- -
- 100%
- +
Животное было крупным, костистым, с длинными, лохматыми ушами и тусклой, грязно-серой шерстью, в которой запутались репей и солома. Оно нехотя плелось по дороге, опустив голову, иногда останавливаясь, чтобы щипнуть жухлую, прошлогоднюю траву у обочины. Запах от него шёл сильный, молочный и конюшенный, смешанный с запахом пота. Стражник ругался на него глухим, басистым голосом, натягивая поводья, но мул лишь упрямо мотнул головой.
Ратик огляделся дальше. И замер.
Напротив них, у другого борта, прислонившись спиной к деревянной стенке, сидел орк. Вернее, был привязан. Его толстые, мускулистые руки были скручены за спиной толстой, просмоленной верёвкой, глубоко врезавшейся в кожу. Ноги также были стянуты в лодыжках толстой верёвкой, пропущенной между ног, чтобы он не мог их развести. Но даже в этом унизительном, скованном положении он излучал силу. Опасную, примитивную, животную силу, как уронённый, но не добитый медведь, который в любой момент может подняться и разорвать обидчиков в клочья.
Орк был огромен. Даже сидя, сгорбившись, он возвышался над мальчиками, его макушка почти касалась брезентового верха повозки. Его кожа — характерного для орков зелёно-серого оттенка, напоминающая оливку, смешанную с грязью, — была вся покрыта шрамами. Старые, побелевшие, тянулись через всю грудь. Новые, розоватые, ещё не зажившие, украшали руки и лицо. Один особенно уродливый шрам, похожий на след от тяжёлого кнута или лезвия, тянулся от правого виска через сломанный и неправильно сросшийся нос к самому углу рта, придавая его лицу постоянное выражение злобной, яростной усмешки. Нижние клыки, огромные, желтоватые, длиной с палец взрослого мужчины, выступали из-под толстых, синюшных губ, пересекаясь, когда он сжимал челюсть. Его чёрные, спутанные, сальные волосы были собраны в десяток грязных косичек, переплетённых костяными бусинами, обломками зубов и мелкими, ржавыми металлическими колечками.
На орке была разношёрстная броня, которая сейчас, в связанном состоянии, перекосилась и натирала. На ногах – поножи от имперской пехоты, старые, с вырванными заклёпками. На груди – нагрудник из ржавой, кое-где пробитой стали, на которой едва угадывался выцветший герб какого-то клана. На плечах – меховые наплечники из шкуры снежного волка, стянутые сыромятными ремнями. От него пахло потом, кровью, старым железом и чем-то звериным, диким — запахом нечеловеческой плоти и мускуса.
Орк не спал. Его маленькие, глубоко посаженные глаза цвета тёмного, мутного янтаря были широко открыты и пристально, без единого моргания, наблюдали за мальчиками. В них не было ни страха, ни злобы, ни жалости. Была холодная, животная оценка. И вызов. Он как будто изучал их, прикидывая, насколько они опасны, насколько вкусны, как долго будут кричать. Он знал, что они его боятся. И это, казалось, доставляло ему мрачное, садистское удовольствие. Из его ноздрей, широких, раздутых, вырывался пар в прохладный воздух.
Ратик почувствовал, как ледяной, липкий страх пробежал по его спине, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Он с огромным усилием отвёл взгляд и увидел, что сзади за повозкой, держась на расстоянии нескольких шагов, идёт тот самый «большой норд». Он узнал его — смутные, обрывочные воспоминания о суровом лице, склонившемся над ним, о низком, успокаивающем голосе. Вилхельм — так его назвал орк? Нет, стражник. Вилхельм.
На нём были кожаные доспехи, усиленные стальными пластинами, секира за спиной. Он шёл уверенной, пружинистой походкой воина, готового в любой момент к бою. Его рука лежала на рукояти короткого меча у бедра, большой палец нервно поглаживал навершие. Он не спускал глаз с повозки, особенно с пленного орка, и его взгляд был таким же тяжёлым и оценивающим, как и у орка.
Куда их везут? Кто они такие? Почему орк связан? Вопросы роем кружились в раскалённой болью голове Ратика, но ответов не было. Только смутный, всепоглощающий страх, от которого сосало под ложечкой, и пустота там, где должна быть память. Пустота, которая почему-то была ещё страшнее, чем если бы он вспомнил что-то ужасное.
Часть 2: Дорога в Рифтен. Лес Шепчущих Теней.
Дорога от сторожевой башни до Рифтена не была ни прямой, ни ровной. Это был старый, забытый легионерами торговый путь, но хорошо известный городской стражи Рифтена, петляющий между холмами, покрытыми густым, колючим кустарником. Тракт был длиннее чем основная дорога до Рифтена, но зато огибал опасные места, возможные места засады, где под покровом ночи на них могли напасть. Тем более среди деревьев, ночи становятся еще более темными, а тут среди скал освещает путь луна и звезды. Они медленно, но верно двигались, оставляя за спиной суровые, обветренные предгорья и погружаясь в царство Рифтена — владения золотых лесов, тёплых озёр, парящих над водой туманов и скрытых, затаившихся опасностей.
Флора здесь кардинально отличалась от айварстедской. Суровые, вечнозелёные хвойные леса, где сосны и ели цеплялись корнями за скалы, постепенно сменялись лиственными. Теперь пространство делили между собой огромные, столетние клёны, дубы и ясени. Их ветви, ещё не покрытые густой, клейкой листвой, а лишь с набухшими, готовыми лопнуть почками, складывались в причудливый, кружевной узор на фоне бледно-голубого неба. Кора дубов была глубоко изрезана, покрыта мхом и лишайниками, напоминая морщинистую кожу древних великанов. Клёны, более стройные и светлые, тянули свои ветви к солнцу, и на их концах уже лопались почки, выпуская маленькие, бледно-зелёные, клейкие листочки.
Подлесок был густым и негостеприимным. Гигантские папоротники, в рост человека, уже развернули свои листья к тому времени, когда путники добрались до подлеска, и под ними царил сырой, тенистый полумрак, в котором водились змеи и землеройки. Заросли чертополоха — сухого, колючего, прошлогоднего — мешали пройти, впиваясь в одежду тысячами мелких игл. Ежевика, ещё не цветущая, но уже выпустившая длинные, гибкие плети, стелилась по земле, цепляясь за колёса повозки. Дикий виноград, его молодые, липкие побеги, вился по стволам деревьев, стремясь к свету. Воздух, ещё пару часов назад прозрачный и холодный, в котором пахло снегом и камнем, теперь становился тяжёлым, влажным, наполненным запахом прелой, гниющей листвы, цветущих ранних цветов — мелких, белых, пахнущих миндалём, — и чего-то сладкого, приторного. Возможно, это был сок, сочившийся из повреждённых весенними паводками стволов деревьев, смешанный с соком грибов.
Земля под ногами мула была мягкой, болотистой в низинах, чавкала и хлюпала. Повозка то и дело вязла в грязи по самые ступицы колёс. Стражнику приходилось слезать с облучка и, увязнув по колено в чёрной жиже, подталкивать её сзади, обливаясь потом и ругаясь на мула и на свою несчастную судьбу. Вилхельм помогал молча, одной могучей рукой подпирая повозку, другой не выпуская рукояти меча, и его лицо становилось всё мрачнее с каждой минутой.
Фауна была многочисленна, но скрытна, пряталась в глубине леса, наблюдая за непрошеными гостями. В кронах деревьев перекликались невидимые птицы. Ярко-синие, с чёрными «шапочками» сойки, чей крик был похож на скрип несмазанной телеги. Чёрные, блестящие вороны, каркающие хрипло и зловеще, предвестники смерти. Хищные ястребы-тетеревятники, неподвижно сидящие на верхних ветках, высматривающие добычу — мелких грызунов или зазевавшуюся птицу. В чаще мелькали пятнистые шкуры оленей — они замирали при звуке повозки, раздувая ноздри, и, если ветер доносил запах человека, срывались с места, высоко подпрыгивая и исчезая в лесу с удивительной для их размера скоростью. Один или два раза Ратик видел вдали, на старом, трухлявом пне, покрытом зелёным мхом, лисицу. Она сидела неподвижно, сжимая в зубах убитую птицу — тетерева, судя по пёстрым перьям, — и её глаза, жёлтые, с вертикальным зрачком, сверкали из-под рыжей шерсти. Но были и другие, менее утешительные признаки жизни. Крупные, похожие на волчьи, но более широкие и тупые следы, оставленные тяжёлым зверем у ручья, где он пил воду. Медведь, судя по размеру, и не маленький. Клочья тёмной, почти чёрной шерсти на колючем кусте боярышника — слишком густой и жёсткой для оленьей. И тишина. Та самая, настороженная, звенящая тишина, которая наступает, когда в лесу появляется крупный хищник и все живые существа затаиваются, боясь выдать себя.
Примерно через час пути Ториксон, до этого молчавший и лишь изредка всхлипывавший во сне, тихо, почти не шевеля губами, спросил, обращаясь скорее к самому себе, чем к Ратику:
— Куда нас везут? Мы умрём?
Ратик хотел ответить «не знаю», но его опередил низкий, спокойный, чуть хрипловатый голос Вилхельма. Норд подошёл ближе к повозке, не отрывая глаз от леса, но его уши, казалось, слышали всё, что происходит внутри.
— В Рифтен, — сказал он. — Город за стенами. Там безопаснее. И не умрёте, если будете вести себя тихо и слушаться.
— А... он? — Ториксон, набравшись смелости, кивнул в сторону орка, который снова уставился на него, усмехаясь.
— Он бандит, — коротко бросил Вилхельм. — Нападал на торговые караваны. Его допросят. А может, и повесят. Это уже не наше дело.
Орк, услышав это, издал гортанный, булькающий звук, нечто среднее между хрипом и усмешкой. Он не сказал ни слова, но его взгляд, брошенный на Вилхельма, говорил яснее любых слов: «Попробуй, норд. Посмотрим, кто кого».
— Почему я ничего не помню? — вдруг вырвалось у Ратика. Вопрос повис в воздухе, пропитанном сыростью и страхом, обращённый ко всем и ни к кому.
Вилхельм замедлил шаг, впервые за время пути внимательно посмотрел на мальчика. В его голубых глазах, привыкших к дали и бою, мелькнула не жалость — солдатская жалость к раненым бывает разной. Мелькнуло понимание. Понимание того, что такое удар по голове, что такое провалы в памяти.
— Удар по голове может такое сделать, — сказал он просто, без лишних эмоций. — Память вернётся. Или не вернётся. Бывает по-разному. Но твоё имя ты знаешь. Это уже начало. Завяжи узелок на память и живи дальше.
— А если... если то, что я вспомню, будет хуже, чем незнание? — спросил Ратик, и его голос дрогнул.
На этот вопрос у Вилхельма не нашлось ответа. Он лишь хмыкнул — глухим, гортанным звуком — и снова устремил взгляд на дорогу, вперёд, где между стволами деревьев уже угадывался просвет.
— Скоро будем на месте. — Крикнул стражник вывернув голову назад, потом продолжил уже себе под нос, — лучше пошли прямой дорогой, уже давно бы были в Рифтоне.
Лес вокруг постепенно редел. Стволы деревьев расступались, давая место холмистым лугам. Они стали встречать признаки цивилизации: старые, поваленные временем каменные столбы, отмечавшие когда-то границы чьих-то владений, заросшие крапивой и лопухом. Заброшенные, покосившиеся лачуги с провалившимися, чёрными провалами крыш, в которых заросший паутиной подъём. Попадались и свежие следы — глубокие колеи от повозок, крупных, гружёных товаром, отпечатки копыт лошадей и сапог. Они были уже не одни на этой дороге. Где-то впереди, за поворотом, слышались голоса.
Именно тогда они увидели её.
Часть 3: Дарика. Девочка с глазами тумана.
Сначала это была просто одинокая, неподвижная фигурка, сидящая на обочине дороги на большом, покрытом лишайниками валуне. Небольшая, сгорбленная, она казалась частью пейзажа — ещё одним замшелым камнем. По мере приближения повозки стало ясно — это девочка. Бретонка. Лет девяти, не больше.
Она сидела, обхватив колени тонкими, бледными руками, и смотрела куда-то в пространство перед собой, не мигая. Её взгляд был устремлён не на дорогу, не на приближающихся людей, а внутрь себя, в какую-то бездну, видимую только ей. Её платье — когда-то хорошее, из тонкой, мягкой шерсти, голубого цвета, с вышитыми по подолу и рукавам серебряными звёздами и полумесяцами — было разорвано, испачкано грязью и, как показалось Ратику, кровью. Светлые, почти белые, пепельного оттенка волосы спадали на лицо растрёпанными, грязными прядями, закрывая щёки и лоб. На ногах — простая крестьянская обувь из грубой кожи, стоптанная до дыр, из которых виднелись замотанные в тряпки пальцы.
Когда повозка поравнялась с ней, девочка даже не повернула головы. Она казалась совершенно безучастной, словно вырезанной из тумана, призраком, не имеющим отношения к миру живых.
Стражник, правивший мулом, натянул поводья. Животное остановилось, фыркнув и мотнув головой.
— Эй, девочка! — окликнул стражник, его голос был грубоватым, но не злым. — Ты чего тут одна? Где твои родители?
Никакой реакции. Девочка даже не моргнула. Только ветер шевелил её волосы и подол платья.
Вилхельм подошёл ближе, его движения были медленными, плавными, не угрожающими. Рука, лежавшая на рукояти меча, опустилась. Он присел на корточки перед девочкой, стараясь оказаться на её уровне, и заглянул ей в лицо. Ратик видел, как лицо норда изменилось. Сначала мелькнуло узнавание — он вспомнил, что волшебница Серена искала девочку. Потом — тревога. Глубокая, отцовская тревога.
— Девочка, — сказал Вилхельм тихо, грудным, низким голосом, каким, вероятно, говорил с испуганным животным или потерявшимся ребёнком. — Меня зовут Вилхельм. Тебе нужна помощь? Хочешь есть?
На этот раз она пошевелилась. Медленно, как во сне, повернула голову. Лицо её было бледным, почти прозрачным, худым, с острыми скулами и большими глазами странного, почти прозрачного серо-голубого цвета, напоминающего лёд на озере или туман над болотом. Зрачки были расширены, несмотря на дневной свет. В этих глазах не было страха. Не было печали. Была пустота. Та самая, бездонная, всепоглощающая пустота, которая была знакома Ратику, но у него она была внутри, а у неё — снаружи, отражаясь в каждом взгляде.
— Они все ушли, — прошептала она. Голосок был тонким, звонким, как стеклянный колокольчик, и таким же хрупким. — Она сказала ждать. Я ждала. Они не вернулись.
Вилхельм, не меняя позы, медленно, словно боясь спугнуть, переспросил:
— Кто ушёл, девочка? Кто сказал ждать?
— Она, — так же бесцветно ответила Дарика, и её взгляд на мгновение сфокусировался на лице Вилхельма, но без всякого интереса. — Та, с руками… холодными. Она пришла тогда. Сказала — сиди, жди, я вернусь. Я сижу. Жду. Но уже прошла ночь, а её нет.
— Как тебя зовут? — спросил Вилхельм, меняя тактику.
Мгновение тишины. Девочка как будто припоминала, ворошила что-то в глубине своего сознания.
— Дарика, — наконец ответила она. — Меня зовут Дарика.
— Дарика, — повторил Вилхельм, и его голос стал чуть теплее. — Красивое имя. Дарика, мы идём в Рифтен. Это большой город, с высокими каменными стенами. Там тепло, там есть еда и постель. Там безопасно. Пойдёшь с нами?
Девочка уставилась на него, и в её пустых глазах что-то дрогнуло. Мелькнула тень сомнения. Или надежды? Или просто инстинктивное желание выжить, которое теплится даже в самом разбитом сознании?
— А... а если они вернутся? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучала нотка тревоги. — Она сказала ждать. Она придёт. И рассердится, если меня не будет.
— Если они вернутся, они узнают, что ты в Рифтене, — мягко, но настойчиво сказал Вилхельм. — Мы скажем страже у ворот. Им оставят записку. Или мы оставим здесь, на камне, знак. А в городе ты будешь в безопасности, пока они тебя не найдут. Одна в лесу оставаться нельзя, Дарика. Ночью приходят волки. И... другие твари.
Слово «твари» заставило девочку вздрогнуть. Она мелко, как в ознобе, затряслась. Её губы побелели.
— Они всюду, — прошептала она. — Я слышу, как они шепчут. В камнях, в деревьях, в воде. Они зовут меня.
— Мы не дадим им тебя забрать, — пообещал Вилхельм. Он протянул ей свою широкую, шершавую ладонь. — Пойдём, Дарика. Пойдём с нами.
Она посмотрела на его руку. Долго. Словно изучала каждую линию, каждую мозоль, каждую царапину. Потом, наконец, вложила в неё свою маленькую, тонкую, грязную ладошку. Пальцы её были холодными, как лёд, несмотря на относительно тёплый день.
— Я... я пойду с вами, — сказала она, и её голос прозвучал чуть твёрже.
Вилхельм помог ей слезть с валуна. Девочка была лёгкой, как пушинка, почти невесомой. Он подсадил её в повозку, устроив на мешке с соломой, рядом с мальчиками. Дарика сразу же сжалась в комок, обхватив колени руками, словно стараясь занять как можно меньше места. Она не смотрела на Ратика или Ториксона. Её взгляд, снова ставший пустым и отрешённым, был прикован к собственным грязным рукам.
Повозка тронулась дальше. Теперь в ней было трое детей и один пленный орк. Воздух стал ещё более напряжённым. Даже мул, казалось, чувствовал тяжесть.
— Ты искал её? — тихо спросил Ратик у Вилхельма, когда тот снова поравнялся с повозкой.
Норд бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. В его глазах читалось удивление — мальчик, потерявший память, но сохранивший наблюдательность.
— Нет, — ответил он. — Но одна волшебница... бретонка, такая же, как эта девочка, — он кивнул на Дарику, — искала девочку. Лет девяти. Помогла мне в битве с некромантом. Сказала, что та, кого она ищет, в большой опасности. И что её нужно найти раньше, чем это сделают другие.
— Волшебница? — прошептал Ратик, и в его голосе впервые появился живой интерес, который хоть на мгновение заместил страх. — Настоящая волшебница? С посохом и магией?
— Настоящая, — кивнул Вилхельм. — С огнём в руках и сталью во взгляде. Я таких ещё не видел. Она не из тех, кто показывает фокусы на ярмарках. Она воин. — Он помолчал, обдумывая. — Если это та самая девочка... то опасность, от которой её спасают, явно больше, чем волки или даже медведи. Вот только волшебница говорила, что у той девочки карие глаза. А у этой...
В этот момент орк, до сих пор молчавший, словно каменное изваяние, снова издал свой гортанный, булькающий хрип. На этот раз в нём явственно слышалась насмешка. Глубокая, злобная, всезнающая насмешка. Все в повозке замерли и посмотрели на него. Даже стражник на облучке обернулся.
Орк уставился на Дарику. Его маленькие, свиные глазки сузились, в глубине их мелькнуло что-то. Не страх, нет. Ум. Оценка. Он что-то понял. Что-то, чего не понимали они, что-то такое, о чём Вилхельм даже не догадывался.
Дарика, почувствовав его тяжёлый, маслянистый взгляд, медленно подняла голову. Их глаза встретились. Секунда. Другая.
И тут случилось нечто странное. Орк, этот воплощённый вызов и ярость, эта гора плоти и злобы, вдруг отвёл взгляд. Первым. Быстро, почти по-звериному. Он дёрнул головой, словно его ударили, и уставился в щель между досками повозки. На мгновение в его глазах мелькнуло нечто, совсем не похожее на злобу. Что-то вроде... суеверного страха. Того самого, древнего, уходящего корнями в детство, когда дети боятся темноты и того, что в ней скрывается.
Больше он на неё не смотрел. Ни разу за всю оставшуюся дорогу.
Часть 4: Приближение к городу.
Дорога постепенно спускалась, петляя между холмами, которые становились всё более пологими. Лес поредел окончательно, уступив место широкой, плодородной долине, по которой текли многочисленные ручьи, впадающие в озеро Хонрик.
Воздух становился ещё теплее, влажнее, душнее. Теперь в нём отчётливо пахло пресной водой, рыбой и тиной. Лес, отступивший на несколько сотен шагов к горизонту, теперь был лишь обрамлением, зелёной каймой вокруг огромного, распахнутого неба. Место было холмистым, с пологими спусками к воде, поросшее высокой, сочной травой, в которой уже стрекотали кузнечики, и полевыми цветами. Золотые лютики, яркие, как монеты, устилали склоны сплошным ковром. Синие колокольчики, нежные и хрупкие, прятались в тени высоких стеблей. Алые маки, пламенеющие на солнце, покачивались на тонких стебельках, привлекая шмелей и бабочек. Весна здесь, в этой долине, уже полностью заявила свои права, и природа бушевала, радуясь теплу и свету.
Встречались и обработанные поля, квадраты тёмно-коричневой, вспаханной земли, готовой к посевам. Местные крестьяне, как пояснил стражник, выращивали здесь пшеницу, ячмень, тыквы — огромные, оранжевые шары, которые потом продавали в Рифтен. Местами виднелись фермы — укреплённые, основательные, похожие на маленькие крепости. Дома были сложены из камня и глины, оштукатурены и побелены известью, крыши крыты соломой — толстым, прочным слоем, который не пропускал влагу. Вокруг домов — заборы из частокола, с заострёнными кольями, для защиты от диких зверей и незваных гостей.
Но и здесь, в казалось бы, идиллической, мирной долине, чувствовалось напряжение. Многие фермы выглядели заброшенными. Окна заколочены досками, двери сорваны с петель, поля — неубранными, сухие стебли прошлогодней пшеницы торчали из земли, как щетина мёртвого кабана. На одной из крыш, вместо обычного флага Рифтена — перекрещенные кинжалы на лиловом поле — висел обрывок чёрной ткани, грязной, истрёпанной ветром. Знак траура. Или знак протеста.
— Что здесь произошло? — спросил Ратик, указывая на заброшенную ферму, у ворот которой валялась перевёрнутая телега.
Вилхельм, шедший рядом, хмуро посмотрел по сторонам. Его рука снова легла на рукоять меча.
— Гражданская война, мальчик, — сказал он, и в его голосе прозвучала глубокая, въевшаяся усталость. — Не все здесь согласны с ярлом Лайлой и её союзом с Империей. Многие симпатизируют Ульфрику Буревестнику и его Братьям Бури. Когда такие разногласия в семье или среди соседей... кто-то уходит. Кто-то бросает хозяйство и бежит в город, под защиту стен. А кто-то берётся за оружие и уходит воевать. — Он кивнул в сторону чёрного флага. — Знак траура. Возможно, по погибшему, который сражался на стороне Буревестника. Возможно, просто по ушедшему, невозвратному миру.
Ториксон при этих словах съёжился ещё больше, вжав голову в плечи, и придвинулся к Дарике, стараясь стать как можно незаметнее. Он был имперцем в земле, где имперцев не все любили. Его одежда, даже грязная и порванная, была дорогой, выдавала его происхождение. Он боялся, что кто-то это заметит.
Тем временем ландшафт снова менялся. Теперь с запада к дороге подступали уже не холмы, а настоящие, открытые болота — обширные, тянущиеся до самого горизонта, покрытые чахлыми, кривыми берёзками и чёрной, мёртвой ольхой. Вода в них была цвета ржавчины или заваренного чая, покрыта ряской и болотной тиной. Над поверхностью стелились клубы ядовитого, зеленовато-жёлтого тумана, который поднимался от прогретой солнцем гнилостной жижи. Это были знаменитые рифтенские топи — излюбленное место аргониан, которые умели ходить по зыбкой почве, и рассадник болезней, от которых даже опытные лекари пожимали плечами. Оттуда, с болот, доносилось громкое, раскатистое кваканье гигантских лягушек – размером с собаку, с выпученными глазами и длинными, липкими языками. Слышались странные, щёлкающие звуки — возможно, насекомые, возможно, что-то более опасное. И время от времени в тумане мелькали тени. Большие, нечеловеческие, они проплывали между деревьями, не приближаясь, но и не удаляясь.
— Держись подальше от кромки, — предупредил стражник, правивший мулом, и его голос дрогнул. — Там водятся не только хищные растения, которые могут схватить за ногу, и болотные гады — змеи и ядовитые жабы. Говорят, последнее время там и бандиты прячутся, и хуже того.
— Хуже того? — переспросил Ратик, чувствуя, как по его спине снова побежали мурашки.
Стражник и Вилхельм переглянулись. Взгляд у обоих был мрачным.
— Мертвецы, — коротко сказал Вилхельм. — Свежие трупы, которые поднимаются из болотной жижи. Некроманты любят такие места. Много сырья и уединения. Никто не придёт проверять, что там происходит в глубине тумана.
После этих слов все замолчали. Даже орк перестал издавать свои хриплые, гортанные звуки. Тишина в повозке стала тяжёлой, как болотный воздух.
Наконец, после долгого, изнурительного подъёма на очередной холм, поросший низким, колючим кустарником, они увидели его. Рифтен.
Сначала показались только башни. Высокие, каменные, увенчанные остроконечными, покрытыми тёмной, почти чёрной черепицей крышами. Их было много — дюжина, а то и больше, они торчали из-за стен, как копья, устремлённые в серое небо. Потом стали видны сами стены — массивные, сложенные из грубого, почерневшего от времени и копоти камня, опоясывающие весь город. Кое-где кладка обвалилась, и виднелись новые, свежие заплаты из другого, более светлого камня. Стены казались неприступными, вечными, но в них чувствовалась какая-то болезненная, старческая основательность.