- -
- 100%
- +
Старший механик – чумазый увалень, веселясь неизвестно чему, восторженным голосом сообщил:
– Двигатель ни к чёрту! Ха-ха-ха! А если, ко всему прочему, в нём полетела одна важная штука, это значит, что рейс накрылся медным тазом, ха-ха-ха! И двигателю понадобится капитальный ремонт: придётся его весь перебирать, а это займёт несколько месяцев, но до этой самой «штуки» мы пока ещё не добрались, и если она осталась цела, то на ремонт двигателя уйдёт всего несколько дней. Ха-ха-ха!
Я даже, неожиданно для себя, обрадовался такому, уже привычному, началу экспедиции и необузданное веселье старшего механика воспринял как должное. Полная готовность судна к длительному плаванью сильно удивила бы меня, так как я хорошо помнил, как начинались предыдущие рейсы, и в этот раз психологически подготовил себя к дальнейшим форс-мажорам и «внезапным поломкам» нашего судна, а также к залихватским и «жизнеутверждающим» высказываниям типа «медного таза», или «лебёдка не тянет», или «гребной винт полетел к такой-то бабушке», ну и так далее – по списку. Единственное, что утешало меня, так это то, что, к нашему счастью, такая важнейшая поломка главного двигателя судна произошла не в открытом море и не в бушующий шторм, а недалеко от берега. Вероятно, и опытный и много чего повидавший в рыболовном флоте старший механик веселился по этим же причинам. «Слава Богу! – воскликнул я про себя. – Всё идёт как надо!» – и, вздохнув с облегчением, поднявшись на свой любимый ботдек, принялся писать этюд мерцающего Индийского океана.
Научная группа бездельничает: то и дело гоняет чаи в ихтиологической лаборатории, и каждый по очереди вслух читает потрёпанный детектив с банальным сюжетом, в котором то и дело встречаются жулики, проститутки и бандиты с кличками: Васька косой, Резаный, Слон, Макрушник, Маруха, Любка-давалка и даже Ги-бон, – ну и прочие оригинальные «кликухи», без которых этот детектив вообще потерял бы какую-либо привлекательность. Сегодня чтецом оказался мой сосед по каюте Федя, который просто упивался «закрученным» сюжетом и со смаком произносил кличку того или иного уголовника, восторгаясь умением водить за нос следователя и уходить от погони. Пока мы тешились детективом, наше судно не спеша, со скоростью шесть-семь узлов, на запасном двигателе возвращалось назад – к Мапуту – с намерением в сам порт не заходить, а покрутиться рядом, пока не приведут главный двигатель в порядок.
Радость небесная! Таинственная «штука» в двигателе оказалась цела, и его ремонт занял всего два дня. По такому случаю начальник экспедиции Казимир Семёнович Котов собрал всю научную группу у себя в каюте, чтобы «выпить по чарке», отметив таким традиционным способом это удивительное событие. Выпивая и будучи законченным фанатиком своего дела, он принялся с излишней подробностью расписывать значение в мировой науке меандров и глобальных земных разломов, в районе которых постоянно происходят необъяснимые и таинственные явления, раскладывая их многочисленные чертежи на столе и нудно растолковывая каждый из них подвыпившим научным сотрудникам.
Я ничего не хотел понимать, чтобы не нагромождать голову лишней информацией, а лишь поддакивал и кивал головой, – как я заметил, то же самое делали и другие, стремительно накачивавшиеся спиртным. Понимали ли они, что им вдалбливал начальник рейса, я не знаю, но вот о рыбе не было сказано ни слова. В конце концов, я перестал напрягаться, а полностью расслабился и принялся смотреть в распахнутый иллюминатор: любоваться беспрерывно меняющимся океаном и вслушиваться в музыку волн и ветра, правда, иногда, на всякий случай, кивая головой и временами поглядывая на скромную и симпатичную Каролину, которая почти не пила и с интересом прислушивалась к гулу голосов. Немного погодя, когда все дошли до кондиции и начался ещё более невообразимый гвалт и шумные споры, нужда в кивании головой отпала; за иллюминатором наступила непроглядная темнота, и начались полувнятные разговоры ни о чём, перевалившие далеко за полночь.
Первые капризы капитана
На следующий день капитан, узнав о нашей пьянке, в отместку за то, что начальник рейса не соизволил пригласить его на столь важное торжество, объявил по спикеру возмущённым, с нотками обиды и язвительности, голосом:
– Во время перехода к месту исследований сотрудникам научной группы запрещается слоняться по палубе во время палубных работ, так как своим разнузданным видом вы станете производить неприятное впечатление праздношатающихся, а это, в свою очередь, будет возмущать работающих в поте лица палубных матросов и влиять на их дисциплину и природную трудоспособность.
Я уж не знаю, зачем он понёс такую белиберду, видимо, злоба часто выключает мозги, но так называемая работа палубных матросов «в поте лица» и странная «природная трудоспособность» заключались в том, что иногда кто-то из них нехотя скоблил палубу или подкрашивал облупившиеся места корпуса судна, весело матерясь и болтая со своим напарником. Обида капитана была не совсем понятна, так как все знали, что он предпочитал приводить себя в «изумлённое» состояние, как и подобает капитану, в полном одиночестве, закрывшись у себя в каюте. Может быть, он считал подобное действие со стороны научной группы проявлением неуважения к нему, но в предыдущих рейсах я ничего похожего среди капитанов нашего судна не наблюдал, однако «новая метла по-новому метёт». Вероятно, эти его капризы придётся учитывать в дальнейшем, чтобы не накалять обстановку на судне, но заклиниваться на этом точно не стоит, иначе будут появляться другие необъяснимые капризы, и так будет продолжаться до конца рейса. Предыдущие экспедиции это хорошо показали, но здесь всё будет зависеть от мудрости начальника рейса, так сказать, от его умения ладить со столь непредсказуемыми и нервными людьми.
Пока же возмущённая до глубины души неуправляемая научная группа в знак протеста перенесла свои детективные чтения на свежий воздух и теперь всё свободное время стала проводить на палубе, читая вслух один детектив за другим, благо, что в кладовке этих зачитанных до сальных и рваных обложек книжек было пруд пруди. Такое наглое поведение «паучников» и полное игнорирование его несуразных требований выводило капитана из себя: то и дело, ещё более взлохмаченный, он выбегал на мостик, изумлённо смотрел на «наглую» группу чтецов, вальяжно расположившихся на ботдеке, затем растерянно озирался по сторонам, тщательно слюнявил указательный палец и, устремив его в небеса, застывал в этой нелепой позе на несколько секунд, видимо, таким странным способом демонстрируя свои деловые качества. После чего убегал в рубку и что-то не своим голосом орал по спикеру, но ничего поделать с нашим коллективом, сплочённым детективами, не мог, тем более, что непосредственный начальник научной группы Казимир Семёнович в этих увлекательных чтениях не принимал участия. Забыв обо всём на свете и про капитана тоже, он в полном упоении на больших листах ватмана чертил у себя в каюте «глобальные земные разломы» и что-то ещё – загадочное и беспредметное, похожее на супрематизм Малевича.
Тем не менее, капитан оказался не так прост, как могло показаться: протрезвев и осознав, что он «тоже не лыком шит», приказал старпому немедленно объявить общесудовую тревогу. Старпом словно только и ждал этого момента: тут же он с садистским удовольствием, предварительно прочитав по спикеру голосом своего кумира поэта Евтушенко очередной свой «патриотический» стихотворный опус, начинавшийся словами: «Я Красный полюбил Октябрь – пламенно и нежно!», – объявил пожарную тревогу.
«Это он уже что-то у Лермонтова содрал», – подумал я и, услышав сигнал тревоги, схватил оранжевый спасательный жилет и помчался на предназначенный мне по тревоге пост наблюдателя № 3, который находился на самой верхней, пеленгаторной палубе, где, руководствуясь инструкцией, я принялся внимательно вглядываться в морскую даль и заодно размышлять о мистическом значении цифры «три» в моей жизни. Она меня в школе постоянно сопровождала, и вот теперь – в плаванье (в прошлой экспедиции, помимо научной работы, я также нёс судовую нагрузку, но в виде водолаза под номером «три», а теперь вот стал наблюдателем – и с тем же, ставшим, видимо, моей судьбой, номером). А в это время из спикера до меня доносились дикие выкрики старпома, которые обозначали места «внезапного возгорания»: то на корме, то на баке, то ещё где-то. Наконец он добрался до шлюпочной палубы, где по привычке сгрудились почти все научники, поглощённые чтением очередного детектива.
– Пожар на ботдеке в районе второй шлюпки! – особо гнусным голосом рявкнул старпом.
С трудом отыскав ПК и открыв его, любители детективов обнаружили в нём свернувшийся плоской змеёй, засохший и заскорузлый брезентовый пожарный рукав. Быстро, как смогли неловкими руками научных работников, раскрутили потрескивающий от ветхости рукав и подсоединили к крану. «Уж не тот ли это пожарный рукав, – подумал я, вспомнив пожар, случившийся три года назад на нашем судне у берегов Кении, – который с каким-то небывалым упорством здоровенный африканский стажёр таскал за собой по палубе, не зная, куда его пристроить?..» Тогда матросы, пытавшиеся отобрать рукав, отлетали от стажёра, словно мячики, и здоровяк, как ни в чём не бывало, продолжал как неприкаянный и с оловянными глазами бродить с пожарным рукавом в свете пламени, вырывавшегося из машинного отделения, до тех пор, пока огонь не был погашен с помощью углекислого газа, пущенного в машинное отделение.
Стали искать наконечник, который должен был усиливать струю воды, но его нигде не оказалось. Включили воду без него, направив конец рукава за борт. Только рукав стал наполняться водой, как из его многочисленных дырок и трещин под напором забили фонтаны забортной воды, облив неумелых научных работников с ног до головы, – таким образом, на выходе из рукава выливалась только слабая струйка воды, которая смогла бы погасить разве что огонёк от зажжённой спички.
«Хорошо ещё, что не нашли наконечник, – подумал я, сочувственно глядя со своего пеленгаторного поста № 3 на тревожную суету своих товарищей, – а то бы всё могло закончиться куда плачевнее. Может быть, уже тогда, при пожаре, африканский здоровяк догадывался, что из себя представлял в действительности этот пожарный рукав, но, не зная русского языка, не мог нам об этом сказать…»
Прозвучал отбой тревоги, и мы разошлись по каютам, но не успели вымокшие насквозь «огнеборцы» переодеться в сухую одежду (о чём я судил по чертыхающемуся Феде: он только и успел что расстегнуть верхние две пуговицы на прилипшей к телу, вдрызг мокрой рубашке), как по спикеру снова прозвучал сигнал, на этот раз – «шлюпочной тревоги» – семь коротких звонков и один длинный. Тревога эта простая: надо надеть спасательные жилеты и разбежаться по своим шлюпкам, что мы с мокрым и разгневанным Федей проделали достаточно успешно…
Разбор действия по тревоге проводил старпом: одутловатая вытянутая физиономия с красным носом картошкой и маленькими, вечно рыскающими глазками излучала полное довольство собой; кряжистый, руки и ноги тяжёлые и волосатые – в татуировках, повествующих о различных перипетиях беспокойной жизни; косноязычен. Одет был, как всегда, в судовую тропическую робу: серого цвета льняную рубаху с двумя нагрудными карманами с клапанами и короткими рукавами, и шорты из того же материала, на ногах – стоптанные набок, опять же судовые сандалии из твёрдой свиной кожи, издававшие при ходьбе звуки, напоминающие цокот лошадиных копыт. По его словам, выходило, что все оказались «на высоте и чётко, со знанием дела выполняли свои обязанности», но только – не научная группа. «Вместо того, чтобы, как положено по тревоге, передвигаться бегом», мы «ходили прогулочным шагом», «не задраили иллюминаторы ни в каютах, ни в лабораториях, то есть не боролись за живучесть судна, неправильно надели спасательные жилеты, а некоторые вообще были без них». И самое ужасное, что мы, оказывается, «разорвали весь пожарный рукав, и, если бы произошёл реальный пожар, что уже однажды случалось на нашем судне, то из-за нерадивости научной группы судну был бы нанесён значительный материальный ущерб, а то, глядишь, и полный каюк». Последние слова он проговорил театрально-трагическим голосом шиллерского «короля Лира» и чуть ли не разрыдался под сдавленные смешки экипажа. Следуя его логике, получалось так, что во всех несчастьях нашего судна виноваты только «научники», и что, пока мы окончательно не уничтожили судно, было бы лучше всей научной группе собрать свои манатки, сесть в Мапуту на самолёт и улететь домой. Многих из нас подобный казус только рассмешил, так как эту старую заезженную пластинку многие из нас слышали не раз и в предыдущих рейсах: своё разгильдяйство оправдать за счёт «не приспособленных к судовой жизни» научных работников – самое милое дело!
– У многих спасательных жилетов, оказывается, оторваны провода, соединяющие сигнальные лампочки с батареями, а некоторые батареи вообще позеленели и не работают, и если что на судне случится ночью, и мы окажемся в воде, в открытом океане, нас никто не заметит и не спасёт, – широко зевнув, высказался боцман и почесал затылок.
Услышав боцманское наивное высказывание, мы, не сговариваясь, встали и объявили во всеуслышание, что это точно мы сделали, а кто же ещё, больше некому, раз мы даже брезентовый пожарный рукав сумели разорвать своими могучими руками. После этого заявления лицо у старпома приобрело до того глупое выражение, что мы не выдержали и покатились со смеху, а вслед за нами начали смеяться и матросы. Не ожидавший такой реакции всего экипажа, старпом насупился, почему-то высморкался в ладонь и, вытерев её о засаленные шорты, выкрикнул с обидой в голосе:
– Что вы тут за цирк устраиваете! – и объявил об окончании собрания.
Афанасьевна и Гога
Пока шёл ремонт главного двигателя, у нас в ихтиологической лаборатории поселились два изумительных существа: сверчок по кличке Афанасьевна и богомол – Гога. Афанасьевну поймал за яйцеклад на палубе, трусливо вооружившись пинцетом, Федя Гедеонов и посадил её в трёхлитровую банку. Поначалу мы не обратили внимания на пол сверчка и назвали его в честь нашего «заклятого врага», старпома – Афанасич, которого так величали матросы. Но Ариадна Карловна, кандидат биологических наук, а по-простому – Мадам Вонг, – возглавляющая на судне отряд ихтиологов, окинув нас презрительным взглядом и указав на яйцеклад, авторитетно заявила:
– Вы разве не видите, что это самка, и мужское имя ей никак не подходит. А тебе, Федя, стыдно этого не знать. Ты же сам её поймал за яйцеклад. Даже если ты и не знаком с этим видом насекомых, мог бы и догадаться, что у мужиков яйцеклада не может быть.
– Я и сам удивился, – смущённо пробормотал зардевшийся Федя, – подумал, что у него такой мужской половой орган, даже невольно позавидовал.
– Да, Федя, с тобой не соскучишься! – воскликнула тоже зардевшаяся Мадам Вонг. – Хотя тебе это простительно. Ты же у нас планктонолог, и такие крупные насекомые тебе в новинку.
– В том-то всё и дело, – не обратив внимания на двусмысленность утверждения начальницы, с довольным видом обрадовался планктонолог, – но всё ещё впереди и у меня, может, со временем появится желание перейти к крупным формам. Чем чёрт не шутит.
– Чёрт, может быть, и пошутит, да ты смотри не надорвись, – задумчиво проговорила Мадам Вонг, уходя с головой в статью «Рыбы Юго-Восточной Атлантики».
Нам было жаль терять столь многозначительное прозвище, и вместо «Афанасича» она стала именоваться Афанасевной. Мы соорудили ей в банке картонный домик, а вокруг набросали веточек и листьев; кормили её тем, что ели сами: хлеб, разные каши, картофель, не возражала она и против конфет, кокосовых орехов и фруктов. Она не спеша передвигалась по дну банки и то и дело останавливалась, шевелила длинными усиками и, уставившись в одну точку своими круглыми выпуклыми глазами, какое-то время думала о чём-то, видимо, пытаясь осознать своё загадочное положение и как ей из него выбраться, после чего продолжала своё незамысловатое путешествие по стеклянному дну. Прежде чем начать её кормить, я слегка стучал пинцетом по краю банки – это являлось для Афанасьевны сигналом к трапезе. Из домика сначала осторожно высовывались её длинные усики, а через несколько секунд появлялась она сама – вид немного заспанный и недовольный, но, ощупав усиками еду и установив таким манером, что пища вполне съедобная, с аппетитом поглощала её. Наевшись, ненадолго замирала с выражением сытого довольства на физиономии, а затем, немного поползав вдоль прозрачной преграды, возвращалась в своё картонное жилище на отдых. Первое время, находясь в стеклянной банке, Афанасьевна продолжала недоумевать: почему она никак не может выползти за пределы замкнутого пространства, в котором непонятно как оказалась? Часами она предпринимала попытки преодолеть это странное прозрачное препятствие, яростно перебирая лапками о стеклянную стенку, но, как она ни старалась, твёрдая невидимая преграда не позволяла ей обрести свободу. Со временем она успокоилась, смирившись со своим непривычным положением, и если раньше при звоне пинцета о края банки она испуганно удирала в свой домик и долго оттуда не вылезала, то теперь, наоборот, при малейшем стуке выползала наружу и, если не видела еды, удивлённо озиралась вокруг. Вероятно, в родной стихии она питалась чем попало, но всё же предпочитала пищу растительного происхождения. Как-то раз я преподнёс ей капустный лист, по размерам превосходивший её в несколько раз, и Афанасьевна уничтожила его за двадцать минут.
Богомола однажды днём на шлюпочной палубе заметила Мадам Вонг. С воинственным кличем она ворвалась в лабораторию, схватила белое вафельное полотенце и выбежала вон. Через несколько минут вернулась, неся в руках что-то бережно в него завёрнутое.
– Вот, дружка поймала для Афанасьевны, – радостно сообщила она и принялась не спеша, с большой осторожностью разворачивать полотенце над пустующим аквариумом; развернув, бережно стряхнула в него довольно крупное насекомое. Им оказался здоровенный богомол – около двенадцати сантиметров в длину. – Я буду называть его Гога, – с ласковыми нотками в голосе, закрывая сверху аквариум крышкой, провозгласила начальница.
– Почему именно Гога, а, например, не Вася? – высказал своё удивление Федя. – Да и потом, как ты определила его мужскую принадлежность? Может быть, он тоже самка с яйцекладом?
– Яйцеклада у него нет: я проверила, кроме того, посчитала количество сегментов на брюшке, а их оказалось восемь, что говорит о его мужском происхождении. Было бы шесть сегментов, назвала бы Василисой, а так – пусть Гогой будет. Ему всё равно, а мне будет приятно вспоминать своего хахаля.
– Может, мы его к Афанасьевне подсадим? Так им действительно веселее будет, а там, глядишь, и друзьями станут, – предложил наивный Федя.
– Зачем ты, Федя, в биологи подался? Ума не приложу, – изумлённо глядя сквозь толстые линзы очков на благодушного планктонолога, воскликнула Мадам Вонг. – Уж такие вещи каждый школьник знает: он её тут же сожрёт, потому как свирепым хищником является в мире насекомых. Это всё равно что тигра в клетку со свиньёй посадить.
– Откуда я знаю! – нервно отреагировал, обидевшись, Федя. – В институте мы этого не проходили!
– При чём здесь институт! Ты сам как учёный должен расширять свой кругозор и биологией интересоваться, – возмутилась Мадам Вонг, – а ты вместо этого с утра до вечера детективы читаешь. С таким дарованием тебе следовало бы в милицию устроиться, да и габариты у тебя для этой работы вполне подходящие.
Ариадну Карловну многие побаивались: обладая прямолинейным и бескомпромиссным характером, она всегда резала правду-матку в глаза, не стесняясь и не обращая внимания на звания, – за что и получила прозвище «Мадам Вонг» – так звали легендарную предводительницу пиратов, бесчинствовавших в первой половине двадцатого века в Южно-Китайском море.
После таких обличительных слов Федя надулся, как пузырь и, ничего не сказав, красный от гнева, вылетел из лаборатории.
Богомол же, не подозревая, что он теперь именуется Гога, своими мощными жвалами аккуратно чистил смертоносные, похожие на пилы, передние конечности и иногда злобно поглядывал на Мадам Вонг, лишившую его свободной хищнической жизни, а по его повадкам было заметно, что будь его мучительница нужного ему размера, он бы сожрал её не задумываясь. Видимо, из-за природной гордости он отказывался от любой пищи, даже от тараканов, в изобилии обитавших на нашем судне, и, в конце концов, недели через три помер.
– Они, вообще-то, живут недолго – около полугода, – не подозревавшая о тайных мыслях богомола и не обратившая внимания на рыдания чувствительной Каролины, сухо, как и полагается учёному, высказалась Мадам Вонг, – и, судя по размеру, он умер от старости. Жаль, конечно. Такого здоровяка я видела впервые.
«Разве таким должен быть начальник экспедиции?!»
Казимир Семёнович, может быть, и хороший научный работник, и геолог отменный, но как начальник экспедиции – никуда не годится. Сидит целыми днями у себя в каюте: обложится картами и чертит на них какие-то одному ему ведомые «земные разломы» и больше ничего не хочет знать. Что происходит на судне – ему до лампочки.
Воспользовавшись бездействием увлечённого «разломами» начальника экспедиции, капитан и старпом захватили власть полностью в свои руки и с каким-то мстительным сладострастием всячески игнорировали любые наши просьбы или с презрительными усмешками отсылали к уединившемуся Котову. Вот и сегодня утром, уже в который раз, Мадам Вонг отправилась к старпому.
– Вы когда отдадите ключ от моей каюты? – гневно сверкая толстыми линзами своих очков, проговорила она. – По судну шатается пьяная матросня и то и дело нагло открывает дверь моей каюты, заводит глупые бессвязные разговоры и недвусмысленно намекает на интимную близость и, слава Богу, что пока свои ручищи не распускают, но, судя по всему, и это не за горами. Кроме того, я как начальник ихтиологического отряда требую убрать ящики, оставшиеся в ихтиологической лаборатории от прошлой экспедиции. Когда начнутся траловые работы, в лаборатории будет не развернуться.
Вдруг, к своему великому изумлению, она заметила в каюте у старпома уже порядком осоловевшего Казимира Семёновича, сидевшего за столом и поднимавшего «заздравную чашу». Только она заикнулась про ящики, как тот проговорил заплетающимся языком:
– Да зачем их в трюм опускать? Тащите их в нашу кладовку! Там наверняка пустое место имеется, и матросов нечего беспокоить, у нас своих хлопцев хватает. – И принялся, загибая пальцы на руке, перечислять «хлопцев» из научной группы.
Тут и говорить ничего не надо, как обрадовался старпом, услышав подобные речи от начальника экспедиции: нос его ещё больше покраснел, носорожьи глазки забегали, он приосанился и тут же перешёл в наступление.
– Казимир Семёнович, не мешало бы разгрузить ещё и технологическую лабораторию, – восторженно заявил он, – ваш технолог Константин Константинович мне с самого начала рейса говорит, что там тоже много барахла скопилось. Заодно и его определим в вашу кладовку.
– Кого «его»? Константина Константиновича? – спьяну не поняв желание старпома, удивился начальник экспедиции. – Надо над этим подумать.
– Да что вы такое говорите, Казимир Семёнович! Я имею в виду барахло, скопившееся в технологичке. Вам же лучше: всё вместе лежать будет. Насчёт ключа – ничего пока обещать не могу. Его ещё найти надо.
Мадам Вонг прибежала, разъярённая, в лабораторию, где я в это время, увлечённо болтая с Каролиной об искусстве, писал натюрморт с гирями от весов, и, не помня себя от возмущения, пнула ногой ящики.
– Разве таким должен быть начальник экспедиции?! Они же спелись со старпомом! Сидят в дымину пьяные и тосты произносят. Я им про ящики, а Казимир их предлагает в нашу кладовку отнести, да ещё и у Коко какое-то барахло забрать и туда же запихнуть. Представляете, до чего эти два алкаша дошли?! Я сейчас зашла в кладовку и ни малейшего пустого места не обнаружила.
Вскоре в лаборатории появился «благоухающий», с довольным и расслабленным лицом Котов.
– Сергей, – увидев меня, но не заметив увлечённо читающую очередную научную статью Ариадну Карловну, произнёс он заплетающимся языком, – ты чем сейчас занимаешься?
– Да вот решил натюрморт написать, а так больше ничем.
– Ну это несущественно. Он от тебя никуда не убежит. Пошли поищем место для ящиков, а то Мадам Вонг мне покоя не даст…
– Это что ещё за такая «Мадам Вонг»? – с настороженным изумлением на лице оторвалась от статьи начальница ихтиологического отряда, при этом линзы её очков сверкнули грозно, не предвещая ничего хорошего. Сидящая за соседним столом ихтиолог Каролина, не выдержав, прыснула в ладонь и, будто чем-то заинтересовавшись, уставилась в иллюминатор на синюю гладь океана.