- -
- 100%
- +
В современных фильмах того, кого хотят подставить обычно накачивают наркотиками, веществами, после приема которых человек на некоторое время засыпает и частично теряет память. Надо только, чтобы до этого он публично угрожал тому, кого надо убить. Надо, значит, чтобы был мотив. И потом подставляемому трудно будет доказать свою невиновность. Врача Зосимова тоже придется взять на подозрение. В данном случае ситуация усилена еще и тем, что Раскольников и сам собирался убить старуху. Он кругом только и слышит, о том, что хорошо бы ее убить, денег там полно. Раскольникова подставляют не только снаружи, но и внутри него самого. Ему просто шепчут на ухо:
– Иди и возьми эти деньги. Старуха это заслужила. Она вошь.
Вот как это происходит.
– Боже! – воскликнул он, – да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп… буду скользить в липкой, теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь залитый кровью… с топором… Господи, неужели?
Откуда у Раскольникова эти мысли?
– Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фантазии себя тешу; игрушки! Да, пожалуй, что и игрушки!
– Да что же это я! – продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, – ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
Нет, я не вытерплю, не вытерплю! Пусть, пусть даже нет никаких сомнений во всех этих расчетах, будь это все, что решено в этот месяц, ясно как день, справедливо как арифметика. Господи! Ведь я все же равно не решусь! Я ведь не вытерплю, не вытерплю!.. Чего же, чего же и до сих пор…
Очень странные монологи выдает Родион Романович Раскольников. Как будто собирается на всю жизнь в космос лететь, оставляет неизвестно на кого жену и множество детей. Кто его гонит? И ради чего? Ради трех тысяч, которые кардинально жизнь не изменят. Видны приемы фокусника, который только чуть-чуть, немного изменяет реальность. Сначала показывает рамку, в которую ясно нельзя пролезть, а потом применяет эту рамку в комбинации других вещей, так, без акцента, и чудесным образом в нее можно, оказывается пролезть. Зритель не замечает небольшого увеличения рамки, она ведь такая же по виду, как и первая. Но это другая рамка, она больше. И фокус получается.
Здесь то же самое. Читателю показывается настрой Раскольникова, чтобы потом сказать:
– Его никто не заставлял, он сам давно готовился убить старуху. – Хотят сказать, что обе рамки были одинаковые. А кто докажет, что не так. Дело-то уже сделано.
– Он встал на ноги, в удивлении осмотрелся кругом, как бы дивясь и тому, что зашел сюда, и пошел на Т – в мост. Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех его членах, но ему вдруг стало дышать как бы легче. Он почувствовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя, давившее его так долго, и на душе его стало вдруг легко и мирно. «Господи! – молил он, – покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
По этим разговорам можно подумать, что это Каин собирается убить Авеля, но никак не решится. Мечта, которая должна изменить Судьбы Мира! Если предположить, что мечта заключалось не в том, чтобы убить Алену Ивановну, а в том, чтобы стать Наполеоном, суметь преодолеть в себе запрет и стать человеком с большой буквы, то это еще куда ни шло, такая мечта соответствует этим текстам.
Может, и Каин так думал? С моей точки зрения, это полная ерунда. Все эти разговоры про Наполеона соответствую тому, чему они соответствуют в книге. Ничему, это обычные разговоры на кухне или в фойе общежития. Так просто, чтобы только поговорить, о чем-нибудь. За ними реальности ноль. И к тому же, нет логики в этом намерении стать Наполеоном. Мол, есть Наполеон великий, и я еще буду. Ибо к тому времени уже был изобретен Кольт, который уровнял многих людей. И то есть теперь будет:
– Не я и Наполеон, – а:
– Я, Наполеон плюс вся Америка! – Что здесь выдающегося? Уже и так давно все равны.
Может быть, Раскольников хотел пробить брешь в человеческом сознании, изменить себя навсегда? Имеется в виду, хотел не другим показать, что он станет Наполеоном, а стать им внутри себя, измениться. Стать человеком, подчиняющимся Другому закону, не просто, по его мнению, а реально. Он ведь так и говорит:
– Ясно только одно, что порядок зарождения людей, всех этих разрядов и подразделений, должно быть, весьма верно и точно определен каким-нибудь законом природы. Закон этот, разумеется, теперь неизвестен, но я верю, что он существует и впоследствии может стать известным.
Разумихин думает, что он шутит, издевается над присутствующими и все. Но Раскольников серьезно заключает:
– Так есть и будет всегда. – И этому есть подтверждения в Библии. И к «есть» и «будет» можно добавить «так и было». Как это написано:
– И предали заклятию все, что в городе, и мужей и жен, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов, все истребили мечом.
– Когда вывели царей сих к Иисусу, Иисус призвал всех Израильтян и сказал вождям воинов, ходившим с ним: подойдите, наступите ногами вашими на выи царей сих. Они подошли и наступали ногами своими на выи их.
Иисус сказал им: не бойтесь и не ужасайтесь; будьте тверды и мужественны; ибо так поступит Господь со всеми врагами вашими, с которыми будете воевать.
Потом поразил их Иисус, и убил их, и повесил их на пяти деревьях; и висели они на деревьях до вечера.
В тот же день взял Иисус Макед, и поразил его мечом и царя его, и предал заклятию их и все дышущее, что находилось в нем; никого не оставил, кто бы уцелел. И поступил с царем Македским так же, как поступил с царем Иерихонским.
Все «дышущее» уничтожалось и в других соседних областях. После сражений иногда брались пленные. Кто должен был быть пленен, а кто убит измерялось веревкой на земле, где лежали пленные. Отмерить веревкой две трети и убить их, одну трети взять в плен.
– И поразил Моавитян, и смерил их веревкою, положив их на землю, и отмерил две веревки на умерщвление, а одну веревку на оставление в живых. И сделались Моавитяне у Давида рабами, платящими дань.
И это была жестокость, «кровь по совести»! Это делает Давид, на которого все ровняются. Невероятно! И это не просто так, мол, на войне, как на войне, а это приказ от Бога. То есть Закон.
– И взял Давид венец царя их с головы его; и в нем оказалось весу талант золота, и драгоценные камни были на нем; и был он возложен на голову Давида. И добычи очень много вынес из города.
– А народ, который был в нем, вывел и умерщвлял их пилами, железными молотилами и сериками. Так поступил Давид со всеми городами Аммонитян, и возвратился Давид и весь народ в Иерусалим.
Разумихин в ужасе, что Раскольников разрешает кровь по совести:
– Ну, брат, если действительно это серьезно, то… Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на всё, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом, – и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, – это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже… В этом, стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается. Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…
Совесть Давида и Иисуса Навина очевидно отчуждена, она находится у Бога. Они действуют в контакте с Богом. И убивают примерно также, как убивают чужих в фильме «Чужие». Ибо эти чужие с другой планеты и несут для человечества смертельную опасность. Этими чужими может быть уничтожена не большая часть людей, а все. Если такая ситуация существует, то убивать их надо. Но ведь в результате человек меняется, он переходит рубеж и становится именно Наполеоном. Меняется его совесть. Если совесть в нем. Если он неверующий. Если верующий, то он во всем советуется с Богом и не будет «убийство по совести» считать обычным делом. Так ли это?
Всегда ли верующий будет спрашивать у Бога разрешение на убийство? Давид-то не спрашивал, Бог Сам первый начинал этот разговор. Давид имел этот контакт даже, казалось бы, в мелочах, преследовать или не преследовать врагов в конкретном сражении, догонит или нет Давид врагов. И Бог отвечает ему:
– Догонишь, – просто и ясно.
Но современным людям, видимо, не дано разговаривать с Богом. Раскольников тоже просит:
– Господи! – молил он, – покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Правда и во времена Давида так просто и ясно разговаривать с Богом мог только Давид. Здесь, конечно, есть большая разница. Все действия Давид выполнял не только по слову Бога, но и РАДИ Бога. Но человек есть человек и даже Иисус Христос просит пронести чашу смерти мимо, но лучше, конечно, как Ты, а не как Я хочу.
Размышления Раскольникова о том, надо ли идти на дело, или нет, тоже можно расценить, как обращение к Богу:
– Надо это делать или нет?
Он ждет указания. И указание приходит. Раскольников идет через Сенную, длинной дорогой. И свобода, которую он только что ощущал, испаряется. Подстава срабатывает. Эта подстава и была, как я думаю, рассчитана на Раскольникова. Он думает, что как назло пошел этой дорогой и попался на развод. Но на другой дороге, вероятно, его тоже ждали. Вот как раз этот мещанин со своей женой и должны бы были стать первыми подозреваемыми. Однако о них дальше ни слуху, ни духу.
Лизаветы ведь не должно быть дома, когда пришел Раскольников. Почему она вернулась так рано? Скорее всего, потому что не нашла у самовара этого мещанина с женой, которые приглашали ее на этот чай на завтра. Лизавета пришла, а их нет. Где они? Первая версия, на ограблении старухиной квартиры. Вторая, уехали, выполнив, порученное им дело: устроив Раскольникову этот коридор времени для нашествия на квартиру процентщицы.
Раскольников даже стал суеверен из-за того, что ему постоянно встречались люди, направляющие его на квартиру Алены Ивановны, вокруг него постоянно велись разговоры об этой квартире и об ограблении этой квартиры.
– Еще зимой один знакомый ему студент Покорев, уезжая в Харьков, сообщил ему как-то в разговоре адрес старухи Алены Ивановны, если бы на случай пришлось ему что-то заложить.
А сразу после заклада Раскольников заходит в трактир и слышит разговор про Алену Ивановну, слышит ее адрес, подробности. Студент:
– Славная она, – говорил он, – у ней всегда можно денег достать. Богата как жид, может сразу пять тысяч выдать, а и рублевым закладом не брезгает.
Студент говорит также, что он «бы эту проклятую старуху убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести».
Характеристика Разумихина.
Пульхерия Александровна Раскольникова назвала его в разговоре с Дуней:
– Расторопный молодой человек. – Он почти все время находился около Раскольникова, пока тот был без сознания после убийства и ограбления.
– Понятно, что горячий, откровенный, простоватый, честный, сильный, как богатырь, и пьяный Разумихин, никогда не видевший ничего подобного, с первого взгляда потерял голову.
Раскольников считает, что Разумихин «за меня на распятие пойдет», но не замечает, что «разъяснилось», не берет во внимание это «разъяснилось» в том смысле, что Разумихин во все время болезни следит за ним. И как минимум является запущенным в квартиру Раскольникова роботом. Но и подозревать в убийстве Разумихина вполне можно. Фраза:
– Разумихин побледнел как мертвец, – может рассматриваться не только как понимание Разумихиным, что Раскольников убил процентщицу, но и наоборот: Разумихин мог подумать, что Раскольников понял, что убийство совершил Разумихин, или, по крайней мере, Разумихин только что узнал, что именно он, Разумихин, совершил это убийство под каким-то психотропным воздействием. В этот момент к нему вернулась память об этом ужасном происшествии. Но Раскольников посчитал по-своему, и Разумихин не имел сил противоречить. Теперь Разумихин стал Раскольниковым. Как написано:
– Одним словом, с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом. – Зачем ему вытеснять Раскольникова из жизни? Тайн тут хватает. Написано, что что-то ужасное, безобразное было вдруг понято с обеих сторон. Но это не значит, что одинаково было понятно.
Разумихина трудно разоблачить. Возможно, даже ему самому. Он прикрыт не только словами автора, но и словами героев.
– Дуня, – остановил ее Раскольников, встал и подошел к ней, – этот Разумихин, Дмитрий Прокофьич, очень хороший человек.
– Он человек деловой, трудолюбивый, честный и способный сильно любить… Прощай, Дуня.
Дуня замечает странность в словах Раскольникова:
– Да что это, брат, разве мы в самом деле навеки расстаемся, что ты мне… такие завещания делаешь?
– Все равно… прощай.
Как будто Каин уходит он в другой мир. Мир, в котором не будет места хорошей семейной жизни. Такое же чувство, возможно, испытывал и Адам, поняв, что ошибся, вкусив с Древа Познания. Он-то кому говорил «прощай»?
Но и его подставили, как Раскольникова.
– Ни слова тут, или я тебя… размозжу! – прошептал в бешенстве Разумихин, хватая за плечо Раскольникова.
Это «размозжу» Разумихин произносит не редко. Но так получается, читателя принуждают воспринимать эти слова-факты, с юмором. Мол, он это так просто говорит всегда. Но ведь этот парень не редко бывает в запоях, вспыльчив, несдержан, даже печку чуть не сломал в порыве. А читателя заставляют думать, что в благородном. Но так ли это?
Разумихин – это двойник Раскольникова по внешнему виду.
– Наружность его была выразительная – высокий, худой, всегда худо выбритый, черноволосый.
– Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок, строен. – Это Раскольников.
Но на роль Иисуса Христа выбрали Раскольникова. Кто разыгрывает эту адскую комедию? Зачем? Какую роль в ней играет Разумихин? Он постоянно рядом с Раскольниковым, и в постоянном контакте с Порфирием. И Свидригайлов на прощанье передает ему привет.
– Это малый так себе, – говорит Свидригайлов про Разумихина.
– Кстати… скажите-ка господину Разумихину, что я велел ему кланяться. Так-таки и передайте: Аркадий, дескать, Иванович Свидригайлов кланяется. Да непременно же. – Соня при этом была изумлена. Я так думаю, из-за внимания Свидригайлова к Разумихину. Значит, он знал Разумихина не только по слухам.
Сам Свидригайлов называет себя шулером.
– Да кто вы такой и зачем сюда приехали?
– Я кто такой? Вы знаете: дворянин, служил два года в кавалерии, потом так здесь в Петербурге шлялся, потом женился на Марфе Петровне и жил в деревне. Вот моя биография!
– Вы, кажется, игрок?
– Нет, какой я игрок. Шулер – не игрок.
– А вы были шулером?
– Да, был шулером.
– Что же, вас бивали?
– Случалось, А что?
– Ну, стало быть, вызвать на дуэль могли… да и вообще оживляет.
Я записал упоминание о дуэли так на всякий случай. Есть версия, что Алену Ивановну убили из-за больших денег. Не просто хотели ограбить ее, а забрать ценный заклад, стоящий… сто тысяч. А может быть, миллион. Что бы это могло быть? Пока не важно. Надеюсь, не Чаша Грааля. Хотя чем черт не шутит. А Свидригайлов несомненно черт. Почему? А больше некому-с, – как сказал Порфирий Петрович. Впрочем, сам Порфирий вполне может с ним конкурировать. Про себя говорит:
– Кто я? Я поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй, чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кой-что и знающий, но уж совершенно поконченный. А вы – другая статья: вам Бог жизнь приготовил.
– Ведь он по две недели таким образом выдерживает. Прошлого года уверял нас для чего-то, что в монахи идет: два месяца стоял на своем! Недавно вздумал уверять, что женится, что все уж готово к венцу. Платье даже новое сшил. Мы уж стали его поздравлять. Ни невесты, ничего не бывало: все мираж!
– А вот соврал! Я платье сшил прежде. Мне по поводу нового платья и пришло в голову вас всех надуть.
– В самом деле вы такой притворщик? – спросил небрежно Раскольников.
– А вы думали, нет? Подождите, я и вас проведу – ха-ха-ха! Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу.
Кругом притворщики, повсюду мошенники. Поэтому вполне логично, что и Раскольников был обманут. Логично, ибо не зря же это ружьё показывается.
– Не говорю о повсеместных и беспрерывных грабежах и пожарах; страннее всего то для меня, что преступления и в высших классах таким же образом увеличиваются и. так сказать параллельно. Там, слышно, бывший студент на большой дороге почту разбил; там передовые, по общественному своему положению, люди фальшивые бумажки делают; там, в Москве, ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей, – и в главных участниках один лектор всемирной истории; там убивают нашего секретаря за границей, по причине денежной и загадочной… И если теперь эта старуха процентщица убита одним из закладчиков, то и это, стало быть, был человек из общества более высшего, – ибо мужики не закладывают золотых вещей, – то чем же объяснить эту с одной стороны распущенность цивилизованной части нашего общества?
– Перемен экономически много… – отозвался Зосимов.
– Чем объяснить? – прицепился Разумихин. – А вот именно закоренелою слишком неделовитостью и можно бы объяснить.
– То есть, как это-с?
– А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть, Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился чем смотрит…
Некоторые вещи тут надо прокомментировать. Во-первых, неправильно говорить, что это в России любят разбогатеть на дармовщинку. Примерно так говорил Борис Парамонов на радио «Свобода», когда рухнул МММ, и многие, так сказать, попали на деньги. Но как показали дальнейшие события, дармовщинку любят все. От Японии до Англии и самого Нью-Йорка. Начали рушиться двухсотлетние фамильные банки, как карточные домики. И не только потому, что кто-то хотел заработать на дармовщинку, а двести лет так только и делали. И сегодняшние крахи знаменитых брендов это только подтверждают. Во-вторых, дармовщинка – это закон природы. Ибо бесполезен танец от печки, потому что выдает всегда только один продукт: кирку и лопату.
Добиться результата можно только, стоя на плечах гигантов, как сказал Ньютон. То есть результативен только Римейк. Многие перевели этот римейк Ньютона, как воровство. Ну, не все же гении, как уловить разницу между воровством и римейком? Дух-то ведь очень похож в обоих случаях. И дармовщинка там больше, где деловитость больше, ибо дармовщинка – это высший вид деловитости. Здесь деловитость просто запрещена. Как сказал один известный русский премьер министр:
– Мы за рынок-с, а не за базар-с. – То есть, допускаем и дармовщинку, и деловитость только для князей. И получил то, что хотели. Хотели, как лучше и получили, как лучше. Для себя. Думают, что сотая овца, про которую написано в Библии это они и есть. Тех, кого мало счастливцев праздных. Они скажут:
– Да разве мы праздные?! Мы же пашем, как индейцы, то есть, как древние негры на Южноамериканских плантациях!
Так это одно и то же: пахать и праздновать. Именно это дано немногим. У остальных-то работы нет. Овца, которую ищет Иисус Христос, это и есть «остальные», то есть почти все. Все, кто не царские слуги и не льготники. Не партейные. Все остальные люди. Поэтому, когда рынок не базар:
Остальные отвечают, что:
– А тогда мы за базар-с и не отвечаем-с. – И начали бомбить Москву, как в восемнадцатом веке бомбили Америку на Диком Западе. Просто нет выбора. Ибо и дармовщинка, и деловитость не про нашу честь. А ведь иногда так чего-нибудь такого хочется. Несмотря на то, что для девяноста девяти овец сделано «как лучше», а для остальных «как всегда».
Как говорится: краткость сестра таланта, поэтому премьер министр трансформировал все это многословие в компактную, пригодную для карманного ношения, как сотовый телефон, поговорку:
– Хотели как всегда, а получилось гораздо лучше.
Философия, попробуй, догадайся с первого взгляда.
Поэтому если Раскольников чего и переступил так это дармовщинку. Захотел чего-то поиметь. Как и все. То есть, как очень немногие, как сказал Пушкин.
Так ведь и в Библии написано, что одной работой не оправдаешься.
В общем, мы пришли к выводу, что всем очень хочется воровать, или, по крайней мере, грабить. Но русским меньше. Как сказал бы Миронов:
– Любят русские дармовщинку, но меньше, чем другие. Как-то меньше.
Тут надо заметить еще один интересный момент. Хотя об этом уже было кое-что сказано. Когда в кино показывают сны, разные видения, в реальный расчет эти видения и сны не принимают. А ведь они реальны. Чтобы доказать это, надо просто заглянуть в бухгалтерскую книгу, на расходы директора фильма. И статью расхода на привидения там очевидно мы найдем. Ведь съемка же эта проводилась. Вот вчера показывали кино Стэнли Кубрика «С широко закрытыми глазами». Николь Кидман несколько раз на протяжение этого фильма становилась на колени в специфическую позу для секса с летчиком. У зрителя возникает вопрос:
– Так был этот секс или нет? Или это просто так: она только думает об этом. Или, как говорили раньше:
– Это ему только кажется!
Вот пришел бы постановщик к товарищу Хрущеву Никите Сергеевичу и сказал:
– Денег мало, дайте еще.
– Зачем? На привидения, что ли? Нет, на привидения не дам. И так здесь постоянный Карибский Кризис, а вы еще хотите, чтобы я деньги на привидения, как товарищ Сталин давал.
– Не дал?
– Нет.
Никита Сергеевич не дал денег на сны и привидения не потому что не верил в привидения, наоборот. Ведь почему философам в МГУ дана установка называть и считать доктора Фрейда дураком и бараном? А именно потому, что тогда денег вообще ни на что бы не хватило. Официальное признание существования призраков означало бы признание их материальности.
А за материю, как известно, надо платить. А платить за всех призраков, возможности нет. Тем более, за иностранных. Хотя, конечно, это не значит, что Никита Сергеевич не верил в призраков. Верил, конечно. Только статья «Призрак» в СССР проходила по секретному ведомству.
– По космическому?
– Масштабы этого ведомства намного больше космических. Это ведомство называется:
– Призрак Коммунизма! – Вот, где все наши деньги.
Материальность, материальность, и еще раз материальность. Что и требовалось доказать. И так как мы доказали, что сны и призраки материальны, что подтверждено многочисленными бухгалтерскими книгами Советского Союза, перейдем к цитате из Ф. М. Достоевского.
– Он очнулся в полные сумерки от ужасного крику. Боже, что это за крик! Таких неестественных звуков, такого воя, вопля, скрежета, слез, побой и ругательств он никогда еще не слыхивал и не видывал. Он вообразить не мог себе такого зверства, такого исступления. В ужасе приподнялся он и сел на своей постели, каждое мгновение замирая и мучаясь. Но драки, вопли и ругательства становились все сильнее и сильнее. И вот, к величайшему изумлению, он вдруг расслышал голос своей хозяйки. Она выла, визжала и причитала, спеша, торопясь, выпуская слова так, что и разобрать нельзя было, о чем-то умоляя, – конечно, о том, чтобы ее перестали бить, потому что ее беспощадно били на лестнице. Голос бившего стал до того ужасен от злобы и бешенства, что уже только хрипел, но все-таки и бивший тоже что-то такое говорил, и тоже скоро, неразборчиво, торопясь и захлебываясь. Вдруг Раскольников затрепетал как лист: Он узнал этот голос; это был голос Ильи Петровича. Илья Петрович здесь и бьет хозяйку! Он бьет ее ногами, колотит ее головою о ступени, – это ясно, это слышно по звукам, по воплям, по ударам! Что это, свет перевернулся, что ли? Слышно было, как во всех этажах по всей лестнице собиралась толпа, слышались голоса, восклицания, всходили, стучали, хлопали дверями, сбегались. «Но за что же, за что же, и как это возможно!» – повторил он, серьезно думая, что он совсем помешался. Но нет, он слишком ясно слышит!.. Но, стало быть, и к нему сейчас придут, если так, «потому что… верно, всё это из того же… из-за вчерашнего… Господи!» Он хотел было запереться на крючок, но рука не поднялась… да и бесполезно! Страх, как лед, обложил его душу, замучил его, окоченил его… Но вот наконец весь этот гам, продолжавшийся верных десять минут, стал постепенно утихать. Хозяйка стонала и охала, Илья Петрович всё еще грозил и ругался… Но вот наконец, кажется, и он затих; вот уж и не слышно его; «неужели ушел! Господи!» Да, вот уходит и хозяйка, всё еще со стоном и плачем… вот и дверь у ней захлопнулась… Вот и толпа расходится с лестниц по квартирам, – ахают, спорят, перекликаются, то возвышая речь до крику, то понижая до шепоту. Должно быть, их много было; чуть ли не весь дом сбежался. «Но Боже, разве всё это возможно! И зачем, зачем он приходил сюда!»