- -
- 100%
- +
Ты стараешься не усложнять им жизнь, указывая на общепринятые огрехи, не желая обидеть или прослыть нудным, хотя этим своим молчанием подпитываешь их не всегда положительные стремления.
Но от них ты испытываешь радость. И от женского изящества, и от мужской широкоплечести, и от некоторых суждений. И они искренне рады, что ты больше не злоупотребляешь спиртосодержащими растворами и повесил стакан на гвоздь, преодолевая вожделение через отвращение.
Увлечение напитками никогда особой проблемой для тебя не было, но норму Мастера ты, конечно, выполнил, пройдя путь от резкого отрицания всякого алкоголя до нежной дружбы с ним. И с огромным личным глобусом, набитым желанным зельем. Ты не был апологетом минимализма, зубря пошлое «чин-чин». За первый месяц практики ты научился выговаривать только «чин», но уже к исходу второго освоил всю фразу полностью.
Теперь ты исследователь метафизики пьянства. Минули те благодатные времена, когда ты не знал, где проснёшься и мог выпить девять сантиметров водки зараз, не дерзя продовольственным сопровождением. И честно заработанный цирроз отечественной марки не позволит тебе умереть от какой-то там импортной заразы сомнительного происхождения. Это было бы стыдно, особенно тебе, вековечному поборнику всесоюзного движения «Пьянство против наркотиков», зачекинившемуся в Таганском районном вытрезвителе. Твоя любовь к алкоголю – это болезнь замороженных чувств. Из-за этой страстной любви ты выпил море, осложняя себе существование и сквозь похмелье прислушиваясь к жизни. В общем, не растрачивал себя по пустякам. Пьянство – великая традиция русского народа, йога наших широт. На вид ты весел, а выпить хочется.
Ты помнишь всю узкоспециальную терминологию прошлого времени. «Пугни портвейном!», «Становь миску!», «Сделай водку как была!», «Не сыпь с катетом!». И главную из градаций алкогольного опьянения – «в умат», когда твои движения на секунду становятся филигранно точны, ты, едва дыша, ставишь иглу на пластинку, потом, исполнив долг, расслабляешься и падаешь, опрокидывая стол с угощениями. Ты помнишь как пиво в «Пльзене» становилось всё менее и менее чешским. Ты помнишь как твой славный друг-химик, находясь на далёкой практике, пропил с заезжими комсомольцами казённую клеёнчатую таблицу Менделеева размером 3×4, все запасы реактивов и местное колесо обозрения. Ты ещё пил в шумно скользящих трамваях-ресторанах, приставая к прохожим дружелюбными словами сквозь открытое окно.
Ты один из немногих людей в России, кто ни разу не посетил Макдоналдс и не подверг себя ни единому сэлфи. Поэтому размеры твоего аппетита и подробности твоих деяний будут скрыты от недоброй общественности. И хотя пьяницам свойственна искренность, ты никому не расскажешь, как однажды, употребив ёмкую театральную флягу досуха, вышел с цветами на сцену и встретил там обречённую петь Мирей Матье (в Москве кого только не встретишь). Девушка в обмен на букет привычно подставила дежурную щёку, как икону, но ты, по-хозяйски преодолев лёгкое сопротивление, мягко обнял её и хорошенько поцеловал в одинокие губы. По харе не получил, а нездешней красавице будет что рассказать подружкам: такого парня чуть не отхватила! В общем, культурно отдохнул, оставшись в первозданном виде и не желая нравиться окружающим.
Ты никому и словом не обмолвишься о том, как с западно-европейским выражением лица и криками «Враг не пройдёт!», водрузил с товарищами красное знамя на крыше деревянной пивной где-то в Химках, чуть (очень) серьёзно не поплатившись за содеянное. Навсегда останется тайной и тот факт, как ты, после много водки, перелезая под колким холодным дождём через высоченный ночной забор, притомился в пути и уснул наверху этой некрасивой разделительной преграды. Помнится, было сыро, узко, жёстко, но обошлось. И это было здорово. Обескураживающе здорово. И в темноте можно встретить хорошего человека, если воспринимать проблему как приключение.
Теперь ты вышел из возраста поиска собутыльников. Ты снимаешь беспокойство уже не водкой, а старой музыкой, книгами, чёрно-белыми комедиями и нестрашными фильмами направления «нуар». Хотя уже, конечно, больше перечитываешь, чем читаешь, пересматриваешь, чем смотришь. Возгласы «Захвати что-нибудь к лимону!» давно не тревожат твои ушные мембраны. Лицо немного разгладилось и «отвиселось», насколько это возможно, от былых шалостей. Ты избавил общественность от своего пьяного обаяния. Ты стал трезвым экспонатом грустного павильона «Минеральные воды», редким, как уроженец Тосканы с аллергией на кьянти, козий сыр и макароны. Время ускоряется, плотность событий уменьшается. Новая утренняя футболка к вечеру остаётся чистой, обнажая факт полного превосходства остатков ума над физическим состоянием комиссионного организма. Спать в галошах ты ещё не ложишься, но тело твоё уже не храм души, а предмет постоянной заботы, и вихрь былых удовольствий в значительной степени видоизменил фасон и «живость» причёски под волшебные звуки нынешних забавных рингтонов.
Однако упомянутые высокоинтеллектуальные игры – это не всё, чем ты занимался в жизни. На иных поприщах ты тоже слегка подуспел. У тебя куча честных трудовых дипломов «старого» советского образца. По определению доброго друга детства Саши Бельского, «ты не шёршунь, а пчёлка-медоноска». Такие его слова далеко не к каждому обращены. И у тебя есть ученики. Много учеников. И среди них есть даже непьющие. Что удивительно.
И вообще ты сносно расположился в свои шестьдесят девять. «Домик в лесу, кухарка приличная». Твой жизненный путь благополучен. Тебе хорошо под семьдесят и тебе хорошо. Загадочно и хорошо. Пахнет хлебом насущным. В голове происходит течение мыслей и фактов. И ты всё знаешь заранее, хотя и не утратил способности удивляться, отложив в сторонку духовную старость. Ты живёшь как бы по второму кругу, но без сладких ошибок и внезапных открытий.
Тебе уже многое можно. Ты уже во многом вне подозрений. Как напарница Цезаря. Ты человек высокой культуры отказа и уже не рвёшь тесный ворот, доказывая очевидное. Ты по-доброму равнодушен и на бестактные вопросы даёшь бестактные ответы. Твои «да» и «нет» искренни.
Но возраст, конечно, для тебя нов. Как если бы после многих иностранных машин ты вдруг купил родную отечественную: долго удивляешься её неодинаковости и существенными отличиями от предшественниц. А она просто другая. То есть принцип действия тот же, но другая.
Кой-какой след в природе ты оставил. Не только даты пребывания на планете через скорбную чёрточку. Твоя жизнь, как, впрочем, и любая другая, – это цепочка принятия решений, совокупность действий. Цепочка своими зигзагами напоминает о том, какими правильными и приятными были ошибки молодости и что неудачи определяли твою судьбу в гораздо большей степени, чем удачи (на самом деле ошибок нет; есть то, что ты делаешь и то, чего ты не делаешь). В профессии ты достиг положенных тебе природой вершин и прекратил поиски дальнейшего прекрасного.
И теперь ты, как интеллигент широко профиля, позволяешь себе непозволительное – смотреть правде в глаза. Правда вполне терпима, хоть и режет чего ей там положено резать.
При звуках марша «Прощание славянки» тебе уже не хочется совершить геройский поступок и перевернуть мир, не имея точки опоры. Ты понимаешь, что храбрецом быть уже утомительно и риск в твои годы превышает вероятный выигрыш. Так ты используешь сомнительные преимущества своего возраста. Выйдя за околицу, несёшь околесицу. Люди говорят тебе что-то вслед, но лишь из вежливости, и для того, чтобы самим стало легче.
В свои шестьдесят девять ты всё о себе уже знаешь и тебя невозможно обидеть, а можно только развеселить. Многие вещи воспринимаешь спокойно, они больше не управляют тобой. И погода стала как-то радовать. Будь ты попроще, ты бы восторгался. Но повзрослеть так и не удалось. Ты так и не научился выкраивать значительное лицо во время громкого командного голоса и говорить целомудренные вещи. Тебе по-прежнему всё смешно и никто не дождётся от тебя подробной исповеди у заплаканного дождём окна, хотя материшься ты весьма бегло. Не все дураки, кто дурачится.
Тебе удалось сохранить лёгкость характера: достаточно пожить с тобой неделю, чтобы понять, как выглядит истинное зло. Особенно сладостны в этом отношении утренние часы, когда «заряд бодрости на весь день» даже не просматривается. Потом вселенная постепенно приходит в равновесие, будто ты вместе с говорливой полуденной толпой медленно выходишь из тёмного зала кинотеатра и солнечный свет заливает мглистую душу, призывая к свершениям в области повышения темпов снижения роста промышленного производства железорудных окатышей.
В такие минуты возникают мысли о преступности смерти, но ты начинаешь уважать её за неизбежность. Всё больше потерь в твоём личном составе и всё меньше приобретений. Ты уже горевал по многим близким людям, хотя чужая смерть всегда представляется немного абстрактной и её связь с твоей стареющей жопой в кустах жасмина не вполне очевидна и безусловна («минус один человек – и мир обезлюдел»). Ведь здоровье, как ни странно, не заставляет «желать лучшую» и слегка искрит потенциалом, несмотря на постоянно встречный ветер. Впору брать уроки фламенко. По крайней мере, ты так думаешь, ориентируясь на удобные тебе косвенные улики: конфеты по-прежнему вкусны, женщины прекрасны, креветки плечисты, ноги ходят, руки хватают, уши слышат, глаза продолжают видеть даже то, чего не следовало бы. Если тебя и беспокоит уход из жизни, то так глубоко в подсознании, что ты об этом ничего не знаешь. Ты, конечно, не умираешь, но признаёшь, что существует некоторая вероятность того, что это когда-нибудь случится. То, что гусеница называет концом света, ты называешь бабочкой. Хотя мечты, конечно, сужаются. Нет прежнего размаха. И с каждым прожитым днём всё жальче старуху-процентщицу.
Со временем меняются и предпочтения. Многое из того, что вчера было дорого, сегодня без сожаления летит в мусорный бак. И предметы обихода тоже. Кроме ежедневников и старинных телефонных книжек с зашифрованными девичьими номерами.
А что тебя действительно немного смущает, так это воспоминания. Неожиданные двери и коридоры лиц. Ты, конечно, не ходишь по округе с лимонным видом, вспоминая срамные вещи. Нет, ты весел. И не пичкаешь идеологически невинных граждан событиями из прошлого, хватая их за текстильную сбрую, кроме, пожалуй, старинных закалённых друзей, частично выживших после длительного общения с тобой. Но эти и сами горазды.
Но жизнь это не только воспоминания. Вспоминая прошлое, ты не забываешь о настоящем и вполне вероятном будущем. И не бредишь прожектами. Прожекты и будущее разные вещи. Один лёгок, а в другое надо ещё суметь угодить. Ты собираешься в будущее, собираешься жить дальше. Потому что ты не самоубийца. У самоубийц слишком много свободного времени, а у тебя его нет, тщательно продуманный хаос на плоскости письменного стола стучит в беспокойное сердце, не допуская мягкотелой праздности.
При всём умении забывать людей и события в душе скопилось много ненужного, но ты всё ещё помнишь, как много лет назад держался за свадебное платье будущей третьей жены второго лучшего друга с целью не упасть, облокотившись головой на близлежащую дружественную грудь в уютной кружевной распашонке. Ты помнишь волнующий запах детства: мокрые варежки в передней на чугунной батарее, бархатную подушечку с иголками, висящую высоко над кроватью и тёмный жжёный сахар в мельхиоровой ложке. Ты помнишь, как придумал новый вид футбола: одни ворота на обе команды. Какая была драматургия! Какие костры страстей пылали во дворе!
Добродушный дворник Рашид, знающий всё обо всех. Вечерние песни с загадочно-сексуальным подтекстом как вестник грядущего полового созревания. Взрослые парни на Сретенке, с «писками», в куртках-вельветках, с двумя бриолиновыми проборами. Ты помнишь, как ходил с ними на танцы и тебя просили последить за стаканами, пока они под томную буржуазную музыку обнимаются с девушками. Старших было много, и ты мог бы открыть небольшой бар и торговать допоздна, поправ святые нормы социалистического общежития.
Пятёрки в табеле, руки в «цыпках», спички в карманах, карбид в воде, гвозди на рельсах, пистон в стволе, высокомерие официантов и гегемонов прилавка на подходе. И это не ностальгия, которая проявляется всё-таки по географическому признаку, это просто память. Ты помнишь всех, кто тебя забыл. Особенно предателей, бывших когда-то друзьями. Совершить скверный поступок трудно лишь в первый раз, потом это становится нормой, не вызывая сожалений. Предатели успешно справились. Переступили порог. Но ты не думаешь о них плохо, ты просто о них не думаешь.
Музыка и предметы – воплощение воспоминаний. Книги с дарственными надписями детским почерком, пластинки «на костях», «Шестнадцать тонн» и «Лодка с бананами», «Полчаса в Париже» и мгновенно проникший в сознание Гленн Миллер. Пресли, Пол Анка и Синатра, твисты Чабби Чекера. Музыку тогда слушали бережно, уважительно, она не была фоном для жарки котлет.
Воспоминания делают тебя моложе, хоть ты и слишком пессимистичен для юнца, поскольку всю жизнь общался с нормальными людьми, а не с гуманитариями-коммерсантами при власти, сочиняющими речи-сказки для отары политиков. После них любой текст с малейшим намёком на реальность можно возводить в ранг высокого искусства. Позорный отъявленный журнализм.
«Стрелки часов замедлили ход», как пишут в романах. Описание событий, происходивших в течение десятилетий, уместилось на нескольких страницах текста; наши читательские и писательские навыки и литературные условности возвели этот факт в норму.
Вывод, который можно сделать из содержания этой стопки (не рюмки) бумаги, очевиден: старым быть плохо. В любом возрасте. Поэтому самый разумный способ стареть – это не стареть, не доставлять дополнительных хлопот своему окружению. Двигаться. Тело не упадёт, если не потеряет скорость. Будь всегда как гроссмейстер, поправляющий твёрдой рукой фигуры на доске перед началом очередной партии и предвкушающий продолжение успешной карьеры. Пусть и в формате «блиц».
Смерть, конечно же, вещь неожиданная. Но ожидаемая. И всё равно – умирать никакого смысла нет. Не стоит покидать этот мир. Мир, где Уимблдонский турнир не исчезнет никогда и будет проходить без твоего присмотра, мир, где свадьба внука состоится без тебя. Смысла нет. Спортивные костюмы и кроссовки почти новые, породистые европейские пальто (pardessus) озадачены редким вниманием и требуют повышенного. Музыки – слушать – не переслушать, фильмов – смотреть – не пересмотреть, книг – читать – не перечитать. И всё это после тебя останется. И только тайны ты унесёшь с собой. Временами прекрасные, временами не очень. Наступило замечательное время для нервного срыва. Но ты рассудителен и спокоен. Словно затухающий огонь в песке. А как же иногда хочется потерять голову! Но нет. Уж слишком фундаментально она расположилась на твоих хорошо развитых и всё ещё сильных плечах.
Всё исчезает в старости. Остаётся только профессия и Луна, уходящая в ущерб, наблюдающая за волнующейся на ветру занавеской. И твоё мастерство принимается окружающими как издевательство.
Ты хорошо знаешь, чего ты хочешь. И наконец-то ты точно знаешь, чего ты не хочешь, что гораздо важнее. И ты избавился от пафоса общности, став другим. Вся литература для тебя постепенно становится детской, игрушечной, и ты, как известный герой, начинаешь искать ответы в «Робинзоне Крузо».
Пока ты никому не проиграл, никто не смог одолеть тебя. Но рано или поздно поражение неизбежно случится. Тебя победит старость. И, наверное, станет легче. От ненужности борьбы с ней.
Но пока: осторожно, двери не закрываются! Грачи не улетели. Доброе утро, полночь! Празднуйте юбилеи вовремя и ваши волосы навсегда останутся мягкими и шелковистыми.
P. S. Автоэпитафия: «Было неплохо. Всем спасибо»
Человек с рулём
Природа определила, что мир будет разнообразен. Очень верное, надо сказать, решение. Негоже всей толпой уныло ходить «по линеечке» в одинаковых тёмно-серых пальто. Пусть вселенная пестрится и играет. Пусть. И вселенная запестрилась и заиграла.
Появились коварные жёлтые красавцы-тигры, невоспитанные красно-зелёные попугаи, бесцветные истеричные депутаты и нарядные, но шибко кусачие душки-панды.
Разнообразие проявляется не только в окраске, форме и содержании человека как основного вида разумного животного, но и в манере его поведения в каждом из предложенных судьбой обстоятельств, проще говоря, в каждом локальном социальном микроконтексте.
Сердечный друг и полувековой коллега прораба Михеева (просто «коллега», а не «коллега по работе», как сейчас многими принято говорить), Геннадий Хухряк, умный, учтивый и доброжелательный человек, с которым в юности они на́спор съели огромный арбуз, стоя на ходулях в эпицентре абхазского водопада, резко меняется характером с первым же оборотом колеса своей самоходной дизельной повозки.
В его отнюдь не нобелевской речи все параллельные и перпендикулярные водители приобретают иную, прямо противоположную сексуальную ориентацию независимо от пола и членства в единой партии, а искромётные труды Блеза Паскаля и анализ последней партии Магнуса Карлсена с Сергеем Карякиным начинают уступать по значимости визгливым рекомендациям навигатора. В приступе брутализма Геннадий пианино стучит рабочими руками по рулю, раздаёт пешеходам бесплатные советы с использованием лексических единиц из современного словаря сотрудников МИДа, в меру печатно отзывается о пробках и мельком смотрит на аварии, комментируя дорожные происшествия в несвойственном ему стиле.
Прибыв в точку назначения, седой хулиган вновь становится милым и обаятельным, абсолютно безопасным для общества, любимым женою, детьми, малярами и штукатурами.
Отсюда следует безжалостный вывод: во избежание приступов людям следует больше ходить пешком. Совершать оставшимся от прошедшей жизни туловищем плавные поступательные движения. Это способствует счастью. Конечно, не всякое движение приводит к счастью, но не бывает счастья без движения.
Внебрачный контракт не прораба Михеева
Дедка за репку,
А внучка за бабки.
Мила Леденцова была хорошей девушкой и за это ей крепко повезло: родившись в один год с олимпийским медведем, выглядела она гораздо лучше. Жизнь её текла, но не менялась. И всё у неё было. Как у людей. Но, правда, всё какое-то небольшое. Тоже как у людей: небольшая зарплата, небольшая квартира, небольшая сберкнижка, средних размеров белая кружка в красный горох. А постоянно хотелось чего-то большего, большого и побольше. И более огромного привлекательного досуга.
Мужчины, конечно, тоже были. Как у всех. Но не каждый год и не каждый раз. Не уживалась она с ними. Хорошо удавались ей только разводы. И были все обладатели её сердца и прочих элементов экстерьера, как и положено, небольшого достатка, включая последнего, который, постоянно стеснённый в карманных расходах, погожим сумеречным утром вышел в поисках культурной жизни за водкой и определиться на курсы промышленного альпинизма, а позвонил через неделю из Перми, где нашёл своё мегапиксельное счастье в торговых рядах местного рынка металлоконструкций, аккурат между профнастилом и арматурой-десяткой. Во время звонка был трезв и вежлив. Оскорбительно трезв и оскорбительно вежлив. И Мила его сразу разлюбила, одарив напоследок невнимательным репримандом с использованием тягуче-гнусавого молодёжного акцента недосреднего возраста. Потом задумалась об обстоятельствах образа действия, но убивать себя не стала, а смахнув невыпавшую слезу и сдержанно матерясь, захотела жить дальше, находясь в одной комнате с пейзажами и фотографическими произведениями доступного чёрно-белого соцреализма в штатском. Ей в жизни иногда везло и она обожала жить. Обожала дойти до самой сути, возымев культурные гипотезы в голове, поменять вектор личностного роста в рамках личной же терпимости. Вектор указывал на когда-то белокаменную столицу, овеянную ныне студёными петровскими ветрами. Край родной навек любимый с щемящими кадрами небогатой жизни перешёл в разряд чуждых высоким чувствам низменных скаляров.
На улице плюс двадцать два. Ей немногим больше.
«Знаю, что будут, наверно, не разГрозы, мороз и тревога.Трудное счастье – находка для нас.К подвигам наша дорога…»Раньше Мила нигде, кроме областного центра, где трамваев не было, а автобусы ходили не каждый день, не бывала, принимая факт существования целого ещё Воронежа, маньчжурских сопок и островов Сейшельского архипелага скорее на веру, чем как результат географических изысканий человечества, но в путь тронулась отчаянно смело, привычно сочетая размышления эконом-класса с отъявленной широтой помыслов. В России, так уж договорились, всё шире: и тротуары, и узкие помыслы, и гармонь, и загадочная (щедрая) русская душа, и колея.
Оказавшись в Москве, захотела стать артисткой, а стала беременной, из-за чего творческое начало в ней присмирело и велело устроиться на работу. Как всем.
Последовательно служа на Пироговке, по первости путала Стромынку с Ордынкой, раритет с паритетом, а ресторацию с реставрацией, не ведая о превратностях одностороннего движения и насыщенности рынка неформальных женских услуг по франчайзингу. С мужчинами держалась предупредительно, внимательно выговаривая разные беспочвенные слова и совершая славянскими богобоязненными глазами витиеватые эскапады, словно желая взять интервью. Любые проявления вежливости принимала за флирт, предвкушая последующие далеко ведущие встречи при скудном искусственном освещении на землях ухоженного высокозабористого частного сектора.
Бессонные дни коротала в солидной конторе, где пребывала среди бухучёта и раскраски «Тетради наблюдения за природой» шефского дитяти, исповедуя хорошо прочувствованные принципы беспринципности и увлекаясь новеллами из сферы налогообложения. Занятия ей не нравились, дни походили один на другой как воробьи, но она, от природной тяги к положительному труду, чуяла скорым умом своим, что возле толстых мужчин, обтянутых служебными костюмами торжественных марок, её потёртая веками идея совместить бескорыстную любовь и корыстные деньги имеет потенциал. И потенциал состоялся, несмотря на существенную разность потенциалов.
После первого же полуденного саммита на дежурно-скользком канапе с весёлым орденоносным кадровиком в клетчатых носочках, преисполненного отцовских чувств и фамилией похожей на название японского двухкассетника, её полунежное бедовое сердце впало в предварительную (стартовую) радость, набухая от счастья. Опытной буйволицей громыхнула амальгама чувств, Мила сделалась нарядной и сразу привыкла, не увлекаясь умственными причинно-следственными связями, отравляющими жизнь. Кофточки с Черкизона, снабжённые аппликацией в форме кустистых бровей, сползших на грудь, перешли в арьергард. Следуя инфантильному инстинкту тщеславия, она построила лёгкое демисезонное пальто, купила книжку из мелкой жизни и кинулась использовать в но́ске обманные лифчики с двойным пуш-ап, сопровождаемые центростремительным прохладным декольте и честными девичьими трусами без намёка на леопардность, но с намёком на дизайн. Заманчивый аутфит в искусном обрамлении лица, будто слушающего Шопена на икс-летии Октября в компании потомственных собаководов рысистых пород. Город был покорён. Мила научилась делать влажные глаза, презирать приезжих и скандалить в поликлиниках, страдая вспышками вульгаризма. Коренная москвичка в первом поколении, пустившая громоздкое воображение в галоп. Коуч среди неучей. Неуч среди коучей. Жизнь опередила мечту. Хотя и не скажешь, что чересчур. Из-за неуёмной тяги к успеху образовался серьёзный риск стать счастливой.
Наиглавнейший столоначальник, страдающий преждевременным волеизвержением и выпадами в сторону финансового капитала, – «десятка» на картоне её жизненной мишени – дорогой товарищ Эдгар Порнокопытенко – был мужчиной крайне обеспеченным, не успевшим вскочить на уходящую ступеньку пенсионного эскалатора; специалистом по оригами, командном кручении халахупа и чемпионом цокольного этажа по шашкам в тяжёлом весе. Интеллектуально несовершеннолетен, морально уклончив, в услуженьи стремителен, при выборе направления поступков суетлив, эстетически не амбициозен, в порочащих связях со здравым смыслом не замечен. Тайный последователь секты вертолётных романистов-кладовщиков. Заслуженный рыболов Марианской впадины. Председатель Совета колхозов Арнаутского национального округа.
Выглядел так, что в розыск особо не объявишь – ничего выдающегося, как надпись на заборе общенационального образца: вакуумные ботинки, засмотренные очки, отражающие дряблость мысли, и ходит, будто пасётся после болезни. С провинциальной неспешностью, похожий на рекламу сульсенового мыла. Необыкновенно обыкновенный. Как измятый трактором подстаканник. Целлулоидный герой рисованных вестернов. Из тех, что нравятся начальству, развлекая взгляд. Неважное зрелище. Как мокрый плащ на дверном косяке. Как мигающие нули на электронном табло. Как изжёванная спичка, торчащая изо рта.