- -
- 100%
- +
— Самыми сильными, практически не подвластными контролю, чувствами, — чуть помолчав, продолжила она, — считаются любовь и ненависть, причем зачастую они переходят друг в друга и далеко не всегда взаимны. У людей эмоции вообще довольно часто меняются, и человек нередко действует под воздействием сиюминутного настроения, не анализируя его и даже не пытаясь управлять им. Наоборот — его эмоции владеют им, вплоть до того, что оказывают влияние на его здоровье и даже жизнь.
— Жизнь? — недоверчиво переспросила я.
— Именно под воздействием эмоций, — с улыбкой кивнула она, — люди совершают и самые страшные преступления, и самые великие подвиги.
— Кстати, для людей также довольно типично чувство неудовлетворенности, — снова помолчав, добавила она. — Люди в целом — существа достаточно неблагодарные, они жаждут положительных эмоций только в их отсутствие, а получив их, очень быстро пресыщаются и воспринимают их как должное.
Я внимательно слушала ее, но уже была почти уверена в результате следующего анализа своих воспоминаний. Так же, как и в первый раз, когда она говорила о человеческих увлечениях, как только прозвучало слово «раздражение», меня захлестнула волна узнавания. Да какого там узнавания! Меня ведь и здесь что ни день, так что-нибудь раздражало. Неужели это было самым главным чувством в моей человеческой жизни?
Мне очень не хотелось смиряться с этой мыслью, поэтому я взялась за все эти эмоции, как только женщина-Ангел покинула меня. Возможно, у меня уже какие-то навыки появились, но пустота заполнилась новыми словами очень быстро.
На этом, впрочем, мои навыки и закончились — куда бы я ни обращала свой мысленный взор, перед ним немедленно выскакивало — естественно! — раздражение! Сколько я ни пыталась отогнать его, оно маячило перед глазами, липло ко мне, пытаясь проникнуть в меня, как тот холодный белый свет. И судя по всему, ему это удалось — я почувствовала, что закипаю. Нет-нет-нет, еще не хватало, чтобы это чувство оказалось моим единственным и в новой жизни! Я почему-то вдохнула и выдохнула, почему-то три раза, и твердо приказала раздражению убираться прочь.
К моему огромному удивлению, оно тут же исчезло. Недоверчиво прислушиваясь к себе, я не сразу заметила, что место раздражения перед глазами заняла неудовлетворенность. Еще лучше! Я, что, еще и стремилась в прошлой жизни к этому постоянному раздражению? Впрочем, нет — неудовлетворенность не вызвала у меня чувства узнавания, скорее это было нынешнее ощущение, словно мне сейчас чего-то не хватало. Нет, туда же — к раздражению! Мне в прошлом разобраться нужно.
Как только эти неожиданные преграды на пути моего исследования исчезли, я вдруг заметила, что все остальные эмоции сгруппировались вовсе не в парах, как объясняла мне моя собеседница, а в каких-то немыслимых сочетаниях. Возле интереса, например, толпились уступчивость, смирение и самопожертвование. Ничего себе гремучая смесь, подумала я, но тем не менее, она казалась мне совершенно естественной. Неужели и все эти эмоции мне свойственны были? Неудивительно тогда, что я так обрадовалась мысли, что смогу теперь сама свою судьбу определять!
Вдруг в моей не совсем уже пустоте снова появилось слово «Ангел», и к нему немедленно устремились уверенность, настойчивость и неудержимость, словно их магнитом притянуло. Вот такой набор мне больше нравится! Мне еще больше захотелось поскорее стать настоящим Ангелом, если они все такие.
Однако на следующий день женщина-Ангел лишь частично согласилась с моими выводами. Она объяснила мне, что у Ангелов не приветствуются никакие крайности, а лишь ровное дружелюбие и приветливость, поскольку сильные эмоции всегда вызывают в ответ свою противоположность.
— Кстати, о сильных эмоциях, — тут же продолжила она, все еще слегка хмурясь. — Вы уверены, что любовь не вызвала у Вас никакого отклика? Как правило, ее испытывает хоть раз каждый человек. Она бывает очень разной: к родителям, детям, противоположному полу… Последняя особенно сильна — из-за человеческого инстинкта продолжения рода. Правда, и длится она недолго, — усмехнулась она, — сменяясь иногда уважением, иногда равнодушием.
— Не знаю, — неуверенно ответила я. — Отклика никакого особого не было, но я вообще не поняла, что это такое. В моих ощущениях любовь как-то особняком стояла, словно некое абстрактное явление.
Женщина-Ангел покачала головой, все также вглядываясь в мое лицо.
— Невероятно! — негромко, словно к себе обращаясь, произнесла она. — Вы — воистину редкий человек. Судя по всему, в человеческой жизни Вам действительно приходилось большей частью подчиняться. Это еще одно объяснение Вашей склонности к чтению, так как таким образом Вы могли уйти в воображаемый мир и испытывать в нем совсем другие чувства. А сильная реакция на раздражение может быть связана с тем, что Вы слишком часто испытывали его, когда Вам приходилось возвращаться в земную реальность. Но с этим чувством Вам придется бороться. Вы ведь сами заметили, что раздражение ведет к неудовлетворенности, а нам бы хотелось, чтобы Ваша новая жизнь приносила Вам только положительные эмоции.
— Спасибо, — растроганно заморгала я.
— Это Вам спасибо, — тепло улыбнулась она. — Вы начали, причем неосознанно, готовиться к переходу к нам задолго до того, как он свершился. Вы сами оставили позади все, что могло бы отвлечь Вас от Вашего предназначения — и сейчас уже самое время узнать, в чем оно заключается.
— Какое предназначение? Как узнать? — снова заморгала я, но ошарашено. Я же еще с прошлой жизнью как следует не разобралась, вопросов осталось больше, чем ответов появилось!
— С завтрашнего дня начнется Ваше обучение, вместе с другими новичками, — торжественно сообщила она мне. — По окончании которого Вы сможете выбрать наиболее близкое Вам направление нашей деятельности. Ваши способности тоже будут, конечно, учитываться, но это будет Ваш выбор, требуемые навыки всегда можно развить до нужного уровня.
Ага, так вот как страх ощущается! И на горизонте, по-моему … да, точно, отчаяние… Ничего себе положительные эмоции в новой жизни!
— А с Вами нельзя … обучаться? — услышала я свой тихий, почти дрожащий голос.
— Ну что Вы, каждым делом должны заниматься профессионалы, — рассудительно ответила она. — Мы с Вами разбирались с тем багажом, с которым Вы пришли к нам, и должна признаться, справились с этим, за его практическим отсутствием, невероятно быстро. Поэтому я считаю, что Вы вполне можете присоединиться к группе, которая начала заниматься чуть раньше — Вам всего лишь нужно будет нагнать пропущенное. Но Вы же любите читать, правда? — ободряюще улыбнулась она.
— Да, конечно, — пробормотала я. — А Вас я уже больше не увижу? — Голос у меня опять дрогнул.
— Ну отчего же? — весело всплеснула она ручками. — Пока Вы не освоитесь как следует, пока Вам нужна будет моя помощь, я всегда буду готова оказать Вам ее. Если Вы вдруг еще что-то вспомните, или почувствуете какой-то дискомфорт, или у Вас просто вопросы возникнут — вызывайте меня без малейшего стеснения.
— Как? — чуть не задохнулась я от изумления.
— Увидите, — небрежно качнула она головой. — В учебной аудитории на каждом рабочем месте есть канал запроса дополнительной информации. Отправите мне обращение, и я свяжусь с Вами при первой же возможности.
— А как мне в эту аудиторию попасть? — У меня уже голова кружилась, вместе с вереницей мыслей в ней.
— Вам нужно будет всего лишь пройти через эту дверь, — указала она рукой себе за спину. — А сейчас я Вам советую ни о чем не думать. Просто погрузитесь в свою пустоту и постарайтесь получше настроиться — завтра у Вас начинается по-настоящему новая жизнь.
Ну да, конечно, ни о чем не думать! У меня в ту пустоту набилось все, что я пыталась раньше вспомнить, да и еще какие-то смутные, неуловимые образы — это я, наверно, новую жизнь представить себе пыталась. Почему мне до сих пор ни разу не захотелось даже открыть свою дверь? Вскоре у меня появилось новое ощущение, которому память тут же название подобрала — паника. Я пыталась взять себя в руки, твердо велеть всем воспоминаниям исчезнуть … но ничего не выходило, пока среди них не появилось все то же слово «Ангел». Оно уверенно и решительно вытолкало их всех из моей пустоты и принялось парить там, словно охраняя ее границы…
На следующий день мне все еще было страшновато, но похоже, что это единственно оставшееся в моем сознании слово «Ангел» все же передало мне свою уверенность. И выбор одежды для первого выхода в свет помог отвлечься. Вдруг я почувствовала, что пора. Я подошла к двери, открыла ее и вышла, наконец, из своего кокона.
ГЛАВА 2. Наваждение
Тьфу ты, это же надо, чтобы такая муть приснилась!
Я резко открыл глаза, пытаясь стряхнуть с себя видение белесой мглы и размытых пятен двух фар, неумолимо надвигающихся на меня…
Да нет же, вот она — моя родная гостиная! Тепло, уютно. Ощущение ужаса постепенно отступало. Хотя нет, не очень-то и уютно… А что это я в одежде спал?
В голове мелькнули обрывки воспоминаний о вчерашнем скандале. Ну, скандале не скандале, но Игорь определенно возомнил себя в последнее время невесть кем. Ехать он, понимаешь, куда-то собрался — на моей, между прочим, машине! Еще и огрызаться на каждое разумное возражение моду взял! Татьяна, естественно, стала на его сторону — хотя любой здравомыслящий … даже человек поддержал бы меня в том, что ехать куда-то в такую метель…
А, так вот откуда этот жуткий сон взялся!
Ну, сейчас они у меня все получат — отца семейства до кошмаров доводить!
Я повернул голову, размышляя, сразу ее будить или отложить воспитательный момент, пока переоденусь и в душ схожу … и замер. Татьяны рядом не было. Как это она раньше меня встала?
Через мгновение я обнаружил, что раньше меня она не вставала — она просто вообще не ложилась. Ее половина дивана была не расстелена. Моя, как выяснилось, тоже. Выходит, я проспал всю ночь в одежде, на покрывале — как бедный родственник, которого из жалости на пару часов отдохнуть пустили? В моем собственном доме? Который я заработал тяжким хранительским трудом и чудесами изобретательности перед лицом дисциплинарной комиссии?
— Татьяна! — возмущенно рявкнул я, принципиально отказываясь идти ее искать.
Реакции не последовало. Никакой. У Игоря в спальне, небось, сидит — ждет, пока ненаглядное чадо проснется, чтобы пожалеть его, тираном-отцом обиженного…
— Татьяна! — еще громче заорал я, вспомнив размеры честно заработанных апартаментов.
Опять тишина. Полная тишина. Если бы она в душе была, я бы шум воды слышал. А если она на кухне — не Игоря жалеть, а меня завтраком задабривать собирается? Там после вчерашнего застолья много чего, по-моему, осталось, но она ведь даже если подогревать что-то возьмется — все испортит.
Меня словно вот тем ледяным ветром с кровати сдуло.
Домчавшись до кухни, я резко затормозил, чтобы войти в нее с подобающим случаю строгим видом. Все усилия пропали даром — в кухне никого не оказалось. Завтрака на столе тоже. Ну все, теперь пусть оба не обижаются…
— Я очень хотел бы узнать… — холодно начал я, рывком открывая дверь в комнату Игоря.
Вот именно — я очень хотел бы узнать, куда они все подевались, подумал я совсем не холодно, в полном ступоре осматривая пустую комнату нашего сына с также нетронутой кроватью.
Через пару минут моя квартира уже не показалась мне такой большой — именно столько времени мне понадобилось, чтобы всю ее обыскать. Я галопом пронесся по коридору, обеим ванным, снова гостиной, снова кухне — их нигде не было. В доме никого не было.
Я присел к столу на кухне, лихорадочно размышляя. Неужели Игорь все-таки уехал? Да нет, не мог он машину без спроса взять. А, да, с ним же Дара … нет, Дарина … ладно, некогда выговаривать — Дара была, принцесса его темная. Эта его могла на что угодно подбить. А Татьяна за ними, что ли, увязалась — вместо того, чтобы твердо запретить ему самовольничать, или хотя бы меня разбудить, чтобы я это сделал? Ну, не дай Всевышний, я машину сейчас во дворе не обнаружу…
Я рванулся к окну. Первым делом в глаза мне бросился любимый вид. Сейчас заваленный снегом, конечно, но лента реки отлично просматривалась между заснеженными деревьями на ее берегах. Чего не скажешь про машину. Та часть двора, где я ее обычно парковал, из кухни была не видна. Ладно, я сейчас с балкона… Мне вдруг очень захотелось глотнуть морозного зимнего воздуха, чтобы в голове хоть чуть-чуть прояснилось.
В гостиной я рванул дверь балкона на себя. В смысле, попытался рвануть. Ее ручки не поворачивались. Совсем. Я остолбенело уставился на них. Мне, что, вторая серия снится? Или это они их заблокировали, чтобы время для побега выиграть? Так я на улицу сбегаю, меня сейчас ногами быстрее, чем лифтом, снесет…
Я ринулся к входной двери, схватив на бегу, не глядя, куртку с вешалки. Поймал я, однако, пустоту — куртки на вешалке не оказалось. Ах, она ее еще и спрятала! Решила, что без нее я не выйду, побоюсь простудиться? Не дождется! Сейчас я точно не заболею — меня вон уже так трясет, что все вирусы поотскакивают.
Замки на двери тоже не поворачивались. Так, это у меня руки трясутся. Нужно взять себя в руки. Как можно взять себя в трясущиеся руки? Ничего, в трясущиеся руки можно взять что-нибудь другое. За все эти годы никакого особого инструмента у меня так и не накопилось, но молоток точно где-то в кладовке был.
Молотка в кладовке не оказалось. В смысле, я не знаю, может, он там и был, только ее дверцы тоже не открывались. А также дверцы шкафа, в который Татьяна могла мою куртку спрятать. А также дверцы всех других шкафов. А также шкафчиков на кухне. А также холодильника.
Уже ничего не соображая, я принялся лихорадочно нажимать на все кнопки всех приборов, которыми Татьяна нашу кухню напичкала. Ни одна из них не нажалась. Вот кто бы мне еще вчера сказал, что я буду целостность своего рассудка всякими чудесами техники проверять…
Господи, телефон! Обхлопав себя по всем карманам с абсолютно ненужной силой, я обнаружил мобильный именно там, где всегда носил его — в заднем кармане джинсов. От облегчения у меня прямо ноги подкосились. Ненадолго, правда. Кнопка телефона нажалась, но на экране это никак не отразилось. Ну, понятно, я же на нем спал — включил во сне случайно, вот он и разрядился.
Ящик стола, в котором лежала зарядка, тоже не открылся.
Я медленно вернулся на кухню и подошел к окну, чтобы если не вдохнуть морозного воздуха, то хоть посмотреть на знакомый и любимый пейзаж — для прояснения сознания. Чуть-чуть прояснившись, сознание тут же подсказало мне, что что-то не так.
Понятно, зима, новогодние праздники, метель — но чтобы за пять минут ни одна машина по дороге не проехала, ни один человек не прошел, ни одна собака не пробежала, ни одна птица в небе не пролетела? Присмотревшись, я заметил, что и свинцовые тучи в небе не движутся. Передо мной была абсолютно застывшая картина. Словно нарисованная. Очень реалистично нарисованная.
И вот тут-то на меня … чуть не сказал, озарение снизошло. Не озарение это было, а осознание, и не снизошло оно на меня, а рухнуло махиной вот этих самых свинцовых небес.
Никакой это был не сон. Ни тогда, когда я проснулся, ни сейчас. Это была самая что ни есть реальная реальность — страшнее, чем в любом кошмаре или фильме ужасов.
Я отчетливо, во всех деталях, вспомнил вчерашний скандал с Игорем, наш ночной разговор с Татьяной, когда Игорь с Дарой легли спать, ее внезапное решение преподнести урок самоуверенным детям, нашу поездку утром к ее родителям, усиливающуюся метель, брыкающуюся у меня под руками машину, грузовик, идущий нам навстречу…
Мы погибли, столкнувшись с тем проклятым грузовиком.
В смысле, меня, конечно, срочно эвакуировали в родные пенаты, а вот Татьяна погибла. Я изо всех сил стиснул зубы, чтобы не заорать, словно это меня в той аварии искалечило. Нет, все-таки мы погибли — мы с ней как единое целое. Я погиб — как ангел-хранитель. Который не сумел сберечь своего человека, провести его в целости и сохранности до самого конца жизненного пути. Да еще и такого человека, ради которого он совершил столько безумств на этом самом жизненной пути.
Так, отставить панику. Сейчас где-то судьба Татьяны вершится, и мне нужно быть в полной готовности, чтобы принять в этом самое решительное участие.
Что они могут с ней сделать? Распылить … нет, даже мысленно произносить не хочу — навсегда прекратить ее существование они не могут. Не могут, я сказал. По крайней мере, не посоветовавшись со мной. Кто может лучше меня знать путь развития ее личности? Кто может лучше меня судить, готова ли она уже к переходу к нам?
Вот, эта перспектива звучит намного лучше. И вот ее-то я уж смогу обосновать на все сто процентов! Лишь бы спросили. Они просто обязаны меня спросить!
Ну, почему я никогда не интересовался, что происходит в случае гибели подопечного ангела-хранителя? Я имею в виду, всерьез не интересовался. Татьяне я когда-то сказал, что нам неловко такие больные вопросы коллегам задавать, но сейчас я ясно осознал, что по крайней мере мне всегда было просто страшно узнать, что может ждать меня в случае провала.
Вот и знакомство с бывшим Марининым хранителем, почти сломанным раскаянием, энтузиазма мне не прибавило.
Плохой пример. Марину заставили после гибели еще раз последний жизненный путь пройти. А ее Кису спрашивали? Как бы мне до них добраться? Дожился — сам встречи с Мариной ищу. Нет, не дожился — довели.
Кстати, Марина рассказывала, что ей и хранителя повторно предлагали… Так вот он я — хоть сейчас готов к работе над ошибками приступить! И если уж у Марины какие-то смутные воспоминания о каком-то внутреннем голосе возникали, то меня Татьяна точно вспомнит — я ей полжизни не нашептывал, а прямо говорил, когда у нее всякие завиральные идеи появлялись.
Эту идею можно в качестве запасной оставить, если мое первое заключение не примут и торговаться придется.
Да, вот еще — меня, конечно, должны наказать. Вполне заслуженно — ума не приложу, как ей удалось уговорить меня на ту безумную поездку в метель? Нет, об этом лучше даже не думать, а то ей сейчас еще психическую неуравновешенность припишут.
Я им припишу! В случае чего, если кто и виноват в том, что нам в такую непогоду из дому уйти захотелось, так это — наблюдатель, который нам там каждую минуту отравлял. Вот-вот, и у меня из-за него реакция за рулем притупилась…
Я немного приободрился. Как ни крути, это будет отнюдь не первое разбирательство моих грехов — отобьюсь. И разбираться с моими грехами можно только после того, как судьба Татьяны решится. А чтобы ее решить, нужно мое заключение выслушать. Ладно, подождем, они сейчас, наверно, следы нашего исчезновения с земли заметают.
Ждать оказалось трудно. Намного труднее, чем тогда, когда меня в первый раз с земли выдернули. Тогда я тоже не знал, что меня ждет, но хоть Татьяна дома в безопасности осталась. Тогда мне казалось, что ничего не может быть страшнее, чем если она меня не дождется… Сейчас главное, чтобы было кому меня дожидаться.
Пометавшись несколько часов по этой пародии на мою квартиру, я рухнул на диван в гостиной. Часы на руке, кстати, работали — наверно, потому что, так же, как и телефон, при мне были, когда меня сюда поместили. Это вселяло определенную надежду. Ведь удалось же мне с Тошей по телефону связаться, когда нас обоих тут взаперти держали. Он, правда, сейчас далековато, но мой закон надобности еще никто не отменял. Вот как мне только телефон зарядить?
Я и сам был не прочь зарядиться, хоть нам здесь это и не нужно. Ох, с каким бы удовольствием я бы сейчас перекусил чего-нибудь, и чаю или кофе выпил, если бы здесь на кухне настоящий холодильник (и плита, и шкафчики со всем нужным для благородной трапезы) стоял, а не эти муляжи. А вот поспать мне ничего не мешает! Хотя мне это тоже здесь не нужно. Но во сне время быстрее идет…
Проснувшись, я сразу же прислушался. Опять полная тишина. Глянув на часы, я не понял — то ли пару часов проспал, то ли больше двенадцати. Больше двенадцати, твердо решил я, и вновь прислушался. На этот раз к себе — не возникло ли какого притяжения, желательно к входной двери. В прошлые разы меня именно так на разные встречи вызывали.
Ничего. Я не понимаю, сколько можно возиться? Доставить на место аварии два манекена и внушить кому-нибудь на опознании, что это мы с Татьяной — это же элементарная операция прикрытия! У Стаса, что, более важные дела нашлись? Так я ему могу объяснить, как приоритеты расставлять.
Святые отцы-архангелы, да я ведь действительно могу со своими связаться! В смысле, со своими здесь. После стольких лет на земле они мне и в голову как-то сразу не пришли. Понять бы только, кто сейчас Татьяной занимается. Раньше, по окончании работы, я предоставлял свой отчет контрольной комиссии и больше об этом не думал. Но где же наши новички до контрольной комиссии находятся?
Стас должен знать. Мы с ним, правда, давненько по прямой связи не контактировали, но будем надеяться на нашу бюрократию: им всегда проще какой-то доступ открыть, чем его потом закрыть.
Нет, наверно, к Стасу лучше сразу не кидаться. С них станется и прямую связь прослушивать. В случае провала земной миссии мне, скорее всего, положено по прямой инстанции обращаться. Причем по официальному каналу.
Я сосредоточился, чуть прокашлялся, чтобы голос даже мысленно прозвучал глухо, с должной нотой раскаяния, и воззвал: «Я хотел бы поговорить со своим руководителем».
— Извините, линия перегружена. Повторите, пожалуйста, свой запрос чуть позже или оставьте сообщение, — раздался у меня в голове бодрый голосок оператора.
Скрипнув зубами, я в очередной раз подумал, до какой же все-таки степени портит нас земная техника. На фоне человеческой возможности дозвониться куда угодно и когда угодно по мобильному, это жизнерадостное предложение еще помучиться в неизвестности прозвучало особенно издевательски.
Старательно отследив по часам пять минут, я повторил свой запрос. И получил тот же ответ. И так еще восемь раз. У меня голос становился все глуше, от ярости, у оператора — все приветливее. Наверно, в эту службу набирают тех, кто на земле на разъяренных вкладчиках банков-банкротов напрактиковался.
Ладно, подумал я, плюнем на субординацию — и воззвал прямо к своему руководителю. У него линия оказалась не перегруженной, а просто отключенной. Тогда я и на осторожность плюнул, но доступа к Стасу меня тоже лишили — то ли раньше, за ненадобностью, то ли уже сейчас, за провал в работе.
Хорошо, оставим сообщение. Настойчивость в моем случае вполне сойдет за глубокое раскаяние и желание искупить содеянное любой ценой. Я сделал несколько кругов по квартире, тщательно составляя подходящий моему положению текст.
— Уважаемый руководитель! — скорбно подумал я, с трудом дождавшись конца жизнерадостной дежурной фразы. — Я полностью отдаю себе отчет во всей глубине произошедшей трагедии. Ни в коем случае не снимая с себя вины, я все же хотел бы поставить Вас в известность обо всех сопутствующих ей обстоятельствах. А также, по возможности, внести любой посильный вклад в ликвидацию ее последствий. Я был бы чрезвычайно признателен Вам, если бы Вы согласились выслушать меня как можно скорее.
Тишина. Я прислушался в надежде хоть на какой-то сигнал. А вот нельзя сказать, что сообщение, мол, принято? Сиди теперь, гадай — то ли снова вызов посылать, то ли просто ждать.
Сидел я и гадал несколько часов. В смысле, сидел, стоял, ходил, лежал — но ответа не было. Никакого. Наконец, я не выдержал. Принялся раз за разом обращаться к этой певчей птице заведенной с просьбой соединить меня со всеми подряд — с моим руководителем, со Стасом, с целителями, распорядителями, администраторами, энергетиками, даже со внештатниками…
Может, за время моего отсутствия, подумал я после очередного приглашения обратиться чуть позже, у них действительно операторов запрограммировали, а у этой сбой в программе произошел?
— Да соедините Вы меня хоть с кем-нибудь! — рявкнул я для проверки.
— Запрос составлен некорректно, — все также приветливо развеяла она мои сомнения.
Я рухнул на диван. Во сне моя гостиная предстала передо мной в образе печально знаменитой человеческой «музыкальной комнаты», из каждого угла которой мне словно гвозди в голову забивали: «Линия перегружена, линия перегружена, линия перегружена…».
Открыв на следующий день глаза, я тут же закрыл их, с ужасом ожидая продолжения сна. Может, это тоже не сон был. Но обошлось — меня снова окружала глухая тишина. Сон не принес мне ни малейшего облегчения, но я встал и упрямо побрел по квартире, чтобы хоть что-то делать.
Рассеяно зайдя в ванную, я наконец-то полностью проснулся. Отшатнувшись от зеркала и ударившись головой о стенку. Из зеркала на меня смотрело … нечто. С воспаленными, безумными глазами и с всклокоченными волосами. Спасибо, хоть щетина здесь не появилась. Но даже без нее я выглядел так, словно уже добрый месяц на исправительных работах провел. Тяжелых физических исправительных работах.