Мир меняющие. Книга 1. Том 2

Глава 3. В Блангорре

Кастырь купеческого клана, Януар Голдман, был ярчайшим представителем своей крови. Коренастый, невысокий, всегда сутулящийся, шапка волос цвета соли с перцем, навечно скрутившихся в мелкие кудри, мясистый нос, полноватые губы, всегда улыбающиеся собеседнику. Известен своей неподкупной честностью, вернейшим глазомером – навскидку знал, сколько и какого качества товар лежит перед ним, с ходу мог определить и цену. Януар никогда не мечтал быть доверенным лицом своего клана и представлять его интересы в правительстве, с детства бредил путешествиями в далекие миры и установлением дружеских контактов с иноземцами. Но, человек предполагает… За кристальную честность и мастерство кровники избрали его верховным кастырем. О чем клан купцов никогда не сожалел.

Этой темной ночью г-н Голдман добрался до своей резиденции в глубокой задумчивости. В безотказной памяти крутились имена, звания, проступки – вспоминаемые кандидатуры тщательно рассматривались со всех сторон. К тому моменту, когда купец переступил порог, в уме уже выстроился список тех, кто может стать верховными кастырями для своих кровников. Каста купцов не гналась за внешним лоском и поэтому не строила Дворцов Торга. Главы каст жили и управляли в обычных Торговых домах, в которых днем шла бойкая торговля. Кастырь общался с желающими попасть к нему на прием в небольшом, хотя и украшенном всяческими редкостями, кабинете, что располагался на самом верхнем этаже. На входе стояли два дюжих охранника, которые препятствовали вход нежелательным лицам. За всю историю Мира на купцов не было покушений, по крайней мере, до недавнего времени – они могли договориться, наверное, даже с Хроном, но бывали назойливые господа, от которых лучше отгородиться. После окончания дневной торговли, Торговый дом превращался в жилье для кастыря, и другие двое амбалов охраняли его раздумья и сон.

Голдман прошел в свои покои, приготовил большую кружку кафэо покрепче – предстояло работать остаток ночи, чтобы взвесить все кандидатуры и написать всем избранным приглашения проследовать в Блангорру – а поутру отправить приготовленное Приму. Да, еще может понадобиться его присутствие на Совете кастырей – неизвестно, какие сведения добудет неутомимая повитуха. Взбодрившись, Януар, взял кипу чистых листов и на каждого кандидата составил преподробнейшую характеристику. Пальцы, привыкшие к письму за долгие годы переписки с иноземцами, проворно управлялись с пером – без ошибок, помарок и исправлений. Купец всегда писал сразу набело – экономя дорогую, даже по купеческим меркам, бумагу, экономя свое время и просто уже по привычке.

Список получился внушительный, пересортировал еще на раз и решил, что после теперь может предоставить троих кандидатов на пост Маршалла и двоих – Магистра. Итак, в кастыри весовщиков претендовали: от южан – Северн де Балиа, с Севера – Димир де Балиа, на Западе – Мург де Балиа. Все трое – истинные весовщики – спокойные, неподкупные следопыты, соответствующие каждой букве Кодекса Веса, с их потрясающим чутьем, обонянием, слухом и зрением. И определить самого достойного можно будет тогда, когда они доберутся до столицы. На пост Магистра кандидатов было меньше – пастыри редко принимали участие в торговых сделках и жили своей тайной жизнью, редко вступая в близкие отношения с мирянами, будь то кровники других кланов или свободнорожденные, поэтому информации было мало. Двоих подходящих на высокий пост купец все же вспомнил. Первый – отец Юлиан Благовест из города Юстига, что на берегу Великого Брона; второй – отец Георг Стилом с берегов Большого океана из цветущего города Зордань. Всем выбранным купец написал на своей именной бумаге приглашения пожаловать в Пресветлый дворец не позднее, чем через три дня после получения письма, по прошествии же оных дней – могут не беспокоиться. Купцы, исколесившие весь Мир, знали, сколько времени требуется на дорогу из того или иного пункта.

Ночной полумрак медленно становился не таким густым и плотным, предвещая скорое наступление рассвета. Купец сложил приготовленные для отправки бумаги в специальное отделение для почты, чтобы пришедшие вскоре собратья немедленно переслали их адресатам. Для Прима был составлен подробнейший доклад, в котором описывались кандидаты, и умозаключения, которые привели его к такому выбору. Идти в спальню было уже поздно, кафэо действовать перестало, поэтому уставший донельзя купец примостился тут же в кабинете на диванчике и моментально уснул, не раздеваясь. Его не разбудил гул голосов, доносящийся снизу из торговых рядов, он крепко спал, и снились ему всякие сумбурности, не связанные друг с другом – лишь пугающий свет – багрово-черный сводил с ума, заставляя беспокойно метаться, обливаясь потом, в желании проснуться. И, когда его первый посетитель постучал в двери, г-н Януар с вздохом облегчения открыл глаза. Посетителем оказался курьер от Пресветлого, явившийся за бумагами. Кастырь купцов извинился, ненадолго зашел в личную комнатку, находящуюся за неприметной дверцей – там была кухня, небольшая ванная и туалет. Привел себя в более-менее приличный вид, вышел, вновь извинился за ожидание, вручил требуемое и распрощался с курьером. После этого поставленную задачу можно было считать выполненной и заняться своими неотложными делами. Купец потянулся, с удовольствием слушая, как захрустели, расправляясь, усталые руки-ноги и решил позволить себе немного личного времени. Выглянул за дверь, попросил принести завтрак через минут сорок, а до того времени никого не пускать, перенести приемное время на часок позднее.

Остаток ночи был более чем напряженным и для троицы, отправившейся в Храм повитух, чтобы добыть сведения, скрытые в голове Лентины. Прибыв в храм, мать Оливия распорядилась прислать чертежника, писца, приготовить кафэо и не тревожить до особых распоряжений. Запершись в ее личном крыле – повитухи не имели личных жилищ, обеспечивались покоями в храмах, в которых трудились – очень удобно, всегда можно быстро прибыть на работу. Семьи их селились с ними – обязательное условие брачного контракта повитух – не покидать храмового жилья. Выходили замуж в основном за свободнокровных – их кровь лишь усиливала мастерство и кастовые навыки. Мать Оливия пережила своего супруга, и Вита не послала ей детей, благословив заботиться обо всех мирянах. Повитуха без единой жалобы приняла такую жизнь. И назначение ее верховным кастырем было закономерным – она выходила всех рожениц, что попадали к ней, родившиеся младенцы выживали и вырастали крепкими и сильными, а те, кто умирал на ее руках от неизлечимых болезней или старости, благословляли ее и уходили с умиротворенной улыбкой на устах, победив боль. Казалось, что одно лишь ее присутствие отгоняет Безумие и Боль, посланниц Хрона. У матушки Оливии были потрясающие руки – она могла, лишь прикоснувшись к больному, обнаружить больной орган без всяких анализов, пол ребенка определяла, едва взглянув на раздувшийся живот. Операции она обычно делала с повязкой на глазах. Принимая ключ касты, она отчетливо проговорила слова клятвы: «Клянусь матерью Витой исполнять честно свои обязанности, воздерживаясь от причинения страждущим всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла. В какой бы дом я ни вошла, я войду туда для пользы больного, будучи далека от всякого намеренного, неправедного и пагубного. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидела или ни услышала касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Клянусь проявлять высочайшее уважение к жизни человека, быть милосердной и не причинять своими действиями вреда – как умышленного, так и непредумышленного».# (Примечание: основано на клятве Гиппократа). Кроме всего вышеперечисленного, мать Оливия обладала еще и очень развитыми навыками, позволяющими вводить человека в глубокий сон, в котором он не чувствовал боли, и мог вспомнить или забыть то, что ему было сказано когда-то.

Ди Астрани должен был следить за состоянием девушки в процессе выполнения процедуры. Повитуха села неподалеку на стул со спинкой – она была уже немолода и, спасая жизни других, частенько забывала позаботиться о себе. Прикрыла рукой утомленные за долгий день глаза, потом заговорила:

– Я слышала о твоем пути – через что вам пришлось пройти, это просто немыслимо. Теперь все вы, вернувшиеся, знаете, на что способны. Лентина, доченька, ты снова должна мне довериться. Ложись, расслабься и выполняй мои указания как можно точнее.

Девушка подчинилась без расспросов – Аастр, помнится, тоже говорил, что ее вновь подвергнут процедуре извлечения того, что было заложено. Голос Аастра слышался так ясно и отчетливо – словно он тоже был здесь, хотя вся поездка в Турск и та тоска, которая сопутствовала ей, уже начали изглаживаться из памяти, затмеваемые безмерной радостью обретения пропавших детей. Мать Оливия продолжила:

– Закрой глаза. Руки положи вдоль тела, ладонями вверх. Представь, что твое сознание перемещается в твои ноги. Ноги покрывает одеяло – красное одеяло из Прогали, легкое, теплое и пушистое. Одеяло давит тебе на ноги, и ты не можешь их поднять. Я буду считать до семи и когда закончу, ты уснешь и сможешь ответить на те вопросы, которые я буду задавать. Один, два, три…

На «трех» Лентина отключилась и не слышала далее ничего, уснув так крепко, как уже давно не спала – с детства, наверное. Мать Оливия начала говорить:

– Давай вернемся в то время, когда ты жила с родителями, и каждый день был наполнен открытиями. Твоя мать еще жива. Я и она стоим рядом. Мы зовем тебя в дом, ты бежишь к нам из сада. Твои волосы заплетены в смешные косички, на бегу они легонько ударяют тебя по плечам, солнечный свет слепит твои глаза и тебе приходится щуриться, чтобы увидеть нас отчетливо. Ты подходишь к дому – пахнет свежим хлебом, озером. Ты собирала персики и несешь корзинку с плодами в руках. Ты отдаешь корзинку матери, и мы с тобой идем в дом.

Лентина лежала, не шелохнувшись, как ей было приказано, но щеки были мокры от льющихся безостановочно слез – такие воспоминания хранятся в самых глубинах памяти, как редкая драгоценность. Они достаются из этих глубин изредка, когда никто не может подсмотреть, как усилиями памяти ты воскрешаешь тех, кто любил тебя, и кого любила ты. Вспоминая те светлые времена, когда все, казалось, будет прекрасно, когда ты думаешь, что это счастье будет продолжаться вечность – и запах свежего хлеба, и прикосновение бархатистых персиков, и ласковые руки тех, кого уже не вернешь никогда…

Впрочем, понимая причину слез, мать Оливия даже не пыталась остановить их, процедуре они не мешали, а девушке лишь на пользу пойдет встретиться с дорогими ее сердцу воспоминаниями перед непосильной работой, которая ей еще предстоит. А пока лились слезы, Лентина заговорила, спокойно диктуя то, что ей вложили в память в далекой-далекой безоблачной юности. Она рассказала со всеми подробностями о потайных спусках, которые приводят ищущих и знающих к семи башням Мира, сооруженных для борьбы с давно ожидаемой катастрофой. Предки мирян, чья кровь носила божественные печати, не сидели, сложа руки, заранее зная, что им предстоит пережить. Каждый клан вложил душу и сердце в эту борьбу. Каменщики построили башни, купцы дали денег, пастыри вдохновляли в трудные годы, когда руки просто опускались. Повитухи приветствовали рождающихся и лечили страждущих, помогая уходить без боли умирающим, весовщики охраняли покой разумов, астрономы стали сторожевыми псами времени и звезд, и в силу своих способностей, хранителями точного времени. Прим, несущий божественные знания из самой глубины веков, хранил ключи. Ключи к механизмам обороны – придуманные повитухами, переходили от одного к другому самому яркому представителю касты, который становился предводителем – верховным кастырем своих кровников. У Прима хранились лишь дубликаты ключей. При замене верховного кастыря вступающий в права кандидат привозил ключ для подтверждения смены и проверки идентичности, присягал на верность и посвящался в кастыри, так и не узнав, зачем служит этот ключ – символ, и не более того. Да и зачем лишний раз приносить кому-то лишние печали от знаний, которые то ли пригодятся, то ли нет.

Странное и страшное это было зрелище – Лентина с остановившимися глазами, невидяще уставившись на пламя светильника, с мокрым от пролитых слез лицом, сосредоточенно чертила планы потайных ходов, схемы секретного оружия, порядок его запуска и применения, ни разу не проведя неверной линии, не ошибаясь ни в едином знаке. Ее недавняя попытка изобразить то же самое в Турске пошла на пользу, схемы стали более подробными, линии – уверенными и точными. Накопился уже целый ворох бумаг, которые громоздились на столе, лежали под ним, а девушка рисовала, чертила и писала без остановки. И вот последняя буква описания была запечатлена, и она упала бы без сил на ворсистый серый ковер, если бы Ди Астрани не успел ее подхватить. Он всю ночь просидел настороже, следя, чтобы одной из его новоявленных любимиц не нанесли вреда – самого малейшего даже в этом благословенном приюте. Мать Оливия, глядя на него, усмехнулась, с нежностью глядя на кастыря астрономов:

– Из тебя получился бы замечательный отец. Жаль, что не пришлось. А сейчас – положи ее на лежанку, мне нужно закончить процедуру.

Кастырь отошел, и повитуха подошла к девушке, взяла ее руку, легонько сжала прохладные пальцы, перемазанные чернилами:

– Сейчас я досчитаю до семи, и ты проснешься, исполненная сил, отдохнувшая. Образы, дорогие твоему сердцу, останутся живыми перед твоим внутренним оком, а горечь уйдет. Ты все совершила правильно. Раз, два, три…

Повитуха досчитала до семи – но девушка никак не прореагировала. Мать Оливия насторожилась – такое случалось, но очень редко. Что-то или кто-то пытался вмешаться в процедуру – с хорошей или плохой целью – неважно, потому что любое вмешательство могло оказать непоправимый вред тому, кто находился в стране снов. Мать Оливия велела Ди Астрани держать девушку за руки как можно крепче, чтобы она не причинила себе вреда. Началась процедура возвращения сознания, которая иногда могла приводить к странным последствиям – возвращенные не помнили себя, иногда теряли способность разговаривать, некоторые становились буйными и неконтролируемыми и при любом удобном случае стремились размозжить голову – много странностей происходило в таких случаях. Говорили, что их души похищал Хрон. Мать Оливия достала из шкафчика, закрытого на несколько замков, жидкость в темном пузырьке, смочила тампон – по комнате распространился жгуче-терпкий аромат, смутно напоминающий о цветущих горных лугах. Смочила виски, протерла девушке руки от плеч и до кончиков пальцев, склонилась низко-низко над гладким лбом и забормотала какие-то свои мольбы-просьбы – быстро-быстро и невнятно. Потом снова начала отсчет: один, два, три. На трех время словно остановилось – неподалеку роженица, кричавшая с самого начала процедуры, снова начала свои рыдания, и крик ее замер на одном звуке; капли воды, скапывающие с мокрого полотенца, брошенного у изголовья кровати, замедлились и остановились, остановившись в воздухе. Над девушкой затемнели багрово-черные тени.