Виртуализированный мир капитализма
- -
- 100%
- +
© Бурик М. Л., 2026
© Издательство «Знание-М», 2026
Издается в авторской редакции
Предисловие ко второму изданию
Книга «Виртуализированный мир капитализма», появившись, сразу начала жить своей жизнью. Эта жизнь оказалась настолько независимой, что у меня не осталось ни одного экземпляра. Зато мне довелось пообщаться с читателями, которые не только прочли работу, но и все поняли абсолютно верно, увидеть самиздатовские экземпляры и даже посмотреть на использование результатов моего исследования без принятых в таких случаях ссылок. Терминология, принятая в книге[1], уже давно стала общеупотребительной. Ею пользуются люди, которые мою работу не читали, вряд ли когда-либо прочтут и, наверное, даже не догадываются о ее существовании. Все это мне как автору очень приятно, поскольку свидетельствует, что труд все-таки нужен людям. Так и встал вопрос о втором издании.
Работа, как известно, была закончена в январе 2021 года. Казалось бы, издание 2026 года должно быть переработанным и дополненным. Но, учитывая бурную жизнь произведения, я считаю, что больше не вправе вносить в текст какие-либо изменения. Исправлены только ошибки, закравшиеся в первые бумажные книги по техническим причинам (на эти ошибки приходилось указывать в специальных листках-вкладышах), и актуализированы ссылки на интернет-издания.
Но мои исследования не остановились с выходом «Виртуализированного мира…». Остро встали вопросы, которые уже нельзя было решить, используя только те методологические средства, которые имелись в наличии. В свое время Маркс писал: «Что касается меня, то мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собою. Буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой борьбы классов, а буржуазные экономисты – экономическую анатомию классов. То, что я сделал нового, состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства, 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов»[2]. Маркс был очень оптимистичным человеком. Однако сейчас есть довольно веские доводы (в том числе и изложенные в этой книге) против оптимизма по второму и третьему пунктам.
Можно с уверенностью сказать:
• Классовая борьба далеко не обязательно необходимо ведет к диктатуре пролетариата. В современных условиях классовая борьба пролетариата часто укрепляет позиции буржуазии как класса. Она сама является условием воспроизводства господства буржуазии. Буржуазия давным-давно научилась не только канализировать, но и продавать пролетариям их же протест, извлекая из него прибыль и даже сверхприбыль, научилась использовать протестно настроенные массы в своих целях. Борьба пролетариата стала условием воспроизводства господства капитала. Игнорирование этого факта несовместимо ни с научной добросовестностью, ни с позицией сознательных сторонников пролетариата. Это не значит, что не надо бороться. Это означает, что весь имеющийся тактический арсенал нельзя считать удовлетворительным. Применение этого арсенала не ведет к желаемому результату: не формирует историческую субъектность трудящегося большинства, не способствует становлению его классового сознания. Победы пролетариата тут же превращаются в его же поражения. Если судить по результатам, буржуазия как класс оказывается сильнее и умнее не только когда пролетариат вообще не борется, но и когда он активно ведет борьбу. К тому же у класса есть проблемы не только с тактикой, но и со стратегией. Не выработано и уж тем более не стало общим достоянием класса понимание того, за что именно следует бороться, чтобы отчужденный характер труда во всех сферах общественного производства действительно преодолевался.
• Диктатура пролетариата далеко не обязательно «составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов», она, как мы видели и по истории СССР, и по современному Китаю, может быть переходом к новому капиталистическому витку развития и укреплению экономического господства буржуазии. Соответственно, она может вести не только к бесклассовому обществу, но и к политической диктатуре буржуазии. Это опять же не значит, что в исторической перспективе пролетариату не нужно собственное государство, но говорит о том, что проблемы со стратегией куда серьезнее, чем могло казаться.
На языке Гегеля это можно сформулировать так: капитализм оказывается более действительным, чем пролетарская борьба с ним. И как тут не вспомнить тезис: все действительное разумно, а все разумное действительно. Если Маркс имел право на свой оптимизм, это не означает, что на такой оптимизм имеем право мы[3]. Следует учитывать, что современному капитализму есть что противопоставить попыткам пролетариата выступить в роли исторического субъекта, сформировать собственную субъектность. Причем капитал препятствует формированию субъектности пролетариата даже не в специально организованной борьбе (хотя она тоже имеет место), а просто в ходе собственного расширенного воспроизводства.
В этой книге я представила результаты исследования необходимых причинно-следственных связей, попыталась раскрыть движение общественного капитала, включающее производство человека под вещи. В современном мире оно выделилось в особое подразделение общественного производства – производство потребления, которое осуществляется как формирование воли и сознания человека, его бессубъектной субъектности. Желания современного индивида создаются капиталом. Его мысли, его установки определяются капиталом и конвертируются в определенные действия. Так работает и производство потребления товаров, и политтехнологии. Кризисы такого производства вовсе не означают, что произойдет выход за его пределы.
Никакие социальные катастрофы сами по себе не делают людей борцами против сложившегося положения вещей, в ситуации, когда их сознание являет собой агрегат произведенных капиталом фрагментов, ни один из которых не содержит никакой подлинной самостоятельной субъектности. Преодоление отчуждения оказывается, таким образом, не неизбежным, а невозможным, если рассматривать историческую субъектность только как продукт развития капитализма и производительных сил в рамках капиталистического способа производства[4]. Несмотря на то что современные технологии можно направить на производство свободы, может оказаться, что сделать это будет попросту некому именно в силу специфики современного движения капитала. И даже если мы хорошо понимаем, как «устроен» и «работает» современный капитализм, это еще не дает нам ключ к практически пригодному решению проблемы исторической субъектности. Такое понимание необходимо, но недостаточно. Недостаточно и тех идей, которые были изложены во второй части этой книги.
Проблема исторической субъектности обнаружила ограниченность методологического подхода, на котором основано это марксово (да и любое другое) «необходимо ведет». Ведь может и не привести, причем с не меньшей необходимостью… Оказалось, понять, как люди могут быть действительными субъектами истории, свободными творцами собственной жизни, невозможно, не обратившись к исследованию самых фундаментальных философских понятий. А самым фундаментальным и предельно всеобщим понятием для материалистов является понятие материи. В конечном счете определенное понимание материи будет и соответствующим пониманием человеческой субъектности.
На этот счет современная литература и ведущаяся как в академической среде, так и за ее пределами полемика демонстрирует кризис понимания. Попытки осмысления человеческой субъектности осуществляются или в контексте тотальной необходимости материи[5], или вообще совершаются без опоры на это понятие. Свобода как инвариант субъектных действий[6] понимается либо как следование независимой от человека необходимости материи, либо как спонтанность, источник которой не может быть объяснен исходя из материи[7] (иначе мы возвращаемся к первому варианту, а именно его и не приемлют). Субъектность или связывается с необходимостью материи, так что «упраздняется» самим этим связыванием, или выводится из-под нее и рассматривается как нечто «самостоятельное». Последовательное проведение обеих этих позиций так или иначе ведет к тому, что историческая субъектность человека не может быть рационально понята, не говоря уже о том, что она не может быть рационально понята материалистически. В первом случае действительным субъектом истории является не человек, а материя, и мы в лучшем случае имеем по сути гегелевское решение, точнее, решение Гегеля как философа системы. Отличия по существу нет. Понятие материи здесь выполняет ту же логическую роль, что и философский Бог у Гегеля[8] (и первая это заметила не я). Во втором случае возможны два варианта: 1) субъект оказывается оторванным от мира, и появляется отдельная проблема их «соединения»; 2) субъект замыкается сам на себе, и мы имеем в лучшем случае вариации на тему теории субъектности Фихте.
Все решения проблемы субъектности, так или иначе укладывающиеся в пределы перечисленных выше подходов, неудовлетворительны. За эти пределы не выходят и рассуждения о «расколотом абсолюте», «слабом абсолюте». Абсолют остается абсолютом несмотря на то, что в нем есть внутреннее затруднение, из-за чего субъект может быть пассивным. Но субъект, который преодолевает это затруднение, все же вписан в абсолют[9]. И т. д. и т. п. Это все та же точка зрения. Она создает иллюзию решения, связанную с преувеличением возможностей той или иной частной дисциплины (психоанализа, математики) или совокупности таких дисциплин в области специфически философских вопросов. Однако, так или иначе, крутясь в рамках абсолюта (или его зряшного отрицания, что в общем-то является выворачиванием наизнанку того же подхода), она не дает пригодной для реального дела теории[10].
Теоретический кризис обнажил вполне реальное противоречие, без разрешения которого стала невозможна никакая дальнейшая теоретическая работа. Важно было разобраться, как это противоречие действительно разрешается в деятельности человека, и на каком основании возможно это разрешение. Так родилась концепция принципиальной незавершенности материи. Над подробным и по возможности всеохватным изложением этой концепции и тех методологических выводов, которые из нее следуют, я работаю сейчас. Но основная мысль, то есть понимание материи как незавершенной, уже стала не только достоянием общественности[11], но и предметом содержательной теоретической дискуссии.
Идею незавершенности материи можно сформулировать так: единый Мир вечен, бесконечен, равен и не равен сам себе. Материя, под которой понимается мир, взятый со стороны его единства, в своей незавершенности относится не к чему-то внешнему (так как никакого внешнего по отношению к ней нет), а к себе. Но в таком понимании мы делаем акцент не только на равенстве, но и на неравенстве. Неравенство означает, что мир всегда уникален, что он бесконечным образом неповторим. Противоречия не угасают на уровне мира в целом, а, наоборот, выступают в своей полной остроте. Это положение говорит о том, что сама материя не является ни субстанцией[12], ни субъектом, а тотальной необходимости, определяющей ход исторического развития природы и общества, просто нет. Всеобщая логика развития, таким образом, рассматривается в первую очередь как логика борьбы[13], где причинность (необходимость) понимается как продукт и форма реализации борьбы. То есть причинность, в свою очередь, тоже изменчива, и изменяется она по логике борьбы. В этой борьбе люди могут участвовать сознательно, утверждая себя.
В принципиальной незавершенности, то есть самопротиворечивости, материи, а не просто «отдельных» вещей, заключается основание и возможность субъектности человека, как и возможность субъектом не быть. Тут нет никаких гарантий, что мы обязательно будем сознательными творцами собственной жизни, однако нет и никаких непреодолимых препятствий к этому. У человеческой субъектности основание куда больше, чем у любой определенности, в том числе такой, как современный капитализм. В субъектных действиях мы непосредственно разрешаем в свою «пользу» фундаментальное противоречие мира, хотя всегда и само это противоречие, и его разрешение выступает для человека в какой-то определенной форме. Свобода в таком понимании выступает как творение необходимости: творение новой причинности как условия будущей деятельности и в этом же акте – снятие «старой», выступающей для человека как наличные условия.
Идея незавершенности материи, на мой взгляд, является всего лишь последовательным проведением революционной линии марксизма, который продолжает революционную линию немецкой классической философии (главным образом Гегеля). Однако, будучи сформулированной в чистом виде, она, во-первых, требует дополнительных исследований и некоторых уточнений в области диалектической логики, чтобы можно было пользоваться категориями, играющими методологическую роль в познании, с ее учетом, а во-вторых, заставляет критически взглянуть на уже проделанную работу. Например, рассуждения о субстанциональных желаниях исторического субъекта и о пространстве межсубъектности как пространстве формирования таких желаний[14] с точки зрения незавершенности имеют смысл, только если под «субстанцией», определяющей желания исторического субъекта, понимать самого человека, то есть не упускать из виду, что все специфически человеческое в людях создано самими людьми.
Чтобы чуть ближе познакомить вас, уважаемые читатели, с идеей незавершенности материи, показать ее методологический потенциал, а заодно «подсветить» границы возможностей методологии, которой я пользовалась при написании «Виртуализированного мира капитализма», к основному тексту книги прилагаются две статьи[15]. Это даст оптику для критического прочтения данной работы.
Огромное вам спасибо за то, что читаете!
Введение. Виртуализация как предмет исследования
О некапиталистической капиталистичности
Об отдельных явлениях, которые можно отнести к тому, что мы называем словосочетанием «некапиталистическая капиталистичность», писали многие исследователи на протяжении всего XX и пишут в XXІ веке. Маркс об этом писал еще в XIX веке: «Но как только народы, у которых производство совершается еще в сравнительно низких формах рабского, барщинного труда и т. д., вовлекаются в мировой рынок, на котором господствует капиталистический способ производства и который преобладающим интересом делает продажу продуктов этого производства за границу, так к варварским ужасам рабства, крепостничества и т. д. присоединяется цивилизованный ужас чрезмерного труда. Поэтому труд негров в южных штатах Американского союза носил умеренно-патриархальный характер до тех пор, пока целью производства было главным образом непосредственное удовлетворение собственных потребностей. Но по мере того как экспорт хлопка становился жизненным интересом для этих штатов, чрезмерный труд негра, доходящий в отдельных случаях до потребления его жизни в течение семи лет труда, становился фактором рассчитанной и рассчитывающей системы. Тут дело шло уже не о том, чтобы выколотить из него известное количество полезных продуктов. Дело заключалось в производстве самой прибавочной стоимости. То же самое происходило с барщинным трудом, например, в Дунайских княжествах» [8]. Под некапиталистической капиталистичностью мы имеем в виду все то, что встроено в логику капитала – самовозрастающей стоимости – как сущностного и существенного общественного отношения и, тем не менее, выходит за пределы капиталистического товарного производства.
Можно условно выделить три разновидности некапиталистической капиталистичности.
К первой относится все то, что, базируясь на старых докапиталистических экономических укладах и способах эксплуатации, встраиваясь в логику самовозрастания стоимости, осуществляется как элемент воспроизводства капитала. Сюда относятся, главным образом, разнообразные возвратные формы, существующие на стадии империализма, а также приспособленные под себя капиталом разлагающиеся хозяйственные уклады и способы эксплуатации на всех этапах существования капитализма. В эпоху империализма докапиталистические формы эксплуатации человека человеком то вызываются к жизни, то опять разрушаются, а то и консервируются на целые десятилетия, в зависимости от изменения общего состояния экономики.
В частности, с этой точки зрения рассматривалось рабство в США и длительное существование крепостного права в России как важнейшие моменты развития капитализма в Европе. Основные подходы к этим явлениям обозначились в начале XX века. Они, так или иначе, идут от линий В. И. Ленина и Р. Люксембург. Отметим, что Ленин много писал о докапиталистических укладах как моменте существования капитализма в России. В частности, в своей полемике с народниками он, анализируя кустарные промыслы и сельское хозяйство, убедительно показывал, каким образом капитал подчиняет себе докапиталистические способы эксплуатации [2].
Роза Люксембург, в свою очередь, говорила о некапиталистической периферии с докапиталистическим укладом как об обязательном условии расширенного воспроизводства при капитализме, то есть существования капитала как господствующего общественного отношения и капитализма как такового [3]. В этом она, как и многие современные теоретики, усматривает всеобщую тенденцию к исключительному мировому господству капитала. Предел развития капиталистического способа производства ими видится, таким образом, в полном захвате периферии и превращении местных форм труда в форму капиталистического наемного труда, полной пролетаризации населения. «Если это состояние достигнуто, то вступает в силу марксова схема: накопление, т. е. дальнейшая экспансия капитала, становится невозможным, капитализм попадает в тупик, он не может больше функционировать в качестве исторического двигателя развития производительных сил, он достигает своей объективной экономической границы» [3], – утверждает Роза Люксембург. Ленин же, напротив, подчеркивал, что в эпоху империализма говорить о некапиталистической периферии не приходится, так как вся ее жизнь подчинена капиталу. И дело тут вовсе не в словах, а в том, как понимать движение капитализма, движение капитала и дальнейшие перспективы социализма как движения по уничтожению существующего положения вещей.
Тотальное господство капитала над трудом, на наш взгляд, заключается вовсе не в полной пролетаризации населения. Капитал как самовозрастающая стоимость является господствующим общественным отношением везде, где труд подчинен цели производства прибавочной стоимости, вне зависимости от характера этого труда.
У сторонников подхода Ленина и у сторонников подхода Розы Люксембург были диаметрально противоположные точки зрения на вопрос о месте и роли докапиталистических укладов в эпоху монопольного капитализма. Они не просто фиксировали момент сращения некапиталистических и капиталистических форм хозяйствования, но и ставили вопрос о значении этих форм для существования капитализма как такового. Таким образом, вопрос о докапиталистической капиталистичности поднимался и как теоретическая проблема, и как практический вопрос развития коммунистического движения. Под этим углом зрения интересны взгляды Фиделя Кастро, Эрнесто Че Гевары, Мао Цзэдуна и других лидеров, которые опирались в своей борьбе на пролетаризирующееся крестьянство. Ряд экономистов и социологов, так или иначе близких к марксизму, касаются в своих работах разнообразных аспектов докапиталистической некапиталистической капиталистичности (И. Валлерстайн, например).
Явления докапиталистической капиталистичности рассматривались также О. Шпенглером и многими другими теоретиками, однако не всегда в связи с пониманием тотальности капитализма как развитого товарного производства и логики капитала как самовозрастающей стоимости. В их работах можно найти ценные замечания на этот счет.
О докапиталистических укладах при капитализме многие экономисты и социологи писали также в том духе, что это еще недокапитализм. В частности, в кругу этих идей сформировано представление о «развитых» и «развивающихся» странах. Но работы подобных авторов мы можем брать во внимание только как источники данных разной степени надежности, а не как теоретический разбор вопроса. Момент вписывания докапиталистических отношений в логику капитала авторами не рассматривается. Наоборот, всячески подчеркивается недоразвитость капиталистических отношений как таковая, без надлежащего анализа ее взаимосвязи с мировой системой товарного производства. Это – чистой воды идеология.
Важно отметить, что докапиталистическая некапиталистическая капиталистичность (разнообразные возвратные формы) постоянно воспроизводится в зависимости от колебаний рынка и, в частности, колебаний на рынке рабочей силы. Наряду с развитием современной индустрии (которую некоторым удобнее называть постиндустрией, от чего суть дела не меняется) постоянно воспроизводится низведение живых человеческих индивидов до примитивного ручного доиндустриального труда. Воспроизводятся докапиталистические формы эксплуатации, предусматривающие натуральное или, в лучшем случае, простое товарное хозяйство. Люди в своем общественном бытии (во всех его аспектах) скатываются назад в докапитализм. На данном этапе развития общества это отчетливо видно на эмпирическом уровне. Мы наблюдаем и отношения рабства, и феодальные, и полуфеодальные отношения с их личной, а не вещной (собственно капиталистической) зависимостью людей, которые постоянно воспроизводятся именно в системе господства капитала. Так что эти явления должны быть поняты исходя из понимания современного общества как определенной исторической целостности, выведены из логики капитализма как целого. В конечном счете, они не могут быть действительно поняты вне этой логики целостности.
Вторая разновидность некапиталистической капиталистичности – это все то, что порождает функционирование и развитие логики капитала при социализме. Эта некапиталистическая капиталистичность, конечно же, совсем другого рода. Казалось бы, она имеет мало общего с докапиталистической некапиталистической капиталистичностью. Однако их объединяет одна важнейшая черта: и та и другая воспроизводятся по логике капитала как сущностного и существенного, если выражаться языком Гегеля, «действительного», необходимого общественного отношения.
Дело в том, что историческая роль капитала как существенного общественного отношения для развития производительных сил не может быть исчерпана при капитализме. Потому что прибавочный труд при капитализме не только создает свободное время для постоянно появляющихся новых отраслей производства, не только ведет «к большему разделению общественного труда, совокупного труда общества», но и создает предпосылки для передачи раздробленных производственных функций вещам. При безраздельном господстве капитал сам становится препятствием доведения развития производительных сил до предела, за которым преодолевается вещный характер живого человеческого труда. Капитал как самовозрастающая стоимость постоянно воспроизводит вещный характер труда там, где он уже достиг своего предела развития и может быть передан вещам. Развитие производительных сил отбрасывается назад там, где наметилась тенденция к преодолению капитала как общественного отношения. Это относится главным образом к характеру и способу использования технологий при капитализме, когда использование по-капиталистически новых технологий воспроизводит все тот же машиноподобный человеческий труд. Поэтому наука при капитализме не может окончательно превратиться в непосредственную производительную силу, а при воспроизводстве вещного характера труда воспроизводятся в том числе и самые отсталые его формы, о которых упоминалось выше. Потому последовательное проведение логики капитала как определяющей неуклонное развитие производительных сил является важнейшей задачей именно социалистического общества. То есть социализм должен завершить развитие капитала как общественного отношения для того, чтобы преодолеть его.
И здесь важно также всегда иметь в виду, что социализм собственной природы не имеет, а, будучи переходом от капитализма к коммунизму, является борьбой капиталистических тенденций и новых коммунистических. Капиталистические тенденции – социалистическая капиталистичность, – развиваясь стихийно, ведут назад в капитализм, в то время как коммунистические, к которым можно отнести также доведение социалистической капиталистичности до своего собственного исчерпания, а следовательно, и отмирания, могут быть развиты только сознательно, тем более что эти тенденции не просто переплетены, но и превращаются друг в друга. Без наработанной всей предшествующей историей теории здесь не обойтись. Более того, соотношение теория/практика меняется, так как речь идет о сознательном управлении обществом своим собственным развитием.