Колдун из Темногорска

– Ты же вырастешь. У тебя взрослого шея будет толще, чем теперь. Только не вздумай нажрать выю на манер нового русского. Ожерелье задушит. Нить можно растянуть, но немного. Это всегда надо учитывать.

– Вырасту? – переспросил парнишка, робея. – Я что же, долго буду его носить?

– Всю жизнь, – ответил Роман.

– Что?! – Юл задохнулся: опять этот тип устроил ему ловушку. – Выпусти меня немедленно! – завопил он, сжимая кулаки. – Я не хочу таскать ошейник всю жизнь!

– Разве оно тебе мешает? Чего ты орешь?! Я даровал тебе возможности, о которых ты даже не подозреваешь.

Юл схватился за шею и хотел сдернуть сплетенное ожерелье, но не тут-то было! Водную нить никому не под силу разорвать.

– Сними его немедленно! – кричал, вновь и вновь дергая за ожерелье.

– Не в моих силах. Снять ожерелье невозможно.

«Почти», – уточнил про себя колдун. Роман смотрел на мальчишку, как на глупого кролика, который ненароком угодил в капкан и теперь пытается вырваться. Кролика, конечно, жаль, но кролики на то и созданы, чтобы попадаться в капканы.

– Подлец! Сволочь! – Юл чуть не плакал. – Если сейчас же не снимешь ожерелье, то я… – он осекся, не зная, чем пригрозить.

Но тут дверь распахнулась, и на крыльцо вышел Алексей.

– Чего вы так орете? – спросил он, подозрительно оглядывая колдуна и мальчишку.

Сейчас вид у него был не такой ухоженный, как в тот день, когда водное зеркало показало его стоящим возле светлой машины в нарядном летнем плаще. Сегодня это был обычный тридцатилетний парень с разбитой нижней губой, со щеками, покрытыми щетиной, со спутанными волосами. Ну, правда, не совсем обычный. Вряд ли Роман в своей жизни встречал еще человека, чьи переживания создавали столь сильный эмоциональный фон. И это при том, что перед ним был рационалист. Да, занятное сочетаньице. Все равно, что верующий атеист. Роман не удержался и фыркнул.

– Он надел мне на шею ошейник. Пусть снимет! – обратился Юл к Алексею, еще не зная, что перед ним его старший брат.

Тот посмотрел на водное ожерелье, что болталось на тонкой шее Юла. От безуспешных попыток освободиться на коже мальчика образовалась красная полоса.

– Что? Зачем ему ожерелье? – Алексей повернулся он к Роману. – Ты хоть соображаешь, что сделал?

– Подарил ожерелье. Мелкий сам просил, – не моргнув, отвечал колдун.

– Ну и что?! Сначала попросил, да. А потом передумал, – Юл запнулся и замолк. – Я же сказал, что не хочу!

– Давайте уточним детали, – перебил колдун. – Во-первых, парень не протестовал, пока я не создал водную нить. А во-вторых, как можно спрашивать у младенца, согласен ли тот появиться на свет или нет?

– Не играй словами! – в голосе Алексея послышалась угроза.

– Ни в коем случае. Слова я уважаю почти так же, как и воду. У них слишком много общего. Но парень в каком-то смысле младенец, как и любой непосвященный, не ведающий тайну водной нити. Кстати, тот, кто надел тебе на шею ожерелье, просил сказать «да» или «нет»?

Алексей хотел ответить, но промолчал – и колдун понял, что ненароком своего пленника уязвил.

– А ведь правда, у него тоже есть ожерелье! – Юл оставил попытки сорвать плетенку с шеи.

– Я надел его вполне сознательно, – заявил Алексей.

– Особенно, если учесть, что ты не умеешь им пользоваться, – съязвил Роман.

– Оно не срослось со мной!

– Как раз это не имеет значения. Силу оно дает даже в этом случае. Разумеется, эффект будет слабее, но… – колдун многозначительно замолчал.

– Что ты имеешь в виду? – Алексей откинул голову назад и глянул на колдуна так, будто тот смертельно его обидел. – Я знаю заклинания. Но ожерелье не отзывается.

Колдун постарался скрыть, что удивлен последним признанием. Если ожерелье создано, оно должно работать, как человек, родившись, должен жить. Странно, очень странно – это все, что пока мог сказать колдун.

– Оставь мальчишку в покое! – повысил голос Алексей.

Господин Вернон лишь улыбнулся. Оставить? Да ни за что! Роман всю жизнь считал, что он – последний водный колдун. Как последний из могикан. И тут вдруг слышит это таинственное «наши». О, Вода-царица! Их же много. Неведомо где. Но у них – свой круг. Что-то вроде спасательного круга, наверное. А Роман – вовне. Не допущен – так, что ли? Ладно, поглядим, кто сильнее.

– Мне что же, так и жить с этой штукой?! – крикнул Юл, видя, что взрослые перестали интересоваться его персоной.

– Она тебе понравится, – засмеялся Роман и похлопал Юла по плечу. – К тому же ожерелье поможет тебе найти убийцу, как я обещал.

Этот довод перевесил все остальные, и Юл смирился. Зато возмутился Алексей.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь? Втягиваешь мальчишку в смертельную игру!

– Помогаю ему, раз ты не хочешь. Или не можешь. Мы уже все вляпались по самое не могу, терять нам нечего.

– Какое у тебя право?

– Никакого. Но разве это имеет значение? – Наглость колдуна ошеломила Алексея, и он в растерянности замолчал.

Варвара вновь возникла на крыльце. Прежней любезности – как ни бывало.

– Когда уедете? – спросила напрямик.

– Завтра утром, – пообещал Роман.

– Господи, как я от вас устала, – вздохнула Варвара. – Просто с ног сбилась. В магазин ты так и не сходил! В доме жрать нечего!

– Уже бегу! – крикнул колдун и достал из багажника машины огромную сумку.

– Верни мальчишку в Темногорск, – продолжал настаивать Алексей.

– А ты куда отправишься?

– Это тебя не касается.

– Ладно, мы в магазин. Если не хочешь с нами, можешь поспать на чердаке. Отец печку затопил, там сейчас тепло станет. Я в детстве любил на чердаке спать. Если дождь идет, слышно, как по крыше барабанит. В туалет только бегать неудобно. Так что много воды не пей.

– Сволочь!

Колдун решил, что опровергать подобное утверждение бессмысленно. Ему не терпелось проверить ожерелье. А старший из братьев Стеновских никуда не денется: из Пустосвятово ему против воли колдуна ни уйти, ни уехать. Только что с ним делать дальше? Можно, конечно, прибегнуть к крайним мерам и заставить Стеновского говорить. Но такого гордеца как Алексей подобный фокус оскорбит до глубины души – не надо быть колдуном, чтобы это почувствовать.

– Никуда я не пойду! – заявил Юл. – Отвяжитесь от меня.

– Значит, магаз и колбаса отменяются?

– Сами идите.

– А на реку? Ожерелье испробовать?

Юл нахмурился, глянул на колдуна исподлобья, хотел отказаться. Искушение, однако, было сильнее. Вырвал из рук искусителя сумку, сказал:

– Пошли!

И первым побежал со двора. Роман двинулся следом налегке. Утренний разговор с Алексеем весьма его занимал. Что нужно убийцам Стеновского-старшего от его сына? Ищут дорожку к Гамаюнову? Получается, что так. И еще выходило: этот таинственный Гамаюнов пребывает в большой опасности. Но кто ему угрожает? Зачем он понадобился труженикам Макарова и АКМа? Неужто убийцы да воры не до конца все свои таланты раскрыли, жаждут ожерелий колдовских, чтобы души обнажить до дна? Смешно, право… Тогда зачем?

Вопросов слишком много даже для такого великого отгадчика, как Роман. Этот неприятный факт приходилось признать.

Первым, кого увидел магазине колдун, был Матвей. Тот стоял, облокотившись на прилавок, скаля в улыбке гнилые зубы, мял в кулаке грязную шапчонку.

– Опять, приперся, гнида? – зашепелявил Матвей. – Грохнуть тебя надо. Глашку утопил. Она тебя бортанула, урода, а ты ее в воду – швырк. Мразь ты, сука злобная.

Роман не ответил, повернулся к «племяшу» спиной.

– Людей гнобишь, – шипел Матвей в спину. – Но погоди лыбиться! Не ча лыбиться. Тебя, падла, придавят. – И сунув что-то за пазуху, Матвей потрусил из магазина.

Роман, в самом деле, улыбался, слушая обвинения Матвея. Нелепая ложь. Не было у них ничего с Глашкой. Она, правда, обещалась Романа из армии ждать. Но когда дед привез Ромку в Пустосвятово парализованным калекой, два дня и две ночи проплакала, а на третье утро прибежала, бухнулась на колени возле кровати и взмолилась: «Отпусти»! Он лишь повел глазами, давая понять: может идти, никто ее не держит. Через месяц Глашка за другого замуж выскочила. Ну да, через месяц. Но Роман зла на нее не держал. Себе она сделала больнее – не ему. Утопилась она, правда, в тот день, когда Роман в Пустосвятово приезжал. Они виделись мельком. Глашка спросила: «Можешь мерзавца вернуть?» Колдун ответил: «Нет». Тогда Глашка и сигналу в воду.

Исходящая от Матвея ненависть не беспокоила колдуна – частенько он слышал за спиной проклятия. Пусть ругается, сколько душе угодно – собственная злоба его и задушит. Колдун свои силы на недоумка тратить не собирался. Но Глашку вспомнил и невольно вздохнул: дважды предавала она его, значит, и в третий раз предала бы – да не случилось. Глупая…

Девушка за прилавком, заворачивая в шуршащую бумагу покупки, кокетливо поглядывала на парня с черными волосами до плеч. Все примечала: одет модно и дорого, куртка наверняка из натуральной кожи. Неожиданно девушка коснулась его руки, будто желая проверить – настоящий он или нет, всплеснула руками и воскликнула.

– Ромка! Ромка Воробьев!

Он очнулся от мыслей своих, окинул взглядом. Узнал. Первая школьная красавица Оксана. В Пустосвятово болтали, что уехала она в Питер в поисках счастья. Выходило, что счастье ей не далось, и она воротилась обратно.

– Ромочка, каким красавцем ты стал! Ну, просто дьявол-искуситель, и только, – прошептала она. – Тебе наверняка это говорили! – как зачарованная, протянула она руку и погладила блестящие черные волосы колдуна. – Женщины обожают мужчин с подобной внешностью.

– Знаешь, почему? Они, бедненькие, воображают, что в груди такого мужчины бьется сердце ангела, – рассмеялся Роман. – И почему-то обижаются, когда этого самого ангельского сердца не находят.

– Ты страшный человек! – она кокетливо погрозила ему пальчиком.

Роман перегнулся через прилавок, привлек Оксану и поцеловал в губы. Та растерянно захлопала глазами, обомлела, и, когда колдун, наконец, отпустил ее, спросила томным голосом:

– Что это значит?

Она даже коснулась верхней пуговицы блузки, будто немедленно собиралась раздеться. Роман молча вытащил из кармана сотенную бумажку и положил на прилавок. Оксана растерянно смотрела на него, ничего не понимая.

– Когда-то ты сказала, что и за сто рублей не согласишься целоваться со мной, – напомнил Роман те обидные давние слова. – Сегодня я тебя поцеловал. Так что это твои законные сто рубликов.

У Оксаны задрожали губы.

– Все-таки ты дьявол, – прошептала она.

Колдун пожал плечами.

– Ну, а теперь на реку! – воскликнул Роман, выходя из магазина.

Юл все еще обижался, супил брови, молчал. Но шел, куда вел его колдун.

Они свернули в крошечный проход между покосившимися деревянными сараями, где жители Пустосвятово держали дрова, старую утварь и кроликов. Грязи здесь было по щиколотку, и Юл, черпая кроссовками через край ледяную жижу, чертыхался. К реке они вышли неожиданно – спуск кончился, и крутой противоположный берег открылся перед ними, будто кто-то неведомый перевернул страничку, и возникло бледно-серое, залитое молоком тумана небо, огромные черные ели с понуро висящими ветвями, а за рекой – изрытый в летние дни пацанами желтый песчаный обрыв, сверху – сухой, светлый, а снизу пропитанный влагой и темный. Они стояли на низком берегу и смотрели на тот, высокий с удивлением, будто не верили, что может существовать такая разница между двумя берегами речушки, как несходство между братьями, всю жизнь проспавшими в кроватках друг подле друга. Вода в реке была абсолютно прозрачной, можно было разглядеть коряги на дне и корневища кувшинок.

– Зачем нам река? – спросил Юл.

– Видел, как я получал у воды ответы на вопросы?

– Да уж.

– Сейчас тарелки у меня нет, но река может ответить. Тебе. Иди к воде, – приказал Роман, и мальчишка ему повиновался.

Юл двинулся неуверенно, будто выверял каждый шаг, пока, наконец, не остановился подле самой кромки. Что делать дальше Роман хотел ему приказать, но не успел – Юл присел на корточки и набрал в пригоршню воды. Там, где он черпанул ладонями, в податливой плоти реки осталась ямка. Покачиваясь, она принялась медленно удаляться от берега, потом вновь прихлынула, вновь отпрянула. Как след от фурункула на чистой коже, маячила на поверхности. Колдун, не отрывая взгляда от странной оспины, спустился к берегу. Внимательно следил он за движениями мальчишки – то и дело в них проступало что-то смутно-знакомое, будто он, Роман, наблюдал за самим собой со стороны.

Юл продолжал рыть воду, как собака роет мокрый песок – уже образовалась изрядная яма. Она не затягивалась, и на дне ее дрожало живое черное пятно.

– Что это? – спросил Роман.

В ответ Юл скорчил недоуменную гримасу – он чувствовал: вода хочет ему что-то поведать, как тогда в парке, у пруда. Река была встревожена, но не мог распознать ее тревоги – лишь немолчный рокот отзывался в его душе. Юл протянул Роману комок застывшей воды. Не лед, не кристалл, а именно воду. Она колыхалась, пытаясь утратить чуждую ей форму, разлиться, растечься, но напрасно – заключенная в пузырь чужой воли лишь дрожала от напряжения. Роман слегка встряхнул пузырь, и проступило четкое изображение: маленькое лесное озеро, наполненное неестественно светлой голубой водой, окруженное вековыми елями, грибница новеньких домиков на берегу и церковь в отдалении. Изображение увеличивалось, становилось отчетливей. Церковь выглядела одновременно очень старой и в то же время новенькой, будто ее только вчера, белокаменную, любовно обихаживали мастера. И что еще странно – церковь эта как будто плавала посреди лесного озера. Вековые ели отражались в неподвижной глади, на золотом куполе горел одинокий луч солнца, пробившийся сквозь заставу осенних облаков. Хотелось предположить, что там, посредине, был крошечный островок. Но Роману чудилось – под фундаментом нет тверди, церковь плавает на воде белой лодочкой. Никогда прежде Роман этого места не видел, и, судя по растерянному взгляду Юла, мальчишка тоже на этом озере не бывал. Но одно ясно было: увиденное связано со смертью Александра Стеновского. С Гамаюновым. Догадка шевельнулась. Неужели?.. Нет… Это сказка, давняя сказка, прижимая палец к губам и оглядываясь боязливо, однажды рассказал ее дед Севастьян. В день, когда подарил Роману ожерелье.

Казалось, мальчишка не просто разъял водную плоть на части, но открыл дверь в неведомое, и стоит нырнуть в эту черную ямину-ход, как окажешься в незнакомом светлом мире, подернутом синеватой дымкой. Колдун наклонился и погрузил руку в черную оспину. Таинственный ход тут же закрылся. Перед ним уныло рябила поверхность вспухшей от осенних дождей реки.

Роман отпустил скованную воду на волю, и она пролилась на песок. Колдун временно должен был отступить. Но только временно – быть такого не может, чтобы тайна, известная воде, не открылась ему, Роману Вернону.

– Надо отыскать это место… где бы оно ни было. Это озеро и эта церковь… Там… что-то или кто-то… связанный со смертью твоего отца.

– И все? – спросил Юл. – Это ответ?

– Пока да.

– Ты все врешь. Как всегда! Я еще спрошу! Я найду убийцу. Отойди! Не мешай!

Роман отступил.

Юл вновь зачерпнул пригоршню воды, но на этот раз в водном пузыре ничего не появилось. Вода переливалась и рассерженно булькала, не желая отвечать.

– Вода уже ответила. Теперь ты должен истолковать ответ, – сказал колдун.

– Что значит – истолковать?

– Пошли.

– Куда?

– Домой. Надеюсь, Алексей нам кое-что разъяснит.

«Ни за что не отпущу мальчишку, – решил про себя Роман, шагая по тропинке меж старых сараев. – Он одарен как никто!»

Разумеется, колдун должен был почувствовать опасность, как только они подошли к этому сараю. Но не почувствовал. Может быть потому, что рядом с дверью стояла канистра с бензином, а бензин – ипостась огненная, а стихии, как известно, лучше не смешивать – это правило дед Севастьян считал первой колдовской заповедью. Но колдун не насторожился, только отметил, что пахнет отвратно.

И Юл тоже должен был насторожиться, но мальчишка свою обиду из-за волшебного ошейника лелеял, и по дороге на реку и обратно думал только о себе.

Оттого все так и получилось: едва Роман очутился возле открытой двери в сарай, как ему в лицо ткнули горящим факелом, пламя обожгло губы и через ноздри проникло внутрь, а водная нить на шее зашипела и принялась сжиматься удавкой. Роман попытался коснуться руки, держащей факел, но не успел, пальцы его свело судорогой, и он грохнулся на землю. Еще несколько секунд он ощущал щекой холод земли, потом и это исчезло.

Очнулся, когда его окатили водой. Ему возвращали жизнь, возможно, только на время: руки и ноги были крепко связаны. Боль! Она разрывала его на части. Жгла носоглотку и лицо, пылала огнем в груди. Глаза ничего не видели и непрерывно слезились. Роман не сразу догадался, что лежит в сарае. Моргнул. Вгляделся. Все качалось и плыло. Светлой каплей стекало по черной стенке оконце. Пахло навозом, прелым сеном и бензином. Опять бензином. От этой вони колдуна мутило. Он был в одной рубашке и джинсах: дорогую кожаную куртку с него сняли. Рядом кто-то сопел и брыкался, пытаясь освободиться. Заехал Роману ногою в бок. Юл? Роман хотел позвать мальчишку, но сумел издать лишь невнятный сипящий звук. Тут же луч фонарика уперся ему в лицо.

– Ну, очухался, сука б…? – шепелявый голос Матвея спутать ни с каким другим Роман не мог.

Колдун молчал. Хотя водная нить ожерелья разбухла от воды и теперь не давила на горло, он все равно не мог говорить.

– Оборзел тиноед, – продолжал Матвей, усаживаясь рядом с пленником на корточки. От его заскорузлых штанов несло мочой. – Прежде один болотную хрень портачил, теперь приперся с целой кодлой. Зачем приперся, а? Ты ж нам тут тиной своей все засрешь, как Темногорск засрал на хрен. Влазишь в любую дыру и срешь, б… такая. Но я ушлый. Понял? Хана тебе, тиноед…

Каждое слово Матвея проникало в незащищенное сознание Романа и разбухало чудовищным огненным шаром, грозя раздавить череп изнутри. Выплюнуть эту мерзость наружу не было сил.

– Знаешь, что я с тобой сделаю, знаешь? Соображай, урод! – Матвей называл его точно так же, как и Варвара.

«Племяш» тряхнул канистрой.

– Эй, Ванюха, поливай!

Из темноты выступила щуплая фигура в ватнике. Выхватив из рук приятеля канистру, принялась окроплять бензином стены деревянной сараюшки. Юл, лежащий рядом с Романом, начал мычать и извиваться в бесполезной попытке освободиться.

– Не скули, сопливый, – Матвей обращался к мальчишке почти сочувственно, – сгоришь на раз. Иначе водяков не замочить! – Матвей заржал, находя каламбур удачным. – Только спалить. Это я однозначно знаю. Меня хороший человек научил. Правильный человек…

Воспользовавшись тем, что внимание добровольного палача занято Юлом, Роман перевернулся и сделал отчаянную попытку дотянуться до Матвея. Но тот вовремя заметил уловку колдуна и отпрыгнул в сторону.

– Вот говно! Знаю твою хрень, падла! – просипел он. – Порву гада… – Матвей скрипнул зубами, ярясь при мысли, что не может погрузить сапог в живот заклятому врагу. Слышал он – убивает колдун одним прикосновением. – Ничего, сволота, счас зажаришься. Пошли, Ванюха! Запалим костерок водякам.

Друг Ванюха закончил обливание стен бензином и заковылял к двери. Оглянулся затравленно. Романа он боялся. Даже такого – связанного, беспомощного. А ну как вырвется! Матвей тоже попятился к двери, напоследок плюясь словесной мокротой. Роман его не слушал – делал отчаянные попытки размочить веревки идущей из земли влагой, и тем ослабить узлы. Ничего не выходило.

– Матвей, послушай, – просипел колдун едва слышно, пересиливая страшную боль в горле. – Пусть я сдохну, но мальчишка-то при чем? Он же ребенок. Отпусти его.

Странно, но Матвей расслышал и распознал его свистящий шепот.

– Что, сдрейфил? Ты мне еще бабки предложь. А?

– Сколько хочешь? – У Романа мелькнула надежда.

– Все. Хата твоя в Темногорске, и бабло – все дядь Васе, а значится, и Варваре отойдут, тиноед! – Матвей заржал. – Зло надо выжигать в корне, – добавил он уже что-то совершенно чужое, подслушанное, и вышел.

Дверь хлопнула. Как показалось Роману, запах бензина сделался сильнее. Сейчас где-то снаружи Матвей чиркнет спичкой, пламя мгновенно охватит сарай и задушит в своих объятиях могущественного колдуна и беспомощного мальчишку. Ах, если бы Юл умел направлять силу ожерелья. Он, не пострадавший от огня, легко бы размочил веревки и освободился! Колдун бормотал заклинания против стихии огненной – все, какие знал. Тут главное – не перепутать слова. И настрой нужный дать. Только какой, в болото, настрой! Если от боли выворачивает наизнанку, а губы обожжены, сочатся сукровицей и слипаются после каждого слова?!

Роман сделал еще одну попытку разорвать веревки. Но лишь узел затянулся крепче. Неужели все? Конец? О, Вода-царица и Река-спасительница! Помогите нам! Освободите от пут, затушите огонь! О, Вода-царица! Разве плохо я тебе служил? Разве не почитал я тебя? Так не покидай меня, не отдавай на прожор огню-расхитителю. Ты так же никому не подвластна, как и огонь, о, Вода-царица! Так сладь с ним, задуши, и более верного служителя не сыщешь до конца дней. Все, что угодно, сделаю. Освобожу тебя там, где ты заперта, расплещу тебя там, где ты замкнута! Буду силу твою копить и преумножать, о, Вода-царица!

Но вода не шла ему на помощь. То ли не услышала, то ли не захотела. Нет в мире силы, способной подчинить ее до конца. А может быть, река просто не узнала его голос, искаженный огнем? Однако же и огонь до сих пор не вспыхивал! Напротив, снаружи донесся приглушенный вскрик, а за ним глухой шлепок, очень похожий на удар по чему-то мягкому. Например, по лицу. Новый вопль и новый удар. Роман весь напрягся, прислушиваясь. Неужели?

– Юл, кричи, зови на помощь! – прошептал он едва слышно.

В ответ раздалось лишь беспомощное мычание – как видно, Матвей заткнул мальчишке рот. Роман, извиваясь ужом, пополз к собрату по несчастью. Уловил запах мочи. Бедный парнишка! Ничего, еще не все кончено. Несколько секунд и… Превозмогая боль в обожженных губах, Роман зубами перегрыз гнилую тряпицу, обвязанную вокруг головы мальчишки – недаром он вырастил себе такие замечательные зубы. Потом же опять же зубами вырвал изо рта Юла кляп.

– Кричи! – просипел Роман.

Но одновременно с пронзительным криком мальчишки снаружи полыхнуло нестерпимо ярко, многочисленные щели деревянного сарайчика высветились красным. Пламя тут же прогрызло себе дорожку внутрь и, переливаясь синими всполохами, заскользило по стенам. Огонь вздохнул полной грудью и взвыл по-звериному, готовый задушить приготовленные жертвы.

– К двери, – закашлялся Роман, и сделал последнюю попытку, перекатываясь, доползти до спасительного выхода.

Но жар обдал его своим нестерпимым дыханием, и колдун мгновенно обессилел. Еще сознание копошилось в черепе, обрывки мыслей в хаотичном сплетении порождали нелепые видения – мерещилось ему, что дверь отворяется, возникший на пороге темный силуэт, протягивает к беспомощным пленникам руки. Но это был всего лишь мираж, изобретенный услужливым мозгом. Во всяком случае, так подумал Роман, проваливаясь в темноту.

Все были правы, а он ошибся – теперь Алексей скрепя сердце вынужден был это признать. Надя была права. И Эд. Они предупреждали, что Колодин его найдет. И Колодин нашел. Не заставил себя долго ждать. Как его люди вышли на след? Как узнали? Алексей напрасно ломал над этим голову. Да и зачем? Теперь это не имеет значения. Есть ошибки, которые невозможно исправить – за них можно только заплатить.

«Юл заплатит вместе с тобой, – шепнул насмешливый голос. – Как только что это сделал отец».

Мысль об отце вызвала нестерпимую боль. Алексей в ярости ударил кулаком о стенку. Хлипкая дощечка раскололась надвое, в щель посыпалась труха. Алексей опомнился, попытался приладить дощечку на место.

«Раньше надо было кулаками махать, – попрекнул сам себя. – Сейчас уже поздно».

А доска никак не желала вставать на место.

– Все не так! – выкрикнул Алексей, обращаясь к кому-то невидимому, которому так нравится задавать неразрешимые задачки. – Я же не хотел…

Он осекся, поняв, что его вина или невиновность не имеет никакого значения. То есть когда-нибудь потом, если будет суд скорый и правый над бестелесной субстанцией, названной кем-то душою, его вина будет иметь огромное, быть может, даже решающее значение в чем-то таком, что не доступно разуму, умеющему распутывать сложнейшие задачи, решать интегральные уравнения, но который не может подсказать: стоит ли сейчас тайком, пока Романа и Юла нет дома, ускользнуть, скрыться, раствориться в осеннем тумане, чтобы никогда больше не попасться у них на дороге?

Он услышал голоса и шагнул к лестнице, решив, что вернулся Роман. Но ошибся.