Остальные – лишние
- -
- 100%
- +
– Чего тебе?
– Я кушать хочу.
Молча приготовила мне еду, составила на поднос, поставила его мне на колени, развернула коляску и вывезла в коридор. И все это тоже молча. У меня комок подступил к горлу, я повернулся, хотел спросить ее. Но в этот момент стихла вода в ванной, и я передумал. Сейчас не время. Укатил быстренько в свою комнату. Только переставил поднос на стол, как двери открылись и вошел дядя Жора.
– Привет, малой. Как поживаешь?
– Здравствуйте. Хорошо поживаю, – буркнул я.
– Это хорошо, что хорошо. Ладно, бывай пока, я позже зайду.
У меня от такого заявления аж дыхание перехватило. Это зачем он зайдет? Может, он сейчас маму напоит и спать уложит, а потом меня на улицу вывезет, и скажет, что я из дому убежал? Подумал, подумал и решил, что это бред, мама не поверит, что я смог сам коляску на улицу выкатить. Еще она знает, что я ее не брошу никогда. Мы об это не говорили, но она и так знает. Так что я маленько успокоился и решил перекусить.
Вскоре послышались шаркающие шаги. Все, мама «наужиналась», спать бредет. Почему-то одна. Скрипнула кровать, вот она и улеглась. Я как можно бесшумнее выкатился в коридор, посмотрел, укрылась ли мама и покатился в кухню, тарелки грязные взял – на случай, если нужно будет объяснять, почему это я вечером из комнаты отлучился. Но мои шпионские задумки оказались лишними. Как мама раньше говорила: «Слишком много детективов!» Дядя Жора куда-то ушел, да так тихо, что я и не услышал. Он что-то сделал с дверями, они теперь открываются и закрываются почти совсем бесшумно.
Я поставил грязную посуду на стол, набрал себе немного фруктов – а вдруг проголодаюсь, до утра времени еще ох как много. Темнеет рано. На самом деле еще и восьми нет. Я покатил обратно к себе. Включил компьютер, решив посмотреть фильм, который давно дожидался своей очереди. Фильм был интересным, затянул в сюжет почти с самого начала. В квартире так тихо, соседей не слышно. И в этой тишине внезапно раздался леденящий душу крик. Кричала мама. С выпрыгивающим из горла сердцем я поспешил в ее спальню. Она сидела на кровати среди смятых одеял, закрыв глаза. Вытянутыми, судорожно трясущимися руками отталкивала от себя что-то невидимое, и монотонно кричала. Она не могла проснуться. Я подобрался поближе и ласково погладил ее по руке, прошептав: «Мама, мама, проснись, тебе это просто снится». Она стихла, открыла мутные глаза. В комнате воздух теперь всегда был пропитан запахом вчерашнего перегара и сегодняшним «благоуханием» алкоголя. Она схватила меня за руку:
– Рикат, Рикат, Рикааат! Беги, беги, пока он не поймал и тебя!
Я понял, что она так и не проснулась, водка сводит ее с ума, она явь и сон путает. Тряхнул ее за плечи, но она уже и сама сникла, замолчала, и снова закрыв глаза, опустилась на серую наволочку подушки. Я огляделся – ее спальня ничем не отличалась от нашей теперешней квартиры, так же пыльно, пахнет алкоголем и затхлостью, и даже на прикроватном столике пустые бутылки и банки из-под выпивки, на подоконнике – пепельница, битком набитая окурками. Постельное белье серое, пахнет кислятиной какой-то. Но сделать с этим я ничего не мог. Поэтому – укрыл маму, послушал, как она вновь проваливается в сон, вернулся в свою комнату. И вовремя. Мой обостренный слух услышал-таки, несмотря на все ухищрения дядь Жоры, шорох открывающейся входной двери. Я постарался сделать вид, что очень увлечен фильмом, хотя даже не видел, что творится на экране.
Наш «благодетель» вошел, судя по доносящимся звукам, в кухню, пробыл там какое-то время. А потом рраз и распахнул дверь в мою комнату:
– Не спишь? Очень хорошо. У нас с тобой будет сейчас разговор, как у двух настоящих мужчин, согласен?
Я смог лишь кивнуть. Такие разговоры очень подозрительны для меня. Так мне мог бы сказать только один человек: мой настоящий папа. Но он погиб, погиб еще до моего рождения в какой-то дурацкой автокатастрофе, унесшей не только его, но и бабушку с дедушкой. Вот этот же дядька не может мне стать никаким отцом никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ну-ну, послушаем, что мне скажет этот «настоящий мужчина».
– Ты маму любишь?
Что за глупость:
– Конечно, люблю.
– Огорчать ее ты бы не хотел?
Я отрицательно покачал головой, какой-то странный разговор. Он продолжал:
– Мы с тобой, ее два единственных в жизни мужчины, должны беречь ее покой.
Я кивнул. Только он как-то чудно беспокоится о ее покое, если она спит, совершенно пьяная, значит она совершенно спокойна, так, что ли?
– Поэтому все, что происходит, когда она спит, должно остаться для нее тайной.
Я вопросительно поднял брови, это еще что за заявление. То, что он уходит и шляется где-то по ночам – да, пожалуйста, пожалуйста. Я не огорчусь, даже если этот наш «благодетель» не вернется однажды.
– Хочу тебе сказать, что я – как эти твои супергерои. Ты же смотришь все эти фильмы про всяких тайных героев. Так вот – я помогаю мальчикам, попавшим в беду.
Я озадаченно что-то промычал и тупо пялился на дядю Жору. Как-то не связывалось: все его привычки, все его словечки дурацкие, выпивка и все такое со спасательной деятельностью. Но на всякий случай я кивнул, мол понимаю, а как же!
– Вот сегодня, например, я спас мальчика, который повредил себе ногу в Развалинах, а потом еще и головой ударился. Я не успел его подхватить, когда он падал. Поэтому принес сюда. Ты мне поможешь? Ему нужно голову обмыть и перевязать. Я принесу его к тебе?
Я кивнул, а что мне оставалось делать?
Пацану и вправду было очень плохо. Ногу ему дядь Жора худо-бедно забинтовал, но голова… волосы всклокочены, судя по всему и до падения чистотой не отличались, а сейчас были почти полностью слипшимися, пропитались кровью, сочащейся из раны на затылке. Да уж, зрелище то еще. Пока я разглядывал мальчика, дядь Жора притащил тазик с водой – мой тазик, в котором я мылся – бинты, вату, перекись и ножницы. Я сказал, что еще надо мыло или шампунь, а то грязи очень много в волосах. Дядь Жора безоговорочно принес и это. Я даже вроде его как-то зауважал за это. Подумал, может, я в нем и вправду ошибаюсь?
Мальчика мы отмывали долго, воду пришлось менять трижды. Одежда на нем была вся старая и рваная. Я отдал свои штаны, рубашку и белье для этого мальчика, потом еще носки достал, ноги-то босые у него и холодные. Мальчик во время всего этого процесса мытья-переодевания даже не шелохнулся. Дядя Жора сказал, что дал ему сильное обезболивающее – а вот откуда оно у него? И еще сказал, что боится мальчика в больницу нести – могут обвинить, что пацана этого он сам побил и все такое, тут он доверительно положил мне руку на плечо. У меня глаза подозрительно защипало, после всего этого равнодушия, после того, как даже мама практически перестала со мной общаться – из-за него. Я чуть было не разревелся от нахлынувших чувств. А мальчик взял и застонал, тихонько и жалобно-жалобно. Сердце у меня так и екнуло, ох, что-то все-таки тут нечисто. Не зря дядька этот так ко мне набивается в друзья. Тоже мне Бэтмен, а меня в Робины (персонажи комиксов DC) рядит, что ли? Не верю! Дядя Жора вновь склонился надо мной, пришлось напрячься, чтобы глаза не опустить, так мне противно стало на него смотреть. Он и мной манипулировать хотел, вот это что было. Мамой он рулит при помощи водки, а меня на чувства купить хотел. Фиг тебе, не выйдет.
– Рикат, я все-таки попробую мальчика в больницу унести, если мама вдруг проснется, ты ей ничего не говори. Пожалуйста.
Я кивнул.
Подумал только, что проще же «скорую» вызвать. Увезут мальчика за милу душеньку, и никуда тащить никого не надо. Решив для себя очень пристально присматривать за дядькой, и еще раз внимательно оглядел раненого мальчика, запоминая его. Предложил свою куртку. Дядька Жора отказался, мол, одна у тебя куртка, мама расстроится, мол, в свою его закутаю, а потом обратно заберу. Сгреб пацана в охапку, тот снова застонал, на этот раз чуть громче и протяжнее. Дядька кивнул мне и ушел. В квартире вновь стало очень тихо. Было почти двенадцать ночи. Я пробрался к маме в спальню, некоторое время посмотрел, как она спит – беспокойно, бормоча что-то невнятное. Но больше она не садилась и не кричала. Я решил умыться, переодеться в пижаму и притвориться, что сплю, чтобы дядь Жора, когда вернется, не приставал со своими «мужскими» разговорами. Перед уходом он унес и тазик и все, что прежде стащил в мою комнату для мытья и помощи. Все было тщательно – слишком уж тщательно – протерто и расставлено по местам.
После этого случая дядя Жора начал приводить мне гостей – мальчиков, примерно моего возраста. Он их приводил очень редко, вечером, иногда ночью, говорил, что он нашел их на улице, что их надо будет вернуть домой. Говорил, что они беглецы, из дома сбежали или потерялись, а он им помогает. Предлагал мне с ними поиграть, пока они не ушли. Мама в это время уже спала – дядя Жора перед этим приносил много водки и пил с мамой, пока она не отключалась. Он уносил ее в спальню. Мама не выходила до самого утра. Мне было страшно за нее, но войти в спальню я не смел, да и толку от этот, что я зайду. Чужие сны, да и свои контролировать не сможешь же.
Мальчики были странными – вялые какие-то, сидели, уставившись в одну точку. А некоторые сворачивались калачиком на полу и спали. Я как-то пытался с мамой поговорить, рассказать про ночных гостей – она мне не поверила! Рассмеялась в лицо, сказала, что дядя Жора очень хороший, что он нам помогает. Ага, помогает… Наш дом стал неуютным и каким-то страшным, что ли. Пропах водкой, несвежей едой, грязными вещами, и мне еще казалось, что пахнет хлоркой и кровью – как в больницах.
Однажды я все-таки услышал, как мама спросила у дядь Жоры про ночных гостей – с утра, конечно, вечером-то ей не до расспросов будет. Он хрипло хохотнул, сказал, что это я выдумываю себе развлечения и друзей воображаемых Терпеливо объяснял, что он уходит на работу и остается там до утра, потому как сторожить приходиться. Что он же кормилец и добытчик, пытается для нас денег заработать, а вот какая благодарность… Мне надо ремня за такие наговоры всыпать или к доктору сводить, пусть даже к платному – какой богатей щедрый – голову проверить. Мол, вдруг болезнь моя осложнения какие дала… Мама помолчала, потом сказала, что ремня не надо, и доктора не надо. Фантазия, мол, разыгралась, но она со мной поговорит и все исправит. Мама потом мне сказала, чтобы я не выдумывал, не наговаривал на человека, и занялся своими делами. Эх, прямо вот у меня много так дел, что не переделать! И все эти странности, гости ночные, вранье дядькино, как-то напрягает – вот и все мои дела. Получается, дело главное у меня – следить за дядькой Жорой. Вот так да. Прям супершпион я, главное, чтобы дядька про это не узнал.
…Умывшись и переодевшись, я перебрался в постель, и уже было совсем собрался тушить свет, как увидел под стулом грязную тряпку, покрытую бурыми пятнами свернувшейся крови. Ага, надо бы это припрятать, на всякий случай. Если вдруг Бэтмен не Бэтмен вовсе, а Джокер или еще кто похуже (персонажи комиксов DC). Под окном у меня было самое секретное местечко, когда окна меняли, пеной монтажной залили все, а один участок пропустили. Мама посетовала, потом просто сверху обои приклеила. Я обои аккуратно отклеил, так, что только один знал, и сделал там маленький тайничок. Не то, чтобы я часто его использовал – особенно раньше, когда мы с мамой вдвоем жили. Конфеты разве что иногда там прятал, да и то от себя в основном. Вот теперь и для серьезного дела пригодится. Я слез с кровати и, подтягивая ноги, сползал за тряпкой, потом спрятал ее в тайник и вернулся обратно. Забрался в постель, отдышался. Хорошо все-таки, что дядя Жора и полы протер, а то пыльно у меня было, и сейчас такой человечье-змеиный след тянулся бы до самого окна. Выдохнул и выключил свет. Решив дождаться прихода дядь Жоры, лежал и глазел в темноту. Она не была прямо уж чернильной – на улице горели фонари, изредка проезжали машины, освещая потолок призрачным светом, шелестели листья, еще не полностью опавшие. Листья-то меня и убаюкали, их шелест постепенно стихал, и, наконец, совсем замолк. Я уснул. И приснился самый первый «красный сон», как я потом начал такие сны называть.
Глава 6
Сны.
Ночь была тиха и благостна. Ночь прятала все дневные проблемы и заботы под покрывалом снов. Ночь баюкала и усыпляла, пела тихие песни, что выводились сопящими ноздрями, ночь шептала тихим похрапыванием, что все дневное – неважно, важны лишь сны, смотри же их, смотри внимательно. Слушай сказки ночей, слушай их, не пропускай ни словечка… они важны…
Нынешняя ночь не очень отличалась от предыдущих. Вечерний полумрак реальности покачивался, грозя тошнотой, грозя утренней головной болью… А потом наступало благословенное небытие. Наступала тишина, и можно было вспоминать минувшее безболезненно и без слез. Минувшее ушло достаточно давно, но все еще не позволяло обрести покой. Дорогие лица возвращались в снах, приносящих счастливые воспоминания, оборачиваясь страшными кошмарами. С недавних пор, когда она ложилась спать в изрядном подпитии, дорогие лица переставали быть дорогими. Они начали обвинять ее, насылая кошмары, из которых не удавалось выбраться до самых предрассветных сумерек. Тогда она выныривала из повторяющихся снов в горячечном поту, с мокрым от слез лицом, и потом не могла уснуть. Лежала тихо-тихо, слушая, как похрапывает спящий рядом мужчина, всей кожей ощущая предутреннюю тишину квартиры.
Нынешняя ночь не очень отличалась от предыдущих, и все же кошмар стал каким-то другим. Дорогие оставили ее в покое – на какое-то время. Ей снилось, что она и ее сынишка, еще маленький, но уже больной, сидят в каком-то учреждении. Комната ожидания огромна, увешана для каких-то неизвестных целей зеркалами. И даже стены коридоров зеркальные. Дуют сквозняки, неведомо из каких окон, колышутся воздушные прозрачные шторы, развешанные к месту и не к месту. Холодно здесь и бесприютно. Тоскливо так. И уйти нельзя. Ждут они, ждут чего-то важного. Мальчик иногда поднимает к ней свое бледненькое, болезненное личико, горячечно шепчет что-то неразборчиво. Плачет тихонько, стараясь прижаться еще теснее. Приходится кивать, чтобы не разочаровывать и не привлекать внимания, поглаживать легонько, успокаивая. Мимо проходят какие-то невнятные тени, бормочут себе под нос нечто неразборчивое. А она сидит и ждет, ждет давно, очень давно. Ее мутит от голода, голова раскалывается от нестерпимой боли, мочевой пузырь так полон, что грозит ближайшими неприятностями, но она не может уйти.
Она смотрит в коридор, и замечает, что зеркала вдали, в самом начале коридора темнеют, словно что-то или кто-то быстро продвигается мимо. Потемнели, посветлели, потемнели, посветлели. И эта зловещая игра в свет-тень быстро, слишком быстро приближается. Свет в комнате становится таким ярким, подчеркивая каждую морщину на болезненном лице ребенка, каждую веснушку, каждый шрамик на ее руках, крепко вцепившихся в единственный оплот и надежду – ее маленького сына, который недоуменно распахивает широко глаза, пытаясь осознать происходящее. Свет разгорается до нестерпимого, а потом резко гаснет, заставляя плясать огненные круги и точки перед временно незрячими глазами. Всей кожей она чувствует, как неведомое приближается, и оно распространяет вокруг себя ощутимое зло. Вот уже тошнотворное дыхание этого неведомого коснулось ее, она наклоняется, пытаясь прикрыть собой сына, и это нечто проносится мимо. Проносится, едва коснувшись волочащимся шлейфом зловонных тряпок, которыми беспорядочно обмотано это нечто, не имеющее формы, заставив ее кричать от неописуемого ужаса.
Она пытается вскочить, пытается убежать, скрыться. Но ноги ее вросли в зеркальный пол и погружаются в него все глубже. Она опускает мальчика на пол, пол почему-то неприятно теплый – она еще находит силы удивиться, как может быть теплое – неприятным? Подталкивает свое дитя, заставляя ползти, убегать, но мальчик не может. Его ноги стянуты ремнями, и с запоздалым ужасом она понимает, что ремни эти – из человеческой кожи. И она знает, что, если бы она заметила ремни раньше, она бы смогла их перерезать. Вот и нож в ее руках – со странной ручкой, шершавой, словно выточенной из кости. Она кричит мальчику: «Беги, беги, пока оно не поймало и тебя!». Он непонимающе смотрит на нее, лежа без движения. Остается лишь один выход и одно движение: ножом по своему горлу, и это нечто не будет искать себе другой жертвы, оно займется ее теплой плотью и кровью. И хочется крикнуть: «Возьми МОЕ сердце!!». Тогда ее мальчик будет жить. Она кричит, она смогла крикнуть! Она вскакивает, ноги свободны от зеркального плена, и победно вопит, зная, как им обоим ускользнуть от этого пугающего ужаса. Хватает этот странный ножи, вот! Осталось еще лишь мгновение. Но внезапно ее мальчик оказывается рядом. Он уже не младенец, он вырос, и продолжает расти, достигая гигантских размеров. Выросший ребенок склоняется, гладит ее по руке, пытаясь успокоить, шепчет что-то ласковое. Пугающее нечто отступает, расплываясь в зеркальной дымке, как рассеивающийся туман. И она стихает, и она оставляет свое жертвоприношение до других времен. Мальчик еще некоторое время стоит рядом, защищая от всего. Потом ее затягивает в другой сон и наступает тишина.
Глава 7
Ушедшее.
Юлька откровенно наслаждалась безоблачно счастливым замужеством. Муж оказался очень рукастым и очень умным. Он умел и знал практически все. Отец крякал, крутил головой, как от выпитого, и поздравлял без того летающую на крыльях дочку с удачным браком. Она тихо светилась от счастья. Муж был безмерно внимателен, силен, красив, практически все свободное время уделял ей. Дарил подарки – порой дорогие, порой просто нужные, а иногда – очень милые, трогающие до глубины души. И ей хотелось петь от счастья. Юлька очень старалась, хлопоча по дому, благоустраивая свое гнездышко, доводя его до совершенства. Она знала любимые блюда наперечет, помнила, сколько кофе, сколько сахара, какой крепости чай, какая подушка для него удобнее. И ей все время хотелось смеяться. На работу муж ей ходить отсоветовал, почитав ее черновики, предложил попробовать себя в писательстве. Юлька особо не возмущалась. На работе все время были какие-то изменения, внедрения, сокращения, перестановки, работать по существу и не давали, заставляя все время писать какие-то бесконечные и бестолковые отчеты. Ходить же туда, чтобы наряды показывать и чтобы предпенсионного возраста дамы потом шуршали по углам, какая, мол, молодежь бесстыжая пошла, в чем хочет, в том и ходит на работу… Зачем оно? Наряды можно и на приемах, которые она посещала с мужем, показывать. Там гораздо интереснее и собеседники лучше. По крайней мере есть общие темы для разговоров.
Да и как выяснилось, домохозяйки не сидят все время в салонах красоты, а еще и покупают, убирают, стирают, готовят. И еще кучу дел. Муж предлагал нанять кого-нибудь, но Юлька отказалась. Ей было приятно самой заботиться об их маленькой семье. Многое поведала мама, которая о домохозяйстве все знала и все умела, причем ей удавалось сохранять королевскую выдержку, красоту и ухоженность при мытье унитазов, закупке овощей и прочих не самых чистых занятиях. Юлька искренне восхищалась матерью, стараясь перенять у нее как можно больше. И вроде даже преуспела в этом.
Юлька с мужем поселились в соседнем с родителями доме. И частенько ходили друг к другу в гости. Иногда Юлька натыкалась на своего бывшего возлюбленного, обычно пьяного, едва бредущего по двору. Всегда у нее виновато екало сердце. Но что поделать, ему-то, сердцу, как раз и не прикажешь. Она с обожанием глядела на своего драгоценного и выбрасывала из головы все, что было до него. Время шло, юлькина красота все расцветала, стихи свои она пока позабросила, не до них было. Счастье было таким полным… и однажды у нее случилась задержка. Да ладно, случилась и случилась. В следующем месяце еще одна. Юлька поняла, что их страстные ночи принесли свой плод. А казалось нельзя быть еще более счастливой. Можно!!!
Утром, проснувшись задолго до будильника, еще в предрассветном полумраке, Юлька лежала тихо-тихо, стараясь дышать как можно беззвучнее, чтобы не разбудить своего ненаглядного. Она разглядывала его спящего, размышляя о том, как сильно его любит. Думала о том, что если бы в ее распоряжении вдруг оказалась целая вечность, она хотела бы провести все отпущенное время рядом с ним. Смотрела, едва удерживаясь, чтобы не прикоснуться к дорогому лицу. Поражалась, как она раньше жила – без него. Вот нахмурился чему-то во сне, перевернулся, всхрапнул, волосы разлохматились. Каждый звук, каждая секунда созерцания. Сердце щемило от беспредельной нежности… Солнце уже вовсю светило в задернутые шторы, когда прозвенел будильник и настал новый день.
День этот хотя и был заполнен домашними хлопотам, тянулся и тянулся. Юлька едва дождалась вечера, чтобы не позвонить мужу, казалось, что стрелки на часах прилипли к циферблату и не двигаются. Хотелось посмотреть на его лицо, заглянуть в глаза, чтобы удостовериться в необъятности его чувств, а потом уже сообщить радостную новость. Нет, она, конечно же, знала, что муж ее любит. Но насколько… в общем и целом, обычные женские закидоны. Ближе к окончанию рабочего дня муж позвонил и предупредил, что ее родители попросили увезти их на дачу. У отца закончился срок действия прав вождения, а у мамы их сроду не было. Ладно, решила Юлька, подожду еще чуток. Хотя уже приплясывала от нетерпения. Дача недалеко, ждать-то всего ничего.
…Живыми Юлька их больше никогда не видела. После звонка прошло часа четыре, когда она начала по-настоящему дергаться. Мобильные не отвечали. Обзвонила всех отцовских друзей, позвонила в полицию, позвонила соседям по даче – никто ничего не знал. Уже грызла пальцы – с детства такая привычка осталась, когда нервничала, снова начинала. Ближе к полуночи зазвонил домашний телефон. Незнакомый сухой мужской голос поинтересовался, действительно ли она – Юлия Ивановна Ралдугина, жена Михаила Алексеевича Ралдугина? Она кивнула, потом, откашлявшись, каким-то незнакомым чужим голоском подтвердила, что да, она самая.
– Ваши родители Иван Денисович и Анабелла Никандровна? – на имени матери чуть споткнулся, произнося непривычные для речи имена.
– Да, а что случилось? – горло сухое, словно марафон среди песков пробежала, и сердце норовит ребра сломать, колотясь о них.
– У супруга вашего, Михаила Алексеевича, автомобиль марки BMW, пятой модели, госномер R758PROS, белого цвета, не так ли?
– Серебристо-белого, а так все верно, госномер только я не очень помню, – зато цвет помнила, вместе же выбирали. – А что все-таки случилось?
– Они попали в ДТП. Вы можете сейчас с нашим сотрудником подъехать к Овражной дороге на опознание?
– На какое опознание? Что случилось? Какое ДТП?
– Случилась авария. Вы сможете приехать?
– Да, смогу, смогу. Они пострадали? Я и сама могу, я такси вызову.
– Нет, вам нужно обязательно прибыть с сотрудником.
Юльку затошнило от страха. Чтобы побыстрее окончить разговор, она лишь поинтересовалась, как будут звать сотрудника и его звание – остатки осторожности, отец с детства учил, что есть похитители и воры всякие, доверять всем подряд нельзя. Бросив трубку, побежала в ванную, едва успела, чуть не упала, запутавшись в полах платья. После того как ее вывернуло наизнанку, Юлька сползла на мягкий коврик, свернулась в клубок. Слез не было. В голове метались мысли, что этого просто не может быть. Это ошибка, глупый розыгрыш, что папа так решил ее разыграть – жестко, по-крупному, для того, чтобы не расслаблялась. Потом встряхнулась, надо собраться. Пусть это будет розыгрыш, но она соберется и подготовится. Глянула в зеркало и напугалась, напугалась себя. Лицо бледное, глаза ввалились и блестят чересчур ярко, губы алые, словно крови выпила. Умылась, расчесалась, в гардеробной натянула соответствующую случаю одежду. Что-то еще не забыть… Документы, документы надо взять обязательно. И деньги, все, что есть в наличии. В тот момент, когда она искала ключи, в домофон позвонили. На экране в полумраке одиноко мыкался сержант, худенький и какой-то помятый. Мозг отстранено фиксировал все детали, нужные и не очень. Юлька сжала трубку, сказала, что выходит. Ключи больно врезались в ладонь. Взгляд упал на рюкзачок, ее рюкзак, с которым она сегодня ходила в магазин за продуктами, решив устроить праздничный ужин. Ужин этот одиноко стыл на столе, забытый и никому теперь ненужный…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.