Образовательный невроз? Как выбрать школу и не сойти с ума
- -
- 100%
- +
Нервозность в вопросах образования, конечно, связана и с тем, что происходит внутри самой системы. Современная система образования вынуждена давить на все имеющиеся педали, потому что многие существенные образовательные факторы советской эпохи утеряны. Например, раньше никто не скрывал того факта, что образование – это насилие, и поэтому мощной образовательной мотивацией было: «Ты должен учиться». – «Почему должен?» – «Потому что должен!» Эта педаль больше вообще не работает или работает плохо. Теперь вроде бы можно давить на интерес к занятиям, на яркую личность и авторитет педагога, но эта педаль с очень небольшим уровнем хода, потому что суперпедагогов, которые могут интересно проводить каждый урок, очень мало (и это нормально).
Остаются две последние педали. Первая: образование – это трамплин к сияющему будущему, к институту и престижной работе. Это, конечно, чистой воды миф, потому что в институте все оказывается совершенно не так блестяще и радужно, как мечталось, и, главное, выясняется, что нет однозначной связи между хорошим образованием и прекрасной работой, какая преподносится внутри этой системы как само собой разумеющееся. На эту педаль всегда жмут до упора. Вторая педаль – соревновательность. Образование, долгое время являвшее собой монолитную структуру, стремится само внутри себя дифференцироваться. Благодаря этому в системе появляется возможность конкурировать с другими учениками за переход на тот или иной уровень. В советское время спецшколы составляли некий процент от числа обычных школ, были также коррекционные школы, и на этом все их многообразие заканчивалось. Сегодня в больших городах школ с разными подходами, разными учебными программами и философией – многие десятки, но и в небольших городах появились частные, церковные школы. Дошкольных систем еще больше.
По сути, сегодня работают только эти две педали – мотивация будущим, которое непонятно, и дифференциация, качество которой, естественно, тоже вызывает вопросы: мы уже прекрасно понимаем, что если на товаре написано «люкс», это совершенно не означает, что он действительно высокого качества.
Получается, что школьное образование сегодня – это сложная игра, в которой, с одной стороны, участвуют родители с разным опытом, разными интересами и представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо. А с другой – сама система, которая имеет свою внутреннюю логику и в которой происходят свои процессы. Все это создает сложное поле, над которым висит облако родительской нервозности, стремление поставить на нужную лошадь, выиграть и не ошибиться. И чем больше у родителей возможностей, тем шире выбор, и при этом совершенно не очевидно, что выбор будет адекватным, полезным ребенку и семье и что на выходе получится что-то хорошее.
В нашей стране непрерывно все реформируется, начиная с бордюров и заканчивая банками и положением армии в обществе. Все меняется, и образование тоже. И я совершенно не уверена, что эти изменения логически выстроены, ведут к какой-то цели, и не сомневаюсь, что исполнитель сменится в процессе исполнения заказа несколько раз, так же как и сам заказ будет меняться. Конечно, это тоже создает огромный уровень невротизации.
К тому же система постоянно меняет способ попадания в школу: то надо где-то стоять полночи в очереди, то записываться на сайте, то одни дома прикреплены к школе, то другие, под одним номером не одна школа, а двадцать… То есть если ты хочешь лучшего, то должен постоянно отслеживать, что происходит, и преодолевать систему, которая тебя куда-то определяет по своему вкусу, явно не интересуясь твоими пожеланиями. У многих это вызывает ступор.
Учеба стала постоянной гонкой за лидеромОбразовательная невротичность – это постсоветский феномен, и далеко не все современные страны живут в этом состоянии. Например, в той части Европы, которая не была под советским влиянием, выстроена система ранней включенности ребенка в образовательный процесс: ясли, сад, «дошколка», школа. Все внешне и внутренне достаточно устойчиво, хотя, может быть, и не очень качественно с нашей точки зрения. То, что связано с выбором, в Европе всегда очень дорого и относится к конкретному сегменту населения. А все остальное обучение представляет собой надежную структуру, и каждому родителю известно, что ребенок в девять месяцев или полтора года пойдет в ясли, и там будут милые воспитатели и какая-то программа, потом он пойдет в школу. Он движется по понятному пути, и взрослые в основном не то чтобы довольны, но не спорят. Я не говорю, что там рай земной, а у нас ужас или наоборот, но сегодня у нас люди, родившие ребенка, вообще ни в чем не уверены, и прежде всего они не уверены в том, что этот ребенок кому-то, кроме них, нужен.
Кстати, как правило, «наши» люди, которые отсюда уехали за границу, недовольны системой школьного и дошкольного образования на Западе. Она им кажется не просто упрощенной, а такой, которая делает из детей недоразвитых. Они обычно не понимают, что современные образовательные модели в европейских странах и в Америке нацелены вообще на другое: их задача – не обидеть людей с низким интеллектуальным уровнем, а не как у нас – тянуть как можно выше всех остальных. Западные системы образования стремятся дать почувствовать людям всех способностей, что они нормальные, что с ними все хорошо, чтобы они не тревожились. Это противоположно задачам нашей системы – поставить учеников в ситуацию гонки за лидером, где успехи лучших будут подчеркиваться, равно как и неудачи отстающих. В этой соревновательности еще одна серьезная причина невроза.
Знакомая семья москвичей, закончивших Физтех, переехала в Германию с тремя детьми, и мама очень удивлялась, как там мало специальных инструментов для выявления талантов и лидеров. Их почти нет – очень мало кружков, никаких специальных групп «для продвинутых», нет олимпиад для лучших, нет ничего, и никто этим особо не занимается. Но при этом уровень науки там довольно высокий – ведь откуда-то берутся люди, которые двигают западную науку? Они ведь откуда-то появляются, несмотря на такой расслабленный, казалось бы, подход. А у нас хорошее школьное образование сознательно или несознательно многими воспринимается как шанс стартовать туда, на Запад.
Вывод: родительская тревога заглушила интуицию
В результате всего перечисленного выше сегодня у родителей очень высокий уровень тревоги. Во-первых, у них есть ощущение, что надо сразу обеспечить ребенку лучшее, с самого начала вывести на определенную ступень, дать все шансы, поэтому они тревожны изначально. Во-вторых, сейчас идет глобальный процесс перестройки системы профессий – исчезает одно, появляется другое, и это добавляет страхов. Многие из нас работают в профессиях, которые наши родители, скорее всего, и представить себе не могли, а старые профессии изменились. Например, моя мама, которая была очень против того, чтобы я пошла на психфак, в принципе не представляла себе все те сферы приложения этой профессии, которые есть сегодня. И мы не можем себе вообразить, как изменится мир к тому моменту, когда ребенок окончит вуз. Страх, что мы с ребенком не успеем за технологическим прогрессом, тоже добавляет невроза.
Поскольку будущее туманно, перспективы непонятны, многие начинают с колыбели учить детей иностранному языку, математике и всем мыслимым дисциплинам, стараясь «прикрыться» со всех сторон. И мне в целом кажется, у нас сильнее работают общеполитические страхи, общая национальная тревога.
Страхи, вызванные всеми этим факторами, мешают родителю мыслить здраво. Дошкольники и первоклассники у нас перегружены не только потому, что мама не работает и есть лишние деньги, но и потому, что родители не слышат своего ребенка – его заглушает голос их собственной внутренней тревоги.
За всеми усилиями взрослых стоит любовь к ребенку и беспокойство за него – целый ком глубоких и сильных чувств, с которым люди часто впервые сталкиваются, когда их дети идут в школу. Обычно именно в это время стартует игнорирование потребностей и желаний ребенка. И в результате, например, малыша с логопедическими трудностями или дефицитом внимания тащат в школу, где нужно высиживать несколько уроков, и совершенно не видят, что ему там будет неинтересно, тяжело, скучно, что он вообще все это не любит, а любит наблюдать за бабочками и ему гораздо лучше было бы в вальдорфской школе. Но тревога не дает нам это услышать. Никто из детей не может сказать в 5–7 лет: «Мама, отдай меня в такую-то школу, мне будет там хорошо. Не слушай свои страхи». У ребенка для самостоятельного выбора нет ни опыта, ни знаний, ни зрелости. Вся ответственность лежит на родителях и часто лишает их трезвости, о которой мы говорим.
Собственно, основная мысль этой книги – смотрите на ребенка и слушайте свою интуицию. Но это легко сказать. В ряде случаев с интуицией нет контакта, и люди не чувствуют свои решения – они копят мнения разных специалистов и хотят взять все.
Примеров в моей практике, к сожалению, много.
Одна мама водила дочку на три подготовки к школе одновременно, плюс у ребенка был репетитор на дому. На самом деле мама хотела попасть в одну школу, но поскольку там шансы были невысоки, они параллельно готовились к поступлению еще в две. А как же иначе? Разумеется, за всем этим стояла огромная мамина тревога, и она даже отчасти это понимала, но не могла с ней справиться – для этого понадобилась помощь специалиста.
Обычно люди не анализируют причины того, что их ребенок перегружен. Страх – явление иррациональное, поэтому сегодня выбор школы и образовательной модели для ребенка тоже во многом иррационален.
По всем этим причинам выбор школы часто делается родителями невротически, без учета своих ресурсов, без осознанности, без трезвой оценки своих сил. Но исходить из своих реальных возможностей сейчас не модно – модно встать на уши и вывернуться наизнанку.
Очень важно не поддаваться общему неврозу, слышать себя и ребенка. Выбор школы и первый класс – это настолько стрессообразующая ситуация, что по статистике в семьях именно на семилетие ребенка приходится второй пик разводов. Люди сталкиваются с требованиями системы образования и из-за этой нагрузки ломаются как пара. Представьте: ребенок криво пишет палочки, мама рыдает, папа всего этого видеть не может – в результате их и без того непростые отношения окончательно рушатся. Или просто растет уровень нагрузки: нужно встать в 6:30 или в 5:45, чтобы доехать из-за города в прекрасную гимназию, куда ребенка насильно запихнули, а потом его забрать, а потом отвезти на кружок и так далее. Все перенапрягаются, и отношения на этом фоне тоже не улучшаются.
Семейные психологи считают: когда ребенок приходит в школу, семья как бы предъявляет обществу результат своих достижений. Взаимодействие со школьной системой начинается еще в саду, но в школе общество в ее лице начинает семью оценивать. Никто не скажет родителям: «У вас замечательный ребенок, и мы с ним будем вместе жить и работать». Наоборот, к ребенку предъявляются требования, претензии, выстраиваются какие-то свои отношения, возникает фигура учителя, которая действительно очень важна в начальной школе, и ребенок из милого, хорошего Ванечки или Надечки, которые просто играют и радуют родителей, превращается в повышенную концентрацию всяческих энергий. Появляются домашние задания, в которые сразу включается вся семья. Для многих они оказываются чуть ли не главной историей их текущей жизни. Родителям через отметки транслируют, что их ребенок какой-то не такой и что с ним надо что-то делать, и виноваты в этом, естественно, они сами. Родителей ставят в положение людей, которые кому-то что-то должны, кому-то чем-то обязаны, кому-то что-то недодали. Они, как школьники, садятся за парту. Получается, что не ребенок идет в школу – вся семья идет в школу. Ребенок попадает в группу по английскому, и выясняется, что у всех «правильных» родителей дети уже несколько лет занимаются английским. И хотите вы этого или нет, но вы сразу оказываетесь в отстающих вместе со своим ребенком, который, естественно, переживает, потому что учительница ориентируется на других детей и идет вперед. Не делая ничего, просто плывя по течению, вы становитесь «плохим» родителем. Достаточно ли у вас зрелости, выдержки, уверенности в себе, чтобы понять нелепость ситуации? Ведь в действительности эта навешенная извне оценка совершенно произвольна и не имеет отношения ни к вам, ни к ребенку, не говорит ни о чем, не оценивает объективно ни вашу квалификацию как родителя, ни способности ребенка.
Меняется режим жизни семьи. Теперь нужно ежедневно куда-то приезжать к определенному времени, привозить и забирать ребенка. А если ребенок не хочет ходить в школу, это будет не только выстраивание новых обязанностей – довести до школы и забрать оттуда – это может стать кирпичом, который перевесит вообще всю систему. Вам надо утром поднять ребенка с кровати, покормить, собрать, вытащить из дома… Возможно, у него это уже было в период подготовки к школе, но теперь появляется обязательность, дополнительное ребро жесткости.
Школа – это очень важное изменение в жизни. Вместо прежней ситуации, когда люди просто живут и в какой-то момент Ванечка идет в школу по соседству, теперь вся семья целиком втягивается в этот процесс. Часто в нем участвуют старшие родственники, дяди-тети, то есть вся большая семья садится за парту.
Прибавим к этому тот факт, что обычно в семье ребенок один, у родителей еще нет опыта, но уже нет права на ошибку.
И образование ребенка становится пространством особого внимания, легко переходящего в невроз.
Глава 2
Разные дети
Все дети разные, и сочетание их особенностей с обстоятельствами жизни необходимо учитывать при выборе школы – ее стиля, уровня нагрузки, удаленности от дома. В этой главе мы хотим поговорить о детях с речевыми нарушениями, «медленных» и «быстрых» детях, об одаренных и, наоборот, о тех, кто идет с отставанием в развитии.
Когда речь идет о детях с особенностями, крайне важно не сравнивать их с обычными и уж тем более с опережающими. А это часто происходит, особенно в семьях, где первый ребенок был как раз таким опережающим, а второй – обычный или даже отстающий.
Второе, что стоит понять: обычная массовая школа – это джунгли, где выживает тот, кто может выжить. И это, с одной стороны, хорошо, потому что готовит ребенка к дальнейшей жизни. Но выживать в джунглях способны не все, а школа вообще не ставит перед собой задачи создать комфортные условия для всех. Поэтому хорошо чувствуют себя в школе, нормально адаптируются и без особых сложностей двигаются по программе примерно 20–25% детей. А какому количеству детей в школе реально тяжело, посчитать сложно, потому что сегрегация и, я бы даже сказала, маргинализация детей, по каким-то причинам не вписывающихся в коллектив, начинается очень рано.
Это касается массовых государственных школ. В частных своя специфика. Моя старшая дочь, которая училась в частной школе с первого класса и сейчас работает в частной школе, убеждена, что в такой школе детей учить нельзя, потому что там созданы тепличные условия, никак не связанные с реальной жизнью. Ученики частных школ живут параллельно остальному социуму. Дочь это знает не понаслышке. Поступив в университет, она сказала: «Мама, я даже не знала, что такие люди, как те, которые теперь учатся со мной, бывают в природе». Этот фактор стоит учитывать, если вы думаете о том, чтобы не идти в массовую школу из-за особенностей вашего ребенка.
В школах, специально приспособленных под нужды тех или иных особых детей, обычно ученики отдельно учатся, отдельно живут, ездят в свои же лагеря, общаются только со своим кругом. Дети, которые закончили такую школу, часто остаются в ней работать. Образуется замкнутый цикл. Следующее поколение проходит по тому же кругу – у некоторых школ даже есть специальные коттеджные поселки, где живут сотрудники и ученики. Фактически – замкнутое сообщество. Возможно, это способ выживания особых детей и взрослых, но у него есть свои минусы. Принимая решение о «другой» школе для вашего особенного ребенка, учитывайте и эти факторы.
«Речевые» дети
Начнем с тех детей, которые хотя и требуют много внимания, чаще всего, наоборот, выпадают из зоны интереса родителей, – это «речевые» дети, или дети с логопедическими особенностями. В число таких особенностей входят: позднее начало говорения, особенности произношения, темпа речи, построения фраз. Общее недоразвитие речи может быть частью глобальных неврологических нарушений или нарушений психического развития, но может быть и абсолютно отдельным явлением. Сами по себе особенности речевого развития еще не заболевание, их наличие значит, что у ребенка недостаточно функционируют определенные части мозга. «Речевые» дети – основная категория дошкольников, которая перед школой требует особой заботы и внимания.
Как понять, что у вас «речевой» ребенок?Первый, самый ранний симптом: все вокруг уже говорят, а он еще нет. Еще один признак: чтобы выразить себя, ребенок трех-четырех лет пользуется мимикой и заменителями слов – междометиями, интонацией, жестами. О речевых нарушениях говорит также и то, что он с трудом может объяснить свои желания, затрудняется в коммуникации во время игры с ровесниками и переходит к дракам или, наоборот, уходит от ситуации. Еще такой ребенок обычно отказывается пересказывать свои впечатления, они у него очень краткие. И вообще, если речь ребенка в целом отличается по темпу, ровности и наполненности от того, что вы видите у его сверстников, – это повод задуматься.
Но надо сказать, что речь мальчиков и девочек различается. Девочки в целом более экспрессивны и многословны. Мальчики высказываются сдержаннее и более кратко. Тем не менее и у тех, и у других проблемы с речевым развитием проявляются примерно одинаково. Если у вас есть сомнения относительно своего ребенка, найдите в интернете логопедические тесты и предложите ему их пройти. Там простые задания – построить фразу, составить рассказ по картинке. У ребенка без речевых особенностей это не вызывает затруднений – он легко составит рассказ не из четырех, а из двадцати четырех предложений по картинке, да еще придумает продолжение, а «логопедический» ребенок будет долго стараться, потратит много сил и времени, и вы увидите, что ему действительно сложно.
Дети, которые легко начинают читать сами и без особенной помощи, как правило, не имеют проблем с фонематическим слухом и с восприятием на слух. Но если чтение ребенку тяжело дается в шесть-семь лет, это почти всегда показатель того, что есть особенности логопедического рода. Самое время позвать специалиста и оценить, в чем проблема, а не учить читать со слезами и криками.
Есть дети, которые в полтора года уже говорят, а есть дети, которые в два года мычат, у них три слова в словарном запасе. На это нужно обращать внимание, но у нас тема речевых патологий не популяризована. У нас многие знают про синдром дефицита внимания, который ставят всем подряд – и, в частности, «речевым» детям, хотя это не синдром дефицита внимания, а особенности восприятия на слух, – но мало знают про логопедию.
При этом надо отличать реальную патологию от особенностей звукопроизношения – так называемой звуковки, когда, например, у ребенка западают сонорные звуки – «р» и «л» – или несовершенные шипящие, свистящие. Звуковка есть примерно у 70% детей, и это легко исправляется короткими сериями занятий у логопеда. А есть дети, которым сложно строить фразу, у них проблема со словесным выражением своих впечатлений, они не могут пересказать простой сюжет, у них не тот темп речи, а некоторым вообще сложно говорить, у них будто каша во рту.
«Речевые» дети, как правило, очень поздно попадают в зону внимания специалистов. Ведь как у нас устроена стандартная медицинская помощь? В два и в три года ребенка водят к логопеду и неврологу, и они обычно ничего не находят или ставят подозрение на задержку развития речи, и на этом все заканчивается. После трех лет массовое обследование психолога и логопеда дети не проходят – это не входит в обычный соцпакет. Поэтому логопедические проблемы часто запускают, особенно если это первый ребенок в семье и родители не супервнимательны к таким вещам.
К тому же у «речевых» детей часто есть другие компенсирующие особенности – скажем, ребенок отлично собирает пазлы, или очень долго слушает книжки, или замечательно рисует и вообще выглядит очень умным и внимательным, и родители не понимают, что, несмотря на это, у него есть серьезнейший комплекс проблем, которые ему потом помешают учиться. Например, он в четыре года собирает пазл из 120 кусков, и поэтому никто как бы не замечает, что он при этом не может формулировать свои мысли и связно высказываться, не способен построить рассказ из трех-четырех фраз, а поскольку все остальное работает хорошо, это не воспринимают всерьез и говорят: «Он скоро заговорит, скоро разговорится». Или: «У нас в семье все мужчины начинали говорить после трех лет». Да, возможно, что в семье так и было, но тогда в начальной школе не было такой усложненной программы и не было таких барьеров при поступлении. А сейчас «речевой» ребенок, попадая в школу, оказывается в очень невыигрышной ситуации.
Поэтому если в два – два с половиной года не появилась фразовая речь – это повод, чтобы начать занятия с логопедом. И если вы читаете эту книгу поздно и ребенку уже пять или шесть лет и пора поступать на подготовку или выбирать школу, значит, занятия ребенка с логопедом должны быть системными, интенсивными и, возможно, должны проводиться в каком-то специализированном государственном центре. Речевые особенности сами по себе либо не проходят совсем, либо проходят очень медленно, мешая ребенку развиваться и создавая для него серьезные помехи в школьном обучении.
Кроме того, речевые особенности часто не замечаются родителями, потому что в нашем с вами детстве профессий «логопед» и «нейропсихолог» не было. Когда нынешнее и предыдущие поколения родителей шли в школу, эти дети с их непролеченными речевыми патологиями и – как следствие – патологиями внимания становились просто двоечниками. Сейчас ситуация другая, и родителям следует понимать, что от того, как у ребенка стартовала речь, в дальнейшем будет зависеть значительная часть его образовательной траектории. Если речь поздняя, если она с особенностями, если ребенок к трем с половиной годам не говорит легко и свободно на одном языке (в случае с билингвами, скажем, в 3,7–3,8) – это ситуации, которые требуют особого внимания, вложения сил и времени, причем не только родительских, но и профессиональных. Не стоит думать, что если у вас «речевой» ребенок, то вы перед выбором школы сделаете два легких движения и его подготовите – этого не будет. «Речевые» дети требуют либо долговременной и медленной заботы, либо выбора школы, у которой нет определенных критериев готовности. Поэтому, если вы рано не займетесь «речевым» ребенком, у вас будет совершенно другое меню выбора школы.
Почему речевые особенности помешают ребенку учиться?Особенности речи означают не только то, что он будет медленнее отвечать, но и то, что он будет хуже воспринимать речь на слух, это обычно связанные вещи. Он не в состоянии вычленить в быстрой речи смысловые блоки. И значительная часть невнимательных учеников начальной школы – это дети, которые не были пролечены логопедически. С ними вовремя не позанимались – и они пытались слушать и понимать, но у них не получалось, поэтому они уже и не пытаются. Им нужно прилагать очень большие усилия, чтобы понять, что им говорят. А кроме того, у таких детей могут начаться проблемы с социальными контактами, потому что они и в общении с ровесниками тоже не могут сформулировать быстро, качественно, адекватно то, что они хотят сказать.
Речевые особенности также очень сильно влияют на процесс освоения письменной речи и на грамотность. Психологи глобально выделяют два типа интеллекта: вербальный и невербальный. Речевые особенности повлияют на весь вербальный интеллект – и на способность воспринимать текст на слух, и на способности анализировать, читать, писать. Обычно у детей, которые сложно начинают читать и имеют особенности фонематического слуха, потом очень плохо с диктантами. И не потому, что ребенок не старается или не учит словарные слова, а потому, что у него при переводе устной речи в письменную возникают трудности. Есть педагогические системы, где это вообще не составляет проблемы – например, вальдорфская педагогика: она просто ждет, когда у ребенка дозреет способность восприятия грамматических конструкций и когда он поймет, что правила русского языка влияют на то, что он пишет. Спустя какое-то время он перестает писать как слышит и начинает писать в соответствии с правилами. А обычная школа сразу ставит низкие оценки, и ребенок уже со второго класса оказывается в зоне неуспешности.