Да. Нет. Конечно

Ты не переносишь нахождения с Мирой более четырёх дней подряд, по этой причине вы не живёте вместе. Но ты не считаешься ни с какими стереотипами, тебе не должно указывать время на выбор – в этом ты действуешь верно. Тебе не доставляет удовольствия мечтать о каком-нибудь своём доме, участке, в районе с отлично развитой инфраструктурой, где все соседи, которые кажется никогда не трахаются, надоедают своими довольными лицами. Довольными лицами! Не брюзжанием, затхлыми ароматами, криками, заносчивой критикой, жалобами, своими проблемами – но довольными лицами! Очевидно, я подчеркну, ты одиночка, тебе не чуждо застревать в себе, проводить временами дискуссии с разными образами, из-за этой особенности ты не только дик с людьми, редко им нравишься, надоедлив своим особым восприятием, но и не дорожишь, в принципе, никакими отношениям. Ты против брака, потому что не хочешь становиться среднестатистическим мужем. Ты против детей, потому что не хочешь становиться среднестатистическим отцом. Ты против работы, потому что не хочешь становиться среднестатистическим рабочим. Ты веришь, что в этой стране ты не сможешь стать выше, чем среднестатистический, а оттого боишься своей веры. Ты не веришь, что, уехав из этой страны, ты сможешь жить, как среднестатистический эмигрант. Ты не веришь этой женщине до конца, ты не можешь положиться на неё. Ты веришь себе, и-то нет-нет да усомнишься.

Поэтому возникают трудности с доверием и взаимоотношениями; не зная кем хочешь быть, ты мучаешь свою девушку, дабы она стала кем-то. Надень ей пояс верности – само собой в том нет необходимости – и ничего не переменится в твоей голове. И что мне думается в такой ситуации: ты хочешь, чтобы она тебе изменила, чтобы бросила тебя, растоптала, не думая о тебе более, никогда не вспоминая тебя; ведь ты считаешь себя грузом в её жизни, утягивающим в маргинальную среду неопределённости. Тебе хочется видеть её счастливой, и непременно возможность для неё реализовать себя – с другим мужчиной. Ты мучаешь её иной раз с целью подготовить к ещё более страшным вещам в жизни. Ты великодушен, как сэнсэй, и погрешность твоего плана – в Мире – она хочет стать кем-то вместе с тобой. Но ты никогда не дашь ей этого сделать. Тебя снедает случайность вашей встречи, случайность того, что она влюбилась в тебя. Влюбилась в свой якорь. «Любовь – череда случайностей и привязанностей, поступков и слов. И это ты знаешь, а она и не подозревает. Да и почему-то же люди расходятся. Твердят и обещают: никогда не разойдёмся. Потом: слишком разные. Вчера люди родны друг другу, завтра – разные. Но что сегодня? Каков переломный момент?».

Без возможности превозмочь этот поток мыслей, тебе не хотелось более находиться с Мирой. Ты начал одеваться, пытаясь не дать своей голове зачинить новую фантазию. Всё потом. Теперь надо было попрощаться с Мирой, максимально сопутствующе её отъезду, с блеском в глазах, говорящем о желании принимать участие в её жизни. «Лишь бы она поверила этим глазам».

Обняв тебя, она уставилась на тебя. Ты заметил, что её глаза увлажнились.

– Надеюсь, ты не будешь делать глупостей? – спросил ты.

– Нет, конечно, – ответила Мира.

– Я очень хочу верить тебе, – улыбнулся ты.

Покинув её, ты был невозмутим. Мозг выдавал нежеланные фантазии, тебя мучило недоверие к ней, но ты почему-то верил, что изменить она не в силах, что в ней отсутствует такая черта, как измена. Ты не верил ей, но был уверен в ней.

4.

Мира улетела, и оказалось, что ты остался совершенно один. У тебя нет настоящих друзей, только соседи по воспоминаниям, которым в данный момент ты не интересен. Временами по-настоящему тяжело находить силы любить мир. Чувствуешь мир, обнимаешь его своими ступнями, но почему-то не любишь. А все любят, каждый любит. Каждый непременно происходит в этом мире, а ты жалок и ущербен, у тебя нет смысла жизни. Ты будто не происходишь.

Вспомнив о когда-то животрепещущей мечте стать художником, предложить этому миру свой запечатлённый взгляд на него, ты был встревожен: мечта ускользает, будущее оттого гибнет. «Если сейчас я на таком никчёмном месте, работаю на ненавистной работе, неизвестен, не нужен, не подобрался к мечте ни на миллиметр, то себя уже не обманешь пёстрым будущим. Ведь для себя прошлого, я сегодняшний – не оправдал стремлений. Я убил своё будущее для себя прошлого. Нужно прекратить убивать будущее у себя прошлого».

Нынешнее лето душит своим зноем. Существовать тебе приходится по ночам в прохладе сквозняка. И в данный момент – ночь. Ты стоял перед мольбертом, холст был пуст, краски и кисти ждали своего востребования; определиться ты не смог – что написать об этом мире, да ещё и преподнести ему? Идея провалилась, а внутри пульсировала неопределённость. Самое отчаянное положение: жарко желать чего-то и не мочь этого совершить из-за предательских ресурсов или возможностей. Писать чушь и ересь, к тому же, тоже не выход – нужно писать чувственное, изнутри вырывающееся, настоящее. Тебе не нужно просто писать, тебе нужно заниматься искусством.

Ты заболел неопределённостью, тебя мучила апатия, сменявшаяся ненавистью к пустоте, затем кое-каким принятием мира, и всё по новой. Ты обитаешь в квартире уже дней шесть? Около того. Почти не ешь, насилуешь режим дня, стоишь перед холстом временами, но безрезультатно, поэтому находишь одно удовольствие – чтение. Может книга сможет тебе хоть чем-то помочь? Прочитал «Имморалиста» Жида, «Степного волка» Гессе, «Возраст зрелости» Сартра – в героях каждого романа ты находил что-то от себя. Ни один из романов тебя, впрочем, не удовлетворил. Столько мыслей узнаёшь не вовремя, многое из этого уже было предоставлено опытом, что-то ты знаешь, но никогда не формулировал, и вот прочёл, стало так трагично, что не удалось этого узнать в детстве; однако в детстве ни Жида, ни Гессе, ни Сартра для тебя ещё не существовало, читать не было желания – было детство, было беззаботно и весело. Лучше бы детства не было, теперь тебе страшно задумываться о беззаботном и счастливом пребывании в этом мире. Подобные раздумывания, как надежда, только повёрнутая в обратный вектор, назад – абсурдная и трагичная штуковина.

Потом ты уже перестал читать и поймал совершенное чувство скуки, такой первородной, неутолимой, неукротимой скуки. Скука породила праздность. Тебе было тяжело вставать с кровати, а встав, найти силы что-то произвести – ты не умывался, не мылся, питался гречкой и растворимым кофе, которые ты заблаговременно накупил, не хотел и не мог выйти из дома, но от такого примитивного образа жизни вдруг начал чувствовать бессмысленное счастье. Действительно – счастье. Наверно такое счастье более всего известно русскому человеку – сидеть или лежать, устремив свой взгляд в никуда, испытывая тем больше удовольствия, чем меньше приходится утруждаться. Не зря, вспоминая народные сказки, обязательно вспомнишь о печи, на которой полёживал тот или иной персонаж, и по боку ему было всё на свете.

Соседка за стеной ежедневно кричит на своего мужика; мужика же никогда не слышно. Иногда кажется его вовсе не существует. В это время ты как раз ложишься в кровать, закрываешь глаза. Услышать бы о чём она так надрывается, понять её, посочувствовать – слышны всего лишь высокие ноты каких-то эмоций. Без слов, крик – шум неразумного животного. Из-за этого ты не смог уснуть; встал и закурил в комнате.

Совсем на миг ты задумался о бессмысленности жизни. «Смысл вряд ли есть. Ты живёшь, потому что живёшь. Но, а если умереть и обрести покой? Что же в этом плохого? Единственная тревога – я сдохну, а эта дурочка будет меня оплакивать, думал ты о Мире. Вот же гадость – и умереть спокойно не дадут, без вины и с чистой совестью. Человек, жаждущий жить, но рискующий умереть, считается героем, а что с человеком, который хочет умереть, но продолжающий жить?»

Ты закурил вторую, бросив мысль: «В наше время уже совсем не курят прямо в комнате, оттого это словно прыгать на кровати в грязных ботинках. Если хочется – ни в том, ни в другом нет ни грамма паскудного».

5.

Во время небольшого перерыва, когда музыканты отдыхали, твои знакомые, Вадик Жданский и Юра Сквозников, откинулись в креслах и напыщенно смаковали поданным вином. Вид у них был аристократически-преотвратительный. Такие люди стоят в первом ряду, разгорячённо крича «Я знаю больше остальных!», кидая камнями в человека утверждающего: «Я знаю, что я ничего не знаю».

– Прекрасное Каберне у них подают, – жеманно говорил Сквозников.

– Приемлемо, – отвечал Жданский. – Я недавно пробовал аргентинский Аламос Мальбек – восхитительная вещь. Нотки чернослива, завораживающее послевкусие меня влюбили в это вино.

– Из Мальбека мне удалось попробовать только Трибу за ужином. Вкусное вино, правда, женское.

Жданский с довольным лицом смотрел на Сквозникова, затем на тебя, после минутной паузы сказал, всё с тем же лицом:

– Не могу не выразить удовольствия, когда дают оценку, говоря: то-то женское, а то-то мужское. В ту же минуту мне представляется такой брутальный мужик, сидящий на диване, хлебающий из огромной кружки что-то непременно по-мужски крепкое и горькое, что всегда для неподготовленного организма будет чистым ядом. Мужик этот полон «мужицких взглядов и интересов», он как крепкая дубовая бочка, и сверху обтянута непробиваемой шкурой Немейского льва. А женщина в понимании такого «мужика» – его прислужница, трепещущая пред ним, кроткая, едва имеющая право дышать.

– Согласен, Вадик, – сказал ты. – Одна из самых обременяющих свободу вещей – это стереотипы такого рода.

– Я не про то совсем, – отвечал Сквозников. – Но всё-таки, согласитесь со мной, пожалуйста, что у мужчины главное чувство – ярость. Его увлечения, заметьте, всегда направлены на то, чтобы вызвать ярость: спорт, экстрим, азартные игры, та же выпивка. Мужчина желает избавиться от постоянно накапливающейся дури, и получает от этого удовольствие.

– С этим я думаю будет разумно согласиться, – добавил Жданский, – не исключая, конечно, и прочие виды борьбы с дикостью, а также не забывая, что и женщины имеют ту же потребность. Поэтому эта ярость общее явление как для мужчин, так и для женщин. Или мужчины с Марса, а женщины с Венеры?

Перерыв кончился и на сцену начали стекаться музыканты. Саксофонист произнёс:

– Сейчас мы исполним композицию Чарли Паркера «Autumn in New-York» и добавим щепотку настоящего джем-сейшена для этого прекрасного вечера.

Сегодня был вечер джем-сейшена – музыканты играли джазовые композиции до определённого момента, а затем начинали импровизировать.

Музыканты принялись играть и после проигрыша заученной композиции настало время импровизировать. Они в действительности были наполнены азартом, близким к спортивному – когда ты знаешь все приёмы и оттачивал их годами, теперь ты мог ставить рекорды, стать художником, а не простым воспроизводителем того, что привнесли этому миру художники. Слова Сквозникова вполне применимы к этому процессу: такова была их ярость, их захватывающий дыхание, внутренний крик, дарующий им человеческое удовольствие. Если дикость и выступала архаичным предком ярости, то в этом случае была ещё и эстетика, и данный дуализм создавал видимую вдохновляющую страсть. Ярость была направлена не на одинокое самоизбавление, но на потрясающее действо – искусство. Довольные лица музыкантов без смущения и поддельности создавали сам виденный факт творческого процесса. Они пьянели от музыки, которую сами же создавали – и это опьянение вдохновляло их сильнее и сильнее. Ты разбивал ладоши до онемения. Сквозников и Жданский не понимали твоего восторга, предвзято смеясь над твоим энтузиазмом. Ты был готов выбежать на сцену и хлопать перед лицами музыкантов, быть соавтором неповторимого действа, хлопать по спинам этих гениев момента, вызывать в них всё большую ярость, что значит – ещё большее искусство.

Музыканты окончили играть; ты восторженно хлопал. Тебя ничто не привлекало последнее время, ты даже не понимал смысл искусства – для чего оно есть? – но тебя поразила картина увиденного творческого процесса. Тот напалм внутри тебя и дал ответ на этот вопрос. Так резко ты почувствовал силу момента, также так полярно к своему состоянию немного ранее.

Жданский начал рассказывать о своём преподавателе Римского права, известного своими анархично-революционными взглядами по юности, во взрослом возрасте, понявшего консерваторов и сочувствовавшего им. В принципе большинство проходит от максимализма к минимализму.

– Читая лекцию, – говорил Жданский, – он сравнивал преступника с умственно больными. Говорил, что в каждом государстве, в любые времена к преступнику относились именно как к больному. И лично меня это удивило. Я пересмотрел саму историю и осознал, что инквизиция – это не временное явление, а явная постоянная непрекращающаяся практика. Задумайтесь вот над чем: как можно возводить закон, абстрактный, никогда не идеальный, закон в нравственный идеал, говорить, что нарушающий его не в ладах с головой? Здесь я лично не наблюдаю правды. Хоть убил – ты убийца, но не больной. На самом-то деле, психология ближе к математике, чем к философии. Меняя в теории психологию, дожидаться того на практике – она не изменится, она не уравнение. Есть один способ, не исключаю, и не чуждый не в какую из эпох – это деспотия. Но речь немного не о том.

– Такое же и к реформаторам отношение, – отвечал ему Сквозников. – С одной стороны верно, когда-то и письменность была нелепицей. А ещё тому пример Галилей. Поэтому не стоит иной раз воспринимать новые идеи как результат шизофрении. Аккуратное помешательство находится в тесноте с фантазией. Фантазия рождает идеи, которые не подчиняются общепринятым законам, а подчиняются уже своим.

– Тут вот ты упомянул Галилея. И я вспомнил занятную вещь. Ты слышал о гуле нынешних сторонников плоской Земли? Меня удивило сперва, что взрослые люди, да не какие-то завязшие в религии, всем своим умом действительно приходят к плоской Земле, находят факты, спорные конечно, но доказывают это. После удивления, меня посетило сомнение: действительно ли земля в форме эллипса? Теория заговора вкусно пахнет, как бензин на заправке; с другой стороны, не стоит долгое время дышать бензином – он начинает одурманивать и реальность утекает. А действительно ли наша реальность – наша? Действительно ли Земля шарообразная? Ты ведь это никак не почувствуешь, не потрогаешь.

– Если так ко всему подходить, то в итоге усомнишься и в себе. А если ты усомнишься в себе, то усомнишься и в верности своего сомнения. Тут по-моему когито эрго сум. – Сквозников удивился от сказанного и улыбнулся. – Короче, практической пользы от этого не будет. Галилей вот был убеждён, но и приговорившие его к сжиганию тоже были убеждены, правда в другом. То есть сильное отстаивание не говорит об истинности этого убеждения, – это я точно у Ницше взял. А вот потрогать, почувствовать, как ты говоришь, ведь тоже недостаточно – чувства обманчивы и материалы тоже.

– И что тогда? – говорил Жданский. – Опять же, все убеждены и все, таким образом, не правы.

– Я считаю, – сказал ты и, склонившись к столу, поднёс губы к кружке с чаем, – что не нужно делать умный вид и высказывать, что все правы в своей плоскости, или все неправы, ссылаясь на то, что абсолютной истины не существует. Нужно остановиться на этой суперпозиции и дальше не идти, иначе ты, добравшись до вершины, начинаешь с неё спускаться. В любом случае начинаешь, как бы тебе не казался ярок восход с горы, как бы не тянуло туда, откуда веет вкусной едой, свежим пивом – туда и пойдёшь. Что делать на вершине? Скучно. Кто осмелится жить на вершине, где дуют холодные пробирающие ветра, где недостаёт кислорода, где наверно год пребывания оставит на тебе след как два обычных года, а то и три? Лучше тогда спуститься и жить в комфорте. Так обычно и происходит – в поисках смысла человек пытается отыскать тот смысл, который будет, если не приятен, то удобен для него.

– Да, но, зачем нам жить с тем, что доставляет неудобство? – протестовал Сквозников. – Всё так и есть, я даже соглашусь с тобой, только ты ведь понимаешь, что простому человеку не нужно стоически противостоять холоду на твоей вершине. Ему нужен комфорт, обыденное счастье, и не стоит его за это попрекать.

– Смотря, что человек хочет от жизни – и вряд ли кто-то подходит к данному вопросу со всей разумностью. Та вершина – это свобода, понимаешь как. То есть ты вправе делать что угодно, идти куда угодно, но одно условие – ты теряешь эту свободу. Будешь думать о той вершине, вспоминать. Поэтому истинный рыцарь этой свободы чувствует себя уютно на той вершине и поэтому отважно служит своей миссии. Впрочем, такие люди есть ли? А «вершина» вероятнее всего трансцендентна. Однако чего важнее быть не может – тот ли смысл охраняет рыцарь свободы, ту ли систему взглядов пустил он в своё сердце, живёт ради этого и отказывается от всего прочего? А может он ошибся, точнее ты ошибся, ты – тот благородный рыцарь-стоик, а может и безликий фанатик, – во всём ошибаясь, не будешь стоить выше любого среднего человека с уложившимися взглядами. В этом случае и вправду абсурдно, если человек, который по своей природе должен жить в уюте в своём осмысленном мирке, будет выживать на той горе. Кроме вреда, ему это времяпрепровождение ничего не принесёт; и будущему поколению ничего хорошего не принесёт.

– Так наслушаешься и вполне можешь перестать быть уверенным в неуверенности. Покуда существует, впрочем, убеждение, оно не умрёт. Отрекаясь от одного учения, смысла, ты принимаешь другое – это неизбежно. И я не говорил, что стоит искать то единственное, то самое верное, полностью исключающее всю гуманную искусственность, я имел в виду, что стоит найти своё. Или не найти, как я, искать, и чтобы это не было во вред себе. Мы живём для себя, потому что остальные – не часть нас. Если бы мы чувствовали остальных так, как, например, свою руку, то мы бы были ответственны за других. А так как другие люди не составляют с нами единого целого, как единый организм, мы не можем нести за них ответственность.

– Разумный эгоизм, – сказал ты. – Честная, прекрасная, на мой взгляд, позиция. Но невозможная. А вот безумный эгоизм – он русскому впору. Да, русскому. Мы все не беспокоимся ни о чём общественном. Дали бы нам волю, мы бы разошлись друг от друга на километры и чувствовали себя тогда превосходно. Небольшой круг лиц, семья, потомство – предельный состав необходимого общества. И не дай бог увидеть кого-нибудь, хоть в километре от своего дома, то тогда все ружья тут же будут наготове, потому что любой человек – враг. А если любой враг, возвращаясь к нашей теме, то и убеждения все враждебны, чужды, не приживаются. Только я, только я.

– Ну нет же, – смеялся Сквозников. – От личного острова никто не откажется. Согласись, этот эскапизм он именно по причине непонимания друг друга. Когда тебя не понимают, и все силы твои к вразумлению людей, к диалогу с ними оказываются пустыми, то нельзя говорить, что отрешение – плохая вещь.

– Потому я и говорю, что позиция эта прекрасна. Но она отличается от моей позиции своей конечностью. Я говорю о вечном в странствии по синему морю, где тебе не нужно на берег, куда-нибудь пришвартоваться, пополнить запасы еды, воды, рома. Ты всё же выходишь иногда на берег, ради интереса знакомишься с чужим языком, обычаями, с чужой местностью. Но ты не остаёшься надолго, не изменяешь духу скитания. Тебя не удерживает тёплая постель, дом, в котором ты провёл ночь, комфорт, даже какая-нибудь женщина, прекрасная собою, с отменными качествами, – ты покидаешь этот дом без сожаления, потому что дом этот не твой, и берег, на который ты вышел никогда не станет тебе родным. Это романтика путешественника.

– Вот видишь, ты в этом находишь поэзию, тебя захватывает мысль данной суперпозиции и, я уверен, что ты при этом чувствуешь себя сверхзащищённо. Всегда нужны веские аргументы для самого себя, чтобы быть действительно убеждённым в определённый смысл, если у тебя нет цели кочевать подобно зомби. Ты познаёшь, ты ищешь истину – в этом состоит работа. Так и выходит, ты выбираешь самую оптимальнейшую позицию – быть без позиции. Хотя бы взглянув на всех философов и людей прошлого, великих умов нельзя не осознать разрозненность истин и смыслов. Похоже, что вкус играет не малую, а, наоборот, бо́льшую роль.

– Видимо, мы пришли не просто к различию вкусов людей, говоря грубо, но к различиям духа людей.

– Метко. Но, мне кажется, не ты первый об этом говоришь.

Жданский утомлённо рассматривал ваши лица. Он начал свой диалог пытаясь блекнуть умом, неоднозначностью, а к концу диалога стал неуместным зрителем. Ты и Сквозников не вели спор, а высказывали плюсы и минусы позиции друг друга, поэтому у вас на лице было удовольствие через познание. Ты доказывал свою позицию, не исходя из своих убеждений, тебе казалась эта суперпозиция наиболее умной, наиболее развитой, чем что-либо.

Ты попрощался с ними и вышел на улицу.

Дожди захватили город. Но твоё сердце живо забилось, ты воспринял дождь всей своей душой – ты осознал у себя искреннюю любовь к дождю. Тёмные намокшие каменные здания, кажется, отправляют тебя в прошлое, в век этак в пятнадцатый, к средневековым городам, к готической архитектуре, к тёмным улицам, к тёмным, и не только по их виду, людям. Звучные капли оттеняют бессмысленные голоса людей, и ты по-прежнему слышишь их сплетни, об их проблемах, обо всём на свете, но не так отчётливо, не так невольно вовлечённо. Дождь тебя спасает и укрывает. К тому же отмывает город, улицы от всякой затхлости, насыщает спёртый воздух влагой. Никакой меланхолии, с которой сравнивают дождь, да и сам вид пасмурной, промокшей улицы, никаких таких чувств в тебе не возбуждает. Счастье, если можно тебе его приписать, и только. Но это уже что-то, согласись, ты был в глубокой апатии, с приступами гнева, а теперь вдруг радость – она ещё для тебя доступна. Свежесть дождя в действительности вызывает в мозгу какой-то процесс, вдохновляет, а также убаюкивает, умиротворяет.

Придя домой, ты стал писать лица музыкантов, одни лишь только лица на белом фоне. Затем ты набросал некоторые детали – руки, музыкальные инструменты. Они врезались в твою память абсолютно таким же образом – лица и руки, струны и клавиши, барабаны и саксофон. Минимализм творчества, без зрителей, хоть и рукоплещущих, без всего прочего. Хоть очень поверхностно, но ты понял чувства музыкантов в тот миг.

Вся ночь твоя ушла на эту картину. Лучше ты никогда не писал. Даже удивлялся лёгкому полёту твоей руки. Наверное, впервые в жизни ты был так воодушевлён.

6.

Нахождение в днях повернулось иначе: ты стал ежедневно бегать, сразу же бросил курить и не притрагивался к алкоголю. Стал гулять по городу, интересоваться выставками в музеях, вплоть до мазка изучал задевшие твои чувства работы. Твои чувства начали работать! Твой образ жизни стал прогрессивным и действительно приятным тебе. Предшествующее этому состояние в своё время тоже казалось тебе приятным и имело какой-то смысл, однако сейчас ты бы дал пощёчину тому себе.

По-правде, бегать – самая бессмысленная рутина, ты бежишь не за кем-то и тем более не от кого-то, ты бежишь беспричинно, чтобы стать тем человеком, кем не являешься. Тебе становится хуже, тяжело дышать, забиваются и болят ноги, горит лицо, стекает пот, вытирая его, ты натираешь веки. Делаешь себе хуже сейчас, чтобы сделать себя лучше после этого. Употребляя наркотики, бухая напропалую, ты воссоздаёшь обратный порядок – беззаботное и прекрасное состояние сейчас, а потом вынужденная плата своим бесценным здоровьем и поскудневшим сознанием. Именно так и следует относиться к своей жизни, – знал ты.

Ты бежал, обдумывая мысль о приезде Миры, как ты расскажешь ей о своём новом состоянии, и как она будет рада твоему перевоплощению. Вчера ты купил ей золотую цепочку на шею и теперь представляешь её милое лицо при виде твоего подарка.

«Безумно жду её приезда. Нельзя было и подумать о такой резкой смене отношения к ней, всего лишь изменившись самому. Я же люблю её! И, чёрт возьми, хочу с ней жить и хочу семью, хочу соединить свою жизнь с её жизнью».

Ты шёл по сумеречной улице, испытывая радостное чувство после изнурительного бега, не глядя ни на кого, не облекая никого своим вниманием. Глубоко вздохнув, ты ощутил запах гари, выхлопных газов и сигаретного дыма. Тебя впечатлил этот ядовитый аромат цивилизованного мира, который, сказать на заметку, присутствовал в твоей жизни чуть ли не всю жизнь, и осознание этого пришло только в эту самую минуту. Сделав ещё более сильный вдох, ты снова насладился этим запахом, затем вдохнул ещё и ещё. Голова начала кружиться. И вот ты свернул с тротуара вдоль дороги на перпендикулярную улицу. Там пахло уже травой, вот-вот скошенной. Пахло травой и летним воздухом. Проехала девушка на велосипеде, оставив после себя густой шлейф приятных духов. При каждом вздохе ты ощущал в лёгких тепло, которое циркулировало и дарило всему телу это теплом. Ты был с добрыми намерениями открыт всему. Ты горел страстью. Страстью чего? Неужели жизни?