Егерь Императрицы. Ваше Благородие
- -
- 100%
- +
– Ну, пятнадцать-шестнадцать, учитывая названное количество гостей, заплатить, скорее всего, вам придётся. Из них пять вы уже сейчас можете оставить задатком, чтобы мы начали выбирать и закупать для вас самые свежие продукты. По музыкантам рассчитываться придётся отдельно, но дорого за этот вечер будничного дня они не возьмут, думаю, что вашей русской серебряной полтины будет им вполне достаточно на троих. Я их сам предупрежу, и они будут готовы к?… – распорядитель вопросительно посмотрел на Егорова.
– Думаю, вечером к семи будет как раз, – ответил тот, посчитав, что это самое оптимальное время для начала, так сказать, «коллективного и культурного отдыха».
– Отлично, тогда ждём вас всех в ближайший вторник к семи вечера. К этому времени у нас всё уже будет готово, и вам ни о чём не нужно будет беспокоиться, – заверил Думитру и убрал пять кроненталеров задатка в кошель.
Отобедав, Лёшка направился в штаб. Следовало встретиться со своим «куратором» в лице главного картографа барона фон Оффенберга, доложиться ему о ходе дел в своей команде и подать списки интересующих его солдат из других подразделений для комплектования своего. Хотелось бы услышать про предстоящие планы по наступлению на Журжи, понять задачу в нём для своих людей, да и просто послушать, так сказать, последние сплетни и новости о том, что сейчас вообще делается в мире.
Генрих Фридрихофич принял Егорова буквально на ногах, весь он был какой-то недовольный, что называется, «на нервах». Как видно, в штабе сейчас шло серьёзное планирование предстоящей операции, и тратить время на кучку егерей у него попросту не было никакого желания.
– Списки оставляй, Алексей, людей тебе отдадут всех, каких ты тут запросил. Никуда наши местечковые князьки-командиры не денутся супротив приказа из главного квартирмейстерства армии.
– Гуляй, если определился во вторник. За приглашение, конечно, спасибо, но я уже говорил, что быть у тебя не смогу, так что ты уж меня извини покорно. Я тут не знаю, где и когда даже спать лягу, столько суеты сейчас с этим предстоящим походом. По вашей команде скажу только то, что пойдёте вперёд в авангарде. Вы и так там уже всё своими ногами истоптали, так что кому, как не вам, наши передовые отряды к крепостным бастионам выводить. Думаю, что через недельку-полторы уже к Журжи и двинем.
– Ну, всё, некогда голубчик, я тебя за пару дней до выхода вызову к себе, а пока давай ступай себе, я думаю, у тебя и у самого сейчас забот хватает.
Воспользовавшись оказией, Лёшка зашёл к интенданту Филиппову. Ничего «выцыганить» ему, конечно, там не удалось, всё, что было нужно и главное, что было можно, дядька Матвей и так уже перетащил в расположение команды. Так что под едкие замечания: «не положено», «ходють тут всякие, работать мешают вместо того, чтобы самим делом заняться», пришлось ему ретироваться от этого сурового тыловика. Одно было хорошо, приметил он у старшего интенданта офицерский горжет на груди. Цвет поля и цвет ободка на нём были золотые, а у герба он был серебряный, что соответствовало майорскому званию.
«Так что, это он ещё мягко обращался сейчас с каким-то там „офицериком-прапоришкой“», – подумал Лёшка и столкнулся при выходе из здания с поручиком Светильниковым. Хотя нет, был он уже в звании капитана и, увидев Алексея, радостно ему заулыбался.
– Здравствуйте, господин прапорщик, надеюсь, узнали меня?
– Так точно, господин капитан, поздравляю вас с производством в вышестоящий чин, – вытянулся Алексей. – Помнится, когда вы меня принимали летом при вступлении в армию, так у вас ещё тогда чин поручика был?
– Именно так, Егоров, а я ведь ещё тогда пророчил тебе быстрый офицерский чин! Видишь, какая у меня рука-то лёгкая! – и Светильников самодовольно засмеялся, подкручивая свои бравые усики. – Ну что, пригласишь на обмыв своего первого офицерского горжета? Чай не зазнался ещё в начальствовании над отдельной командой? – и он эдак ехидно ему подмигнул.
– Никак нет! – фыркнул Лёшка, – во вторник буду вас ждать в «Зажаренном ягнёнке» в семь вечера, милости просим, господин капитан.
«Вот ведь навязался на мою голову», – думал он. Было в этом заведующим походной канцелярии, что-то такое неприятное, что-то интуитивно отталкивающее, но что это было, Лёшка пока не понимал. Однако слово было сказано, приглашение уже отдано, и самодовольный капитан, распрощавшись с егерем, зашёл в здание штаба.
Теперь следовало пригласить всех тех офицеров, с кем Алексею довелось служить весь этот год, пока он тут бегал в унтерах, и к счастью, тех, кого ему действительно было бы приятно видеть на своём торжестве. В первую очередь это касалось, конечно же, офицеров родного Апшеронского полка – Сенцова Серёги, Сашки Синицына и бывшего ротного командира капитана Смолякова, а также командира апшеронских егерей Куницына Фёдора Семёновича. Хотелось видеть и офицеров штаба третьей дивизии графа Брюса, тех, с кем он, когда-то воевал на Кагульском поле: Светлова и Гридина, а из ахтырских гусар – ротмистра Гущинского и поручика Белявского.
В команду уже влились четверо солдат из хороших стрелков-пехотинцев, и всех своих людей Лёшка решил брать с собою без разделения. С ними ему придётся идти в огонь и в воду, и, хотя в этом времени были огромные барьеры между сословиями, совсем отделяться от простых егерей он был не намерен.
«Слов нет, за одним столом с офицерами им, конечно же, не сидеть, но отдыхать по-человечески эти ребята тоже достойны», – так он решил для себя, и своё решение озвучил на утреннем построении в понедельник.
– Ежели ты ещё раз, гадёныш, завтра нажрёшься у командира, то я тебя лично ночью вот этими самыми руками втихую придушу! – расслышал Лёшка, отходя от строя, самые страшные угрозы Макарыча, адресованные, конечно же, «Цыгану».
– А я горячих добавлю ещё! – послышалось теперь уже от другого авторитетного «старичка» – Карпыча. – «И я, и я, и я!»
Кто был готов подключиться к процессу воспитанию главного хулигана команды, было уже непонятно, но мало ему теперь точно не покажется! Пятнадцать «бывалых», прошедших бок о бок все последние сражения, имели на то право и явно имели моральный вес в команде.
Оставшиеся сутки егеря стирались, подшивали форму, вохрили, то есть натирали и подкрашивали сухой вохрой всю кожаную замшу амуниции и обуви, завивали и пудрили эти, такие ненавистные, букли и косу, в общем, приводили себя в идеально-парадный вид.
– А как же, как-никак ноне все в люди пойдём. Туда где только их благородия яства откушивают. Чай это вам «не хухры-мухры» там!
Сам вечер начался с торжественного поздравления молодого офицера самым старшим по чину из всех присутствующих. Премьер-майор Гридин традиционно провозгласил здравницу за матушку императрицу Екатерину Алексеевну, за славу русского оружия, а потом уже и за производство в первый офицерский чин прапорщика господина Егорова и за получение им в соответствии с этим 14 класса в Табели о рангах, утверждённой ещё полвека назад батюшкой-императором Петром первым.
– Чтобы шагать от класса к классу вверх по ступеньке, не задерживаясь! – рявкнул бывший командир Алексея, капитан Смоляков.
– Тосты не сдваиваем! – потряс указательным пальцем Гридин. – И вообще, Алексей, ты тут это, что там из своей чарки-то пьёшь?
– Нуу…сокату местную, – протянул Лёшка, краснея. – Да я вообще не пью хмельного.
– Ооо, и это наш бравый русский офицер! – протянул громко на весь зал штабист Светильников. – Так дело точно не пойдёт! А ну, налейте господину прапорщику, как и положено, крепкого вина.
Делать было нечего, и как не противился Алексей, а все последующие тосты ему пришлось запивать уже хмельным. Пуританином он, конечно, и сам не был – в прошлой жизни всякое бывало, и традиция «поймать звёздочку на дне стакана с последней его каплей» была ему тоже хорошо известна, но одно дело, когда тебе скоро двадцать пять, а другое – когда шестнадцать. Алкоголь бил по непривычному к этому злу организму и сознанию, и скоро Лёшка понял, что он уже весьма пьян.
– От господ офицеров первой дунайской армии новоиспечённому прапорщику! – выкрикнул штабист Светлов и вручил Егорову прекрасную гусарскую саблю с небольшой кривизной лезвия, бронзовым закрытым эфесом и елманью – специальным расширением в верхней трети клинка, предназначенного для усиления её рубящего удара.
– Сталь золингеновская Лёшка, рубить изумительно будет, никогда не сломается и в бою не подведёт, – с видом знатока объяснял его первый егерский командир Куницын. – Нам ведь егерям в нашем особом деле шпага или палаш будут весьма неудобственны. Тяжелы они, да и в деле не больно-то их применишь, а тут она и мешаться-то на поясе не будет. И рубить ей одно удовольствие. Сам знаю, лично уже её испробовал для пущей уверенности на лозе. Она-то, эта сабелька, лёгкая, баланс у неё превосходный, я и сам бы такую хотел, да вот как-то к своей родной уже привык, – и он погладил эфес своей «венгерки». – А батюшкину шпагу ты, конечно, Лёшка, не забывай. Я ежели на какой-то там парадный случай или на представление иду, так тоже свою на пояс нацепляю, как никак это семейная реликвия! С моей-то шпагой ещё дед мой Евграф Илларионович под Нарвой и под Полтавой со шведом резался. Сам-то он из петровских потешных полков вышел, и своей собственной кровью первый благородный чин заработал. Во как братец – история! – и весьма подвыпивший офицер потряс указательным пальцем.
Играли на скрипках местные народные мелодии музыканты. Сновали по залу прислужники, разносящие напитки и кушанья. Гости отдыхали от души. Той первой скованности, какая бывает, когда соберутся вместе разные люди, здесь уже и в помине не было. В центре зала был сервирован стол для господ офицеров, а по бокам его расставили столы для солдат и унтеров. Чрезмерного винопития и дури среди нижних чинов не наблюдалось, как видно, до каждого было уже «популярно» доведено, «что», «сколько» и «когда» тут было можно.
Господа офицеры, как обычно, спорили о том, какой род войск был наиболее удачным. Гусары налегали на превосходство кавалерии перед пехотой, егеря считали, что точный огонь застрельщиков будет важнее лихого наскока конницы, Апшеронский пехотный не сдавался и грозил всем стеной штыков сомкнутого каре. Затем этот спор плавно переключился на другие темы, но Лёшка этого уже не слышал. Он свернулся калачиком на своём огромном деревянном стуле-кресле и посапывал во сне под жалобную мелодию валахов.
– Уморился с непривычки от хмельного зелья. Мы его благородие аккуратненько до дома снесём, ну что он тут со всеми-то мается, – стоял дядька Матвей перед Лёшкой. – Да и сами уже в своё расположение пойдём, чай вон ночь на дворе стоит.
– Давайте, братцы, давайте, – кивнул Гридин. – Тихонько его несите, не зашибите только командира. А мы тут ещё посидим с господами офицерами. Будьте здоровы, братцы!
– Неет, что вы, вашвысокоблагородие, не шелохнется даже наш господин прапорщик, – ответил Карпыч и укрыл Лёшку шинелью.
Егеря подхватили кресло своего офицера со всех сторон и буквально на цыпочках, чтобы невзначай не качнуть, вынесли его из заведения.
– Завтра всё в целости вернём, и по расчёту вы тоже не волнуйтесь, как только его благородие отдохнут, за всё, как вы и обговаривали, сполна рассчитается, – объяснялся с распорядителем «Зажаренного ягнёнка» Матвей Никитич. – У вас-то ещё и продолжение, как я погляжу, будет? – и он кивнул на разошедшихся к ночи офицеров.
– Да не волнуйтесь вы, уважаемый, придёте, как вам самим будет удобно. Мы ведь с вашим офицером всё уже обговорили заранее, и задаток свой получили. А по поводу тех гостинцев, что он заказывал, вот как раз их с собой и заберёте. И за этих гостей тоже не волнуйтесь, уважим и проводим всех с честью и с тем отношением, какое и подобает иметь к самым уважаемым людям.
Вот так и шёл строй егерей через весь ночной город к своей окраине, а посредине его мерно покачивалось большое дубовое кресло. Не один патруль так и не встретился им по дороге. Видно, у комендантских были и свои важные дела в это позднее время.
Глава 5. Три штуцера
Наутро Лёшка проснулся у себя в комнате, в постели, с раскалывающейся от боли головой. Рядом на одном стульчике стоял кувшин с холодной водой, а на другом, большом дубовом, сделанном в виде кресла и явно принесённом сюда из харчевни, лежала его аккуратно сложенная офицерская форма. К стульчику была приставлена подаренная вчера сабля в чёрных ножнах и родная батюшкина шпага.
Лёшка поднапрягся и вспомнил вчерашний банкет и тост майора Гридина за первое офицерское звание прапорщика Егорова, за его быстрый рост в чинах и требование офицеров наливать виновнику торжества крепкого хмельного. Лёшке резко поплохело и чуть было не вырвало от одной только мысли о спиртном.
«Какой кошмар! – содрогнулся он при мысли об испорченном вчера вечере. – И всё вот это было на людях, да ещё при своих нижних чинах. Даа, плохая была затея собрать всех в одной общей зале. И чувствую самое настоящее похмелье», – Лёшка поднялся и потянулся за одеждой.
– Господин офицер будет откушивать? – в светёлку заглянула хозяйка.
– Нет, Мируна, спасибо, я не хочу, – покачал головой Алексей и припал губами к кувшину с водой. Страшно хотелось пить, о еде даже и думать сейчас было противно.
– Как я вчера-то тут оказался? Ничего не помню, – и он посмотрел виновато на пожилую хозяйку.
– Господин офицер вернулся уже за полночь. Наверное, ему очень хотелось спать, и его солдаты занесли его прямо сюда в том кресле, что сейчас стоит посредине комнаты. Потом уже все вышли, а его раздел и всё здесь прибрал тот солдат, что был из них самым старым. Он очень хороший человек и ухаживал за господином офицером прямо как за своим сыном, а уж она-то понимает в этом, – рассказывала Мируна. – У неё и самой двенадцать детей было, и пятеро из них до сих пор живы.
Лёшка оделся по пояс и вышел во двор. Здесь он обтёрся свежевыпавшим за ночь снегом, умылся захваченной в горшке водой и почувствовал себя вроде бы как даже получше. Сидеть и маяться головной болью на месте в этом сумрачном доме ему не хотелось. Перед подчинёнными в таком вот хвором виде тоже было как-то неудобно показываться. Тут бы ему помогла либо хорошая русская баня, либо приличная физическая нагрузка. И, выбрав из-за отсутствия первого второй вариант, Лёшка решил пробежаться вёрст эдак десять вдоль озёр Флоряска и Тей. Натянув на ноги укороченные сапожки в форменных егерских брюках и в исподней рубахе, Егоров выбежал за городскую окраину, что была всего-то в несколько сотен шагов от места расквартирования егерей. На улице никого из своих видно не было. По уже заведённому распорядку это было время для служебной подготовки, и, сбегая к озёрной низине, далеко в стороне он увидел знакомые фигурки солдат. Они перебегали, падали в снег, затем вставали и снова делали перебежки. Как видно, Макарыч с Егором гоняли команду по всему полю и учили егерей как боевому слаживанию между собой, так и приёмам общей егерской работы в бою.
Вдоль озёр шли хорошо протоптанные тропинки. Как видно, места эти были хорошо посещаемы, и теперь Лёшка потел, задав себе хороший рабочий темп в беге. Встречных было совсем немного. Протащил на волокушах сухие вершинки деревьев какой-то простолюдин. Две пары женщин отбежали чуть в сторону, сбросив с плеч свои вязанки с хворостом. Возле озера Тэй, ближе к расположенному тут старинному монастырю, из буковой рощи вдруг вылетел навстречу десяток верховых. Алексей сначала было напрягся и даже взвёл курки пистолей в кобурах, но, разглядев в них казаков, продолжил свой бег дальше, прямо к всадникам.
– Стоой! – услышал он крик первого чернобородого казака. Кто таков сам будешь, и почему бегёшь тут нонче один?
Лёшка остановился около всхрапнувшей лошади и резко выдохнул:
– Прапорщик Егоров, особая отдельная егерская команда главного квартирмейстерства армии. До этого проходил службу в Апшеронском полку в егерях.
– Хм, – качнул с сомненьем головой казак. – Третий донской полк, урядник, Сечень. А чем подтвердить свои слова можешь, мил человек? Не похож как-то ты на его благородие. Может быть, кого-нибудь из апшеронцев назвать сможешь да хоть, кто у полкового начальника там в денщиках состоит?
– Всё правильно, – улыбнулся Егоров, – просто так ничьим словам нельзя верить. Дядька Селантий там у Колюбякина Сергея Ивановича в фурьерском звании в денщиках есть. Да я и ваших кое-кого из станичников знаю. Того же есаула Писаренко Фёдора Ефграфовича и ещё там у него один урядничек есть и приказной казак со шрамом большим через всё лицо, имя вот только запамятовал дядьки, – и Лёшка наморщил лоб. – Ааа, точно, Лутай у него фамилия вроде.
К уряднику боком притиснулся какой-то казачёк и, зыркая глазами на Лёшку, что-то там зашептал ему на ухо.
– Да ладно, этот, что ли, Платоху взгрел?! Хм, да и то правда, за дело тогда он его проучил. – И казачий командир убрал правую руку с изголовья своей шашки и отъехал чуть в сторону.
– Можете далее следовать, ваше благородие! Извиняйте, что не признали вас сразу, сами понимаете, мы в дозорном разъезде, а здеся человече по лесу в одном лишь исподнем бяжит. Поневоле тут заподозришь чего худого. Емельян Архипович меня зовут, ежели ещё кто из станичников вас далее остановит, так вы на меня тогда ссылайтесь, гутарьте, что знаете Сеченя. А коли и далее про меня станут расспрашивать, так говорите, что это тот самый урядник, что полковника Станислава Пулавского нагайкой выпорол, – и он с ухмылкой почесал свою густую бороду. – Тогда уж точно вам доверие будет, знают уж меня казаки.
– Спасибо, батька, – улыбнулся ему Лёшка. – Побежал я, холодно на месте стоять.
Мимо него с лихим посвистом пронёсся разъезд, а сам егерь, набирая с места скорость, понёсся дальше. С каждой верстой дышалось ему всё легче. Не было уже той мучительной головной боли, что тукала утром в висках, ушла тошнота, и снова появился аппетит. Как говорится, вся гадость с потом вышла.
Вернувшись в расположение команды через час, Алексей застал около дома дядьку Матвея и Иван Карпыча.
– Ваше благородие, разрешите доложить? – убелённые сединой унтера вытянулись по стойке смирно.
– Да вольно вам уже, – протянул смущённо Лёшка. – Нет же из рядовых никого рядом, что там у нас было-то вчера, рассказывайте. Да пойдемте лучше в дом, а то я разогретый после бега, не хочу застудиться.
– Да всё было пристойно, Ляксей Петрович, что вы тут волнуетесь, даже не сумлевайтесь ни в чём! – успокаивали мужики Алексея. – Что мы, без понятия совсем, что ли? Смекаем, что к хмельной дури вы не привычны вовсе. А закушать как следует-то ведь не успели, всё тосты да здравницы были эти, а вы-то как хозяин же там были, ну и как тут со всеми было не выпить? Мы-то Федьку смогли там сдержать, злодея. Он, как и все нижние чины наши, в строгую меру крепкого вина отпивал. Это уж под конец стервец хлобыстул втихую полую чарку, пока там все отвернулись от него, но чинности, однако же, не потерял своей и не накуролесил там даже! – убаюкивал Лёшкину совесть Карпыч.
– Вся команда возвернулась в расположении за полночь в своём полном составе. А с утра после проверки, как и полагается, уже приступила к занятиям. Да вы и сами, небось, видели там нас на месте. Когда вы туды к озеру пробегали по этой тропке, мы как раз и отрабатывали навыки работы тройками, ну и вас тадысь тоже заприметили.
Всё было понятно Алексею, дядьки ветераны, унтера, держали его команду в ежовых рукавицах и никакой дури или праздного шатания в ней не допускали, поддерживая там строгий порядок и заботясь о своём молодом командире.
– Спасибо вам, Матвей Никитич, Иван Карпыч, – тепло поблагодарил он своих помощников. – Не знаю даже, как и был бы я, без вас, дядьки!
– Да что вы, Ляксей Петрович, даже не благодарите, – всплеснули руками ветераны. – Всё хорошо, всё, как и должно было быть, что ж мы – дурни и не понимаем чаво?! Только вот в харчевню бы вам надоть зайти опосля, да и нам бы этот «стульчик» туда возвернуть должно, – и они показали на массивное дубовое кресло, вынесенное из «Зажаренного ягнёнка».
– Обязательно зайдём, – кивнул Лёшка. – Мне там с Думитру нужно рассчитаться до конца, да думаю, ещё нашего Ермолая после того хорошо было бы навестить. Три дня у него в госпитале уже не был, всё в заполошных бегах да в суете этой.
Ближе к вечеру «мебель» вернули на место. Алексей сделал полный расчёт в харчевне и приложил ещё в благодарность за прекрасно организованное торжество целый кроненталер, как говорится, «на чай» и на хорошее отношение для будущего. Стороны расстались весьма довольные друг другом. А команда из дядьки Матвея и трёх егерей направилась в штаб к Генриху Фридриховичу, нагруженная корзинами с гостинцами, как это ранее с ним и обговаривалось.
Сам же Егоров зашёл в госпиталь, организованный при лечебнице монастыря Колцей. В этом старинном монастыре и до этого монахи и до этого оказывали помощь больным и увечным, с организацией же военного госпиталя работа монастырской братии по уходу за больными и ранеными переплелась там с работой и русских военных медиков. В больших залах со сводчатыми высокими потолками стояли длинными рядами деревянные кровати-лежаки, на которых-то и лежали все страждущие.
Военные лекари и монахи делали по длинным рядам обходы, останавливаясь то около одного, то возле другого больного. Слышались их негромкие голоса, хрипы, кашель и стоны бедолаг. Кому-то они вливали в рот какие-то жидкости, кого-то перекладывали на другой бок, чтобы избежать пролежней, а других уносили в операционную или же и вовсе в мертвецкую.
Военные медики этого времени уже неплохо знали хирургию и анатомию тела, используя в своих операциях разнообразные ножи, «ланцеты кровопущаные» и «буравы», применяли они ножницы, «снасти костоправные с верёвками», щупы, пилы и пилки, долота, клещи и многие прочие особые инструменты. Искусные лекари-хирурги военно-полевой медицины умели уже в этом времени резать живот, ампутировать конечности и удалять омертвевшие части тела, ими даже производилась даже трепанация черепа. Подобно западноевропейским медикам, они прижигали «по старинке» раны калёным железом и использовали в своём лечении травяные мази, крепкое спиртное и золу. Оперируемый традиционно усыплялся или обезболивался настоем корня мандрагоры, опийного мака или же попросту несколькими чарками крепкого хлебного вина. Было уже понимание о стерилизации инструментов, которые обязательно перед применением прокаливали в огне. Швы на теле раненых и оперируемых прошивались тонкими волокнами льна, а в полевых условиях медики умели вынимать металлические осколки с помощью магнитного железняка. Начинали в столичных госпиталях даже делаться простейшие протезы для увечных.
В лечебницах и госпиталях медицинская помощь оказывалась не только раненым, но и заболевшим цингой, лихорадкой, золотухой и коростой или больным с так называемыми пильными болезнями, то есть болезнями суставов и с «чепучичными», то есть венерическими заболеваниями, а также с «проносной», желтухой, рожей, астмой и многими прочими.
Было уже такое понятие, как высоко заразные заболевания и предупредительные карантинные меры. В этом монастыре людей как-то старались отделять по всем этим видам, группируя их в отдельных залах или же рядах. В полуподвальных помещениях содержались те, у кого было подозрение на заразу, это был своего рода местный карантин.
Алексей присел на поднесённую для господина офицера лавку возле топчана своего солдата. Был Ермолай пока ещё очень слаб от большой потери крови, но сильный организм егеря и уход делали уже своё дело, и можно было надеяться, что теперь он точно пойдёт на поправку.
– В ранах гноя нет, господин прапорщик, а это самое главное в таком деле. Хорошо, что их сразу взрезали и прочистили до госпиталя и потом ещё крепким хмельным хорошо залили, – пояснял госпитальный врач, – Следим мы за вашим егерем, словно за человеком из благородного сословия приглядываем, так что не сомневайтесь даже, уход за ним по самому высшему разряду у нас поставлен. И вам спасибо за ваше участие и за вашу посильную денежную помощь.
– Спасибо Дементий Фомич, – поблагодарил его Егоров. – Вы уж поставьте мне его на ноги поскорее. Добрый он солдат, а это вам за труды и ему на какое-нибудь лекарство получше, – и Лёшка незаметно сунул доктору в руку кроненталер.
– Что вы, что вы, Алексей Петрович, не надо ничего, мы и так ведь присматриваем за ним, всё как положено, да вы и так-то уже нас отблагодарили давеча.
– Ничего-ничего, возьмите, уважаемый, обратно, всё равно не приму, – покачал головой Лёшка, и врач с благодарностью спрятал серебряный в карман.
– С вашего позволения я пойду на обход. Нам с утра трёх новых гусар из дальнего дозора привезли, посечённых, не знаю уж, как и получится, что там дальше с ними. А в Ермолае своём вы не сомневайтесь даже, присмотрим мы всемерно за вашим солдатом.
– Вот так, Ермолай, команда наша разрастается теперь. Каждый день теперь новые люди из пехотных полков подходят, – рассказывал егерю последние новости Алексей. – Все со старыми фузейками и с негожей амуницией в основном к нам идут. Видать, командиры тех солдатиков осерчали и в обидках на нас пребывают. Как же, им ведь приходится своих хороших стрелков неизвестно куда отдавать. И не хочется, а надо, в приказе ведь чётко чёрным по белому прописано, из какой части и кого выделить в главное квартирмейстерство армии. Ничего более там про оружие и амуницию не сказано, вот они и выталкивают их с самым что ни на есть негодным. Да и ладно, у нас-то всё уже налажено с интендантством, так что и одёжку, и оружие гожее мы тут же своим новеньким поправляем. Сейчас вот команда сбивается, слаживается, вообще из полей не вылезает. По секрету тебе скажу, скоро выход намечается. Вот и хочется, чтобы уже до него ребята притёрлись к друг дружке.