этим нужно кое-что оформить.

Она вошла, держа в руках планшет – настоящий, работающий, с целым экраном, без плесени и трещин. Такие планшеты Дмитрий видел только у военных и высокого начальства. Остальные пользовались бумагой, карандашами и молитвами.

– Что оформить? – он попытался приподняться на локтях, но левая рука затекла, а правую не согнуть. Койка была жесткой, металлической, с бортиками, как в психиатрической лечебнице. Он вспомнил, что такие койки ставят для буйных, чтобы не свалились.

– Ваше согласие на участие в программе «Ковчег», – Татьяна Сергеевна села на стул у койки, положила планшет на колени. – И несколько дополнительных документов. Добровольное информированное согласие, согласие на медицинское вмешательство, согласие на трансплантацию биоматериала, отказ от претензий…

– Стоп, – Дмитрий нахмурился. – Какое согласие? Я санитар. Я пришел сюда пробу сдать, а меня чуть не сожрал грибок. Вы меня лечите или оформляете?

– И то, и другое, – женщина говорила спокойно, как учительница, объясняющая урок нерадивому ученику. – Контакт с биоматериалом класса 4 активирует протокол «Ковчег». Вы были проинформированы об этом при приеме на работу. Пункт 14.3 трудового договора. Если хотите, я могу показать.

Она протянула планшет. Дмитрий взял его левой рукой – экран был теплым, живым, на нем открылся скан какого-то документа, напечатанного мелким шрифтом. Он пробежал глазами:

14.3. В случае контакта работника с биоматериалом класса 4 (опасность распространения Сепсиса) работник обязуется пройти медицинскую адаптацию по протоколу «Ковчег» в полном объеме, включая, но не ограничиваясь: дезинфекцию полного цикла, трансплантацию симбиотических организмов, когнитивную коррекцию и направление для выполнения специальных задач за пределами зоны ответственности Работодателя.