Чужой Завет. Эссе. Часть первая

Для чего и искусство, если не для Этого дела, увидеть Связь Времен.

Здесь такое искусство, можно сказать, уже ненавязчиво запрещено.

Убрана вся путаница романа Пастернака, которая потому и была, что взгляд там идет из разных времен:

– То из будущего в прошлом, то из настоящего в будущем, а возникает настоящее, несмотря на то, что некоторые, как, например, Марио Корти, перший его через хграницу, поняли, что это и не роман, оказался. – А:

– Как и у Шекспира:

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте:

– Не удается им разобраться в этом хитросплетении времен, как богам, многие из которых тоже, правда пали смертью храбрых на этом поле романтического повествования.

П.С. – В том фильме есть похожесть на сегодняшний фильм с дебатами, английский Смерть Сталина – удалось увидеть только фрагменты, но и по ним видна та же поступь, возможно, именно:

– Каменного Гостя. – Хотя и сомнительно, что Гостя.

Интересно, что не показывается ничего необычного – разница в:

– Реакции Окружения, Зрительного Зала на происходящее, ибо он показывает именно:

– Отупение, – от осознания происходящего.

Можно даже сказать:

– Опу-пения

И вот эта правда принудила госпожу Депардье – нет, нет, как-то не так – попросить почти истошно:

– Введите, пажалста, военное положение. – Зачем, спрашивается?

А вот только затем, чтобы правда – так правда, была всем и ей даже:

– Очевидна.

Поэтому:

– Пришел, увидел, победил, да, возможно, – но кто только – вот в чем этот самый вопрос.

Уже 9-я серия, музыка в начале печальная, как похороны по Прошлому. Что, мол, успокойтесь, наконец. Возрождение невозможно. Ну, посмотрите, нет же ж! Но в том-то и дело, что для возрождения нужен:

– Инструмент.

10-я серия, Меньшиков колет стекло, чтобы морить крыс, не понимая, что они одни из самых умных животных, а Чулпан Хаматова – против:

– Заканчивай, – говорит, – это дело сумасшествия.

Музыка Артемьева очень по-старому направлена на то, чтобы доказать:

– Это было, было и, наконец, почти сплыло.

По фильму с Омаром Шарифом – это настоящее, но не просто настоящее, а вечное Настоящее. И доказательство – это сам фильм – как он сделан.

А здесь – это Сделан называется Развесистой Клюквой, как и иностранный фильм Война и Мир. Что и значит, деление мира на две фантастические половины существует.

Доказывать реальность Евангелия или Гомера, или Пушкина, или Шекспира – не надо, ибо они:

– Существуют, – как:

– Жизнь Вечная.

Удивительно, что людям удается почти автоматом это делать.

Здесь сейчас – только печаль. Но печаль не в показываемом сейчас содержании, а в том, что книгу Пастернака называют не романом, так сказать:

– Неформатом. – А это по Пушкину роман, но вместе с его Свободной Далью.

Этот сериал выстроен для улучшения понимания, но, увы, это не подлинник, в котором, как сейчас повторил Меньшиков:

– Я нич-чего не понимаю-ю! – А в этом сериале – по форме – всё ясно.

Одно дело:

– Что пройдет – то будет мило, а другое:

– Всё пройдет, но всегда и мило будет, – как это и вышло в фильме с Омаром Шарифом, хотя, конечно, и ужас – железный в той Развесистой Клюкве, – как в Ангаре Эдуарда Йодковского:

– Но не замерзнем мы за рулем, если читать ее без музыки, так-то она тоже похожа на эту, мелодраматическую, хотя и печальную. – И:

– В золотых огнях гидростанции пусть живет мечта Ильича.

В фильме с Омаром Шарифом и люди, и вода, падающая вниз для получения свете – каменные.

Следовательно, мир в 17-м году замерз, окаменел. Но вот здесь всё – и музыка в том числе – делается для того, чтобы этого не заметили. Попечальтесь, посикайте, покакайте и опять:

– Только бы не знать правды. – Оно, конечно, тяжело, но как и написано:

– Вместе с тем приятно, – как обрадовался даже Сальери, – словно чё-то такое откусил и – глядишь – не отравился, как Моцарт, который почти ничего и не ел, ибо никогда не был сыт без своей музыки в жанре:

– Реквиема.

– Я – один: всё тонет в фарисействе, – сказал сейчас Меньшиков.

И, похоже:

– Каждый – это один.

Краско – еще жив. Почти, как вечный, а его уже давно нет. Тоже, наверно, мог сыграть Моцарта. Не дали. Надо было слушать шофера той тачки, который не разрешал курить, а с другой стороны, правильно, чем ездить с такими таксистами – лучше умереть раньше времени. Так, наверно, и Моцарт подумал:

– С одной стороны, жить можно, а с другой:

– Скажи толком – зачем? – Ибо кончается-то чем?

– Чем?

– Тем, что все оказываются против. – Те, кто За – их уже нет, или, как прописано:

– Очень далеко.

Хотя тех, кто За очень мало, я вообще помню только полтора-два человека.

Много ли людей были настолько добры к Иисусу Христу, что верили Ему без лечений и других видимых чудес? Ибо ясно, и это написано:

– Что видели много прямых логических доказательств, а толку, оказалось, немного в решающий момент.

Почему? Не успели зацепиться за краешек стула, на котором – вот сейчас показали сидит Инга Стрелкова-Оболдина, нет, уже упала. Долго здесь люди вообще не задерживаются, если не считать сериал Горец, где противники отрубали друг другу головы, что всегда оставался только:

– Один, – но и его потом грохали, т.к., что здесь делать одному, непонятно же ж.

932 номер трамвая увозит Меньшикова в последний путь. Почему такой номер, сумма которого равна 14 – столько было остановок Иисуса Христа на пути к Распятию, – случайность?

Когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете нет. – Это правда?

Несмотря На, так сказать, такие фильмы здесь разрешены, а такие, как Смерть Сталина – английский – нет. Говорят, это потому, что пугать можно, а смеяться нельзя. – Но:

– Не в смехе дело, а в вечности.

– — – — – — – — – — – —

30.01.18

Доктор Живаго 2002 года – производство Италия

Халаты застегают – точнее, их даже не застегают, а ходят так, нараспашку – спереди. – И это правильней, чем в русской версии, где применяют тесемочки сзади, ибо:

– Посылка другая, чем историческая правда, а, наоборот и точнее: в каждом времени свои халаты – сейчас – спереди, ибо кино-то еще не кончилось, а снимается в настоящем.

Если Настоящее не принимать во внимание, то уже тем более тогда, не надо думать, как их застегали в Настоящем недалеко от 17-го года. Логика простая, но здесь – как говорится – для того и был этот 17-й, чтобы запретить ее применять.

И это и есть настоящая история:

– Здесь повторяют, как было там, соответственно тому времени.

И оказывается, что это:

– По-разному!

Почему находят ошибки у Гомера, что у него есть боевые колесницы там, где их еще не было. Почему, собственно, эти ошибки постоянно происходят и по ходу самой пьесы:

– Одиссей объяснил своим спутникам на пути в Итаку – когда они уже возвращались домой:

– Не надо убивать и есть быков на острове, на самом корабле еще есть еда – нет, они захотели есть быков именно в другом пространстве, на острове.

Так происходит потому именно, что не различаются противоположности, и наоборот:

– Одно и тоже, – различается, как разное. – Человек просто не всегда думает, как это происходит и у Пушкина, и идет на дело на автомате:

– Чувствует, что это Диалог, – но, так как прямым, видимым образом его не наблюдается, не выделен графически, а:

– Есть так хочется, ребята, что сил вернуться назад на корабль за почти уже протухшей, но своей долей Диалога:

– Нет, – то и сожрем Чужую Речь, – как Свою!

Скорее всего, именно поэтому:

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте, – ибо Ромео повторил то, что сделала Джульетта, но она-то, как:

– Свою часть Диалога, понарошку, – а он, как:

– Её! – И не заметил, что ей потому можно было умереть, что это были Быки на Своем Острове Сокровищ, а он – повторив ее поступок – съел, как пришелец с корабля Одиссея, вторгшись на территорию Черного Человека.

И таким образом, богам легко запутать людей, не всегда успевающих различить в одном предложении два, и тем более, что его, а что, наоборот, хотя и близко, но есть не надо.

И значит, теперь можно ответить на вопрос:

– Почему в этом кино застегают халаты спереди, а в кино с Меньшиковым, Янковским и Чулпан Хаматовой – сзади: от страха, ибо, как в лесу бывает много грибов, то можно сказать:

– Они еще не пуганые, – а:

– Здесь человек – это именно: Человек Напуганный, – и до такой степени, что начинает даже застегиваться: