Копья и пулеметы

И началось… В том же 1811 г. ноттингемские владельцы чулочных фабрик стали в массовом порядке получать откровенно угрожающие письма за подписью «король Лудд» (иногда – «генерал Лудд»). Интересно, что многие письма имели обратный адрес, символически многозначительный: «Шервудский лес» или «Шервудский замок» – это уже был неприкрытый намек на Робин Гуда, в ультимативной форме предлагалось отказаться от «широких» рам и повысить плату надомникам – иначе будет плохо.

Ни английская политическая полиция, несмотря на весь свой многовековой опыт, ни историки последующих времен так и не смогли выяснить, существовал ли в действительности такой человек, Нед Лудд. Вообще-то историки откопали паренька с таким именем, работавшего на ткацкой фабрике и во время бунта первым разбившего «широкую» раму. Вот только паренек этот был слабоумным и никак не подходил на роль вожака сильного, разветвленного подполья. А касательно такого и у полиции, и у историков сложилось стойкое убеждение, что за движением луддитов (как бунтовщики стали себя называть) несомненно стоял некий «руководящий центр» – выступления луддитов никак не походили на разрозненные эксцессы, ясно было, что луддитами кто-то умело руководит – очень уж быстро они стали реальной силой в промышленных графствах Ноттингемпшир, Йоркшир и Ланкашир, очень уж быстро, словно по невидимому и неслышимому сигналу тревоги собрались большие отряды бунтовщиков, причем дисциплинированных и часто хорошо вооруженных, отправлявшихся громить фабрики. Применялась поистине партизанская тактика: собравшись среди ночи и зачернив лица сажей, луддиты врывались на заранее намеченную фабрику, быстро ломали и сжигали станки и растворялись в ночи.

Кроме того, у луддитов была своя контрразведка, отлаженная и действовавшая вполне успешно: большинство стукачей, засылавшихся полицией к луддитам, разоблачались очень быстро. Как и провокаторы, чьей задачей было навести луддитов на фабрику-ловушку, где их уже ждал крупный отряд солдат. Так что сильная организация безусловно была, но никаких ее следов, не говоря уж об именах руководителей, ни полиции, ни историкам отыскать так и не удалось.

(Чуточку о версиях экзотических. Некоторые историки полагают, что свое название луддиты позаимствовали у древнего короля Лудда, который еще до появления на Туманном Альбионе римлян захватил тогдашний Лондон и переименовал его в Лудгейт. Однако это не более чем предположения, причем крайне сомнительные: король Лудд – персонаж насквозь легендарный, вроде французского «доброго короля Дагобера», известный лишь по преданиям. Никаких станков он крушить не мог – в доримские времена их просто не существовало, так что вряд ли луддиты воспользовались бы его именем.)

Интересно, что луддиты уверяли, что они не бунтовщики, а действуют строго в рамках закона. И ссылались при этом на хартию Карла Второго, которой тот уполномочил ткацкое предприятие «Фреймуорк ниттерс компани» тщательно осматривать всю готовую продукцию и все, что не соответствовало тогдашним стандартам, уничтожать – этакое ОТК семнадцатого века. На этом основании луддиты и утверждали, что продукция «широких» рам как раз и является «нестандартом», и они, уничтожая его и производящие его станки, лишь следуют предписаниям королевской хартии – как частенько с английскими законами случается, до сих пор не отмененной. Однако судьи с этим не согласились и такую трактовку хартии решительно отвергли…

И закрутили гайки так, что из-под них со скрипом поползла металлическая стружка – другими словами, применили жесткие наказания. В том же 1811 г. за порчу фабричного оборудования предусматривалась ссылка в каторжные работы в Австралию на срок до 14 лет (именно так поступили в марте 1811 г. с семью ноттингемскими луддитами). Однако парламенту и это показалось слишком мягким, и он особым указом ужесточил наказание до смертной казни. Палату общин этот указ проскочил, что называется, по маслу, а вот в палате лордов против него неожиданно выступил известный поэт и великолепный оратор лорд Байрон: «Осознаем ли мы свои обязанности по отношению к толпе? Ведь кто, как не толпа, гнет спину на наших полях, трудится в наших домах, служит в наших армии и флоте? Они дали нам возможность бросить вызов всему миру, однако, доведенные до отчаяния бедственным положением и пренебрежительным отношением к их нуждам, они же могут бросить вызов вам самим… я их видел – изможденных от постоянного недоедания и замкнувшихся в себе от беспросветного отчаяния, – когда их поставят перед судом за нарушение этого нового закона?»

Красноречие Байрона пропало даром – новый закон утвердила и палата лордов. Однако луддитов не пугала и виселица – налеты на фабрики продолжались. Чаще всего луддиты пользовались специально для этого изобретенным тяжелым кузнечным молотом. В отличие от членов хорошо законспирированного «центра» изобретатель истории известен – Энох Джеймс. В его честь луддиты прозвали этот молот «верзилой Энохом», а в такт взмахам скандировали:

Великий, смелый, гордыйВперед зовет нас Энох.И вздрагивают горыОт наших взмахов гневных.

Понемногу разворачивалась чуть ли не гражданская война с жертвами с обеих сторон. По подсчетам некоторых историков, против луддитов в 1811–1813 гг. было направлено больше войск, чем действовало тогда в Европе против Наполеона. Это дает хорошее представление о размахе луддитского движения. Привлекли и изрядное число так называемых «специальных констеблей». Набирались они из «благонамеренных граждан», в полиции не служили, но приносили особую присягу и в случае народных волнений привлекались в помощь полиции. На многих перекрестках больших дорог стояли не только солдаты, но и пушки – чтобы луддиты в разных графствах не могли общаться друг с другом. Шли самые настоящие бои. Многие хозяева баррикадировали свои фабрики, превращая их в сущие маленькие крепости, и оставляли там на ночь всех, кого могли: солдат, приказчиков, мастеров.

Некий мистер Бертон из города Мидлтон, защищая свои станки, собственноручно убил пять луддитов, за что их товарищи по борьбе сожгли его дом, а самого пытались убить, но покушение не удалось. Другой фабрикант, Хорофолл, с помощью бог весть каких связей раздобыв пушку армейского образца, поставил ее во дворе фабрики, пробив амбразуру в стене. Не помогло – Хорофолла вскоре убили…

Уильям Аркрайт, узнав, что и на его фабрику готовится нападение, приготовился защищаться не на шутку: во дворе расположилось подразделение солдат регулярной армии, на лестницах и в переходах разбросали шипы-колючки, такие, как в прошлых войнах использовались против конницы и пехоты врага, а на крыше в лучших традициях Средневековья поместили опрокидывающийся чан с кипящей смолой.

Луддиты нагрянули отрядом примерно в 150 человек. У них тоже нашлись мушкеты, и сначала около 20 минут между ними и защитниками фабрики шла ожесточенная ружейная перестрелка. Потом луддиты, разбив ворота топорами и «верзилами Эноха», ворвались во двор, но были встречены плотным огнем и отступили, потеряв немало товарищей убитыми и ранеными. Говорили потом, что Аркрайт подошел к двум смертельно раненным луддитам и обещал им еды и врачей, если они назовут имена своих вожаков. Те отказались и вскоре умерли. Вероятнее всего, это все же красивая легенда, из тех, что призваны воодушевлять мятежников. Между прочим, один из солдат отказался стрелять в нападавших, за что был приговорен к 300 ударам девятихвосткой (Аркрайт по каким-то своим причинам добился отмены наказания).

Часто случалось, что параллельно с выступлениями луддитов бунтовали и горожане, но уже по своим причинам – против дороговизны продуктов. Не всегда это приносило успех, но в некоторых городах торговцы были вынуждены снизить цены на хлеб и картофель – основную пищу бедняков.

В январе 1816 г. произошло событие, опять-таки не имевшее никакого отношения к луддитам, но показавшее отношение бедноты к власти, даже к высшей: когда принц-регент, будущий Георг Четвертый, ехал на открытие сессии парламента, его экипаж окружила и долго не давала проехать толпа лондонцев из городских низов, перебивших камнями все стекла в его карете. Случай в истории Англии уникальный.

В марте того же года сторонники парламентской реформы совместно с сохранившимися «гемпденскими клубами» и полулегальными рабочими организациями Манчестера решили провести марш протеста на Лондон, чтобы устроить грандиозный митинг против временной приостановки закона Хабеас корпус и других репрессивных действий правительства.

К сожалению, марш провалился. По Манчестеру ходили слухи, что в нем будут участвовать 100 000 человек, причем поголовно вооруженных. Однако когда дошло до дела, в путь отправились всего тысяча человек, все невооруженные. Они не смогли дойти не только до Лондона, но даже до близлежащего к столице Дерби: на них напали вооруженные солдаты регулярных войск и молодчики из так называемого «добровольческого полка», состоявшего из сыновей зажиточных фермеров и горожан из «среднего класса», и очень быстро рассеяли. До Лондона сумел как-то добраться один-единственный, видимо, особо упрямый человек по имени Абель Кудвелл и вручил-таки в парламенте петицию, которую, как кто-то, должно быть, уже догадался, постигла унылая судьба всех предшествующих петиций. Остальные либо разошлись по домам, либо были арестованы – кто за мнимое «бродяжничество», кто вообще без предъявления каких-либо обвинений. Правда, через некоторое время их всех выпустили на свободу – судьи, как ни ломали голову, не смогли придумать, какую статью можно пришить людям, которые всего-навсего мирно шагали по дороге.

А летом 1817 г. властям удалась хорошо спланированная провокация. В графстве Дербишир действовал тайный полицейский агент Оливер. Выдавая себя то за члена «гэмпденского клуба», то за активиста всяких «мятежных обществ», он сумел-таки втереться в доверие к местным радикалам (в том числе и действовавшим в подполье остаткам наиболее непримиримого крыла ЛКО). И сумел их убедить, что вскоре состоится массовое вооруженное восстание.

Около 400 человек, вооружившись чем попало, отправились к Ноттингему, где, по заверениям Оливера, уже собралась многочисленная повстанческая армия, вот-вот готовая двинуться на Лондон, чтобы свергнуть правительство и провозгласить «народное государство», где будет полная социальная справедливость и всеобщее избирательное право.

Как часто поступают подобные шпики-провокаторы, сам Оливер под каким-то благовидным предлогом уклонился от «марша на соединение с революционной армией», и поход возглавил некий Джозеф Брандрет (на минуточку, чулочник-надомник). Однако вместо «революционной армии» шествие встретил драгунский полк в полном составе. Сообразив, что они угодили в ловушку, участники марша стали разбегаться, бросая оружие, но куда им было тягаться в проворстве с лошадьми? Арестовали многих. Власти возликовали: налицо был самый настоящий вооруженный мятеж против короля. Марш был? Был. Оружие было? Было. Троих вожаков – Брандрета, шахтера Лудлэма и каменщика, участника войн с Наполеоном, приговорили к смертной казни за государственную измену по всем правилам: повешение не до смерти, потрошение заживо, четвертование. Одиннадцати присудили пожизненное изгнание из страны, троим – изгнание на 14 лет, шестерым – длительные сроки тюремного заключения. Однако на дворе стоял уже 1817 г., и даже правительство посчитало такой способ казни «слишком варварским» (похоже, последними, кто ему подвергся в 1807-м, и в самом деле были полковник Деспарди с товарищами). Поэтому над троицей смертников «смилостивились»: их повесили в кандалах, а через час сняли трупы с виселиц и публично обезглавили. Приговоры всем остальным оставили без изменений.

Что до луддитов, то они еще несколько лет продолжали «бунт против машин», но потом организованное движение пошло на убыль, а там и вовсе прекратилось. Причины опять-таки неизвестны – столь строгую конспирацию соблюдали луддиты. Полное впечатление, что «руководящий центр» осознал полную бесперспективность своей деятельности и самораспустился, отдав соответствующие директивы «на места». Как я уже говорил, имена вожаков (а они, несомненно, были, руководили и координировали!) так навсегда и останутся тайной. Хорошо известно лишь, что многие луддиты закончили жизнь на виселице или австралийской каторге.

Однако и позже, на протяжении 20-х г. продолжались уже никем не организованные, эпизодические налеты на фабрики. Интересный пример: однажды толпа ланкаширских ткачей, вооружившись уже не молотами, а пиками и дубинками, отправилась громить местную фабрику. На пути их встретил отряд армейских кавалеристов с обнаженными клинками, и командир предупредил: если бунтари немедленно не разойдутся, последствия будут самыми серьезными. Проще говоря, рубить примутся направо и налево. Тогда из толпы протолкался вперед пожилой ткач и сказал:

– А что же нам делать? Мы пухнем с голода. Что ж нам теперь – подыхать?

Финал оказался неожиданным: кавалеристы вынули из ранцев свои дневные пайки и побросали их ткачам. Видя такое настроение своих людей и не особенно теперь на них полагаясь, командир увел отряд. Ткачи, подзакусив, после долгих препирательств все же двинулись к фабрике и задуманное осуществили…

Все эти годы вся английская пресса обо всех этих событиях не писала ни строчки, так что тому, кто в Англии не бывал лично и судил о ней только по газетам, могло показаться, что в Великой Британии царит тишь, гладь и божья благодать.

От прессы не отставала и высокая литература, старательно соблюдавшая тот же «заговор молчания». В романе Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» есть примечательная сцена, смысл которой не понять, не зная английской истории.

Роман написан легко, весело, в откровенно юмористическом ключе. Тем, кто его не читал или крепенько подзабыл, напомню сюжет. Мистер Пиквик, глава лондонского клуба своего имени, и трое членов клуба отправляются в путешествие по провинциальной Англии, чтобы, как они решают на общем собрании, «препровождать время от времени в Пиквикский клуб в Лондоне достоверные отчеты о своих путешествиях, изысканиях, наблюдениях над людьми и нравами и обо всех своих приключениях, совокупно со всеми рассказами и записями, повод к коим могут дать картины местной жизни или пробужденные ими мысли». Проще говоря, получше узнать свою страну, чем прежде почтенные члены клуба как-то не занимались, варясь в собственном соку в столице.

Пережитые ими приключения в большинстве своем откровенно забавные и веселят читателя не на шутку. Но среди них есть одно трагикомическое. Когда путешественники попадают в маленький захолустный городок, один из спутников Пиквика, человек молодой и чуточку повеса по характеру, принимается ухаживать за местной красоткой, оттеснив ее прежнего кавалера. Кокетливая дамочка неизвестно с какого перепугу решает, что соперники собираются из-за нее драться на дуэли (чего у обоих и в мыслях не было). В крайне расстроенных чувствах она бросается к местному судье по фамилии Напкинс и зачисляет в число дуэлянтов и их секундантов всю компанию приезжих, включая добрейшего мистера Пиквика.

Судью охватывает прямо-таки паника. Вызывает помощников, сообщает, что в их мирный городок прибыла шайка опасных смутьянов, велит собрать всех «специальных констеблей», смутьянов арестовать, а если состоятся массовые беспорядки, прочесть перед толпой «Закон о мятеже». Следует примечание видного литературоведа 50-х гг. XX в. Евгения Ланна. Суть его сводится к тому, что «Закон о мятеже» безнадежно устарел, а судья непроходимо глуп.

Никто не спорит, Ланн литературоведом был видным, но вот английскую историю явно знал плоховато. Время действия романа предельно точно указано самим Диккенсом: 1827 г. Тот самый год, когда в разных уголках Англии еще продолжались нападения луддитов на фабрики, митинги и демонстрации городских низов. Так что судья нисколько не глуп – просто-напросто сработал принцип «У страха глаза велики». Судья попросту решил, что и до его захолустья нежданно-негаданно докатились вот уже столько лет сотрясающие Англию бунты, и на всякий случай перестраховался. А «Закон о мятеже» ничуть не устарел и в те времена применялся не раз.

Диккенс был писателем талантливым, но весьма благоразумным. Из его романа невозможно понять, какой кипящий котел представляла тогда собой Англия. В его описании все выглядит чинно, благопристойно и абсолютно мирно – забавные приключения, комические персонажи, сонное царство…

Итак, к концу 20-х гг. деятельность луддитов прекратилась. Но не прекратились беспорядки – они просто-напросто переместились в деревню.

2. Тихая английская деревня

Таковой она была разве что в изображении Чарльза Диккенса и других «благонамеренных романистов», избегавших всяких упоминаний о реальном положении дел. А между тем повсюду заполыхали пожарища…

Как уже говорилось, в Англии с определенного времени не стало крестьян – то есть мелких собственников, владевших земельными участками, принадлежавшими им на правах частной собственности. В 1770–1830 гг. английские крестьяне лишились примерно 6 млн акров общинной земли (акр = полгектара), а заодно и права на общинные выпасы. Теперь система выглядела так:

На самом верху – крупные землевладельцы-лендлорды.

Пониже – землевладельцы «рангом» поменьше – сквайры, мелкопоместные дворяне, приходские священники.

Далее – зажиточные фермеры, частью державшие земли в собственности или в долгосрочной аренде у всех вышеперечисленных категорий.

И наконец, в самом низу социальной пирамиды – безземельные сельскохозяйственные рабочие, для которых лучше всего подходит русское слово «батраки», гнущие спину на фермеров. Ну а лендлорды вдобавок отводили огромные леса под охотничьи заповедники, где посторонние не имели права охотиться. Поскольку частная собственность священна, для защиты своих лесов владельцы совершенно законно применяли довольно зверские методы – не только ставили во множестве капканы, но использовали и ружья-самопалы. Да вдобавок минировали лесные тропинки. Да, именно так – устанавливали пороховые ловушки, способные если не убить, то серьезно покалечить. К тому же законы за браконьерство были драконовскими: 14-летнего мальчика за кражу овцы могли приговорить к виселице, а за зайца или фазана ссылали на австралийскую каторгу.

Отошли в прошлое не такие уж давние патриархальные времена, когда батрака нанимали на год (а если отношения меж хозяином к работником складывались хорошие, этот срок обычно продлевали, и не один раз. Тогдашний батрак становился как бы членом семьи: он ел за хозяйским столом то же, что и хозяева (единственное «ущемление» обычно заключаясь в том, что хозяин угощался пивом высшего качества, а батрак – тем, что было похуже).

Теперь фермеру было невыгодно кормить батрака круглый год, да еще с собственного стола. Батраков стали нанимать на месяц, на неделю, а то и на день. Оплата труда снизилась до прожиточного минимума, а частенько опускалась еще ниже. Все это проделывалось совершенно законно: еще в 1795 г. фермеры пробили так называемый Спинхэмлэндский акт: теперь батраки, зарабатывавшие слишком мало, получали хлебный «паек» от приходских властей, и сколько бы они ни трудились, стали «приходскими попрошайками». Причем и этот скудный паек достался не каждому: любой, кто имел пусть мизерные, но сбережения или владел пусть скудной, но «собственностью», права на приходский хлеб лишался.

И вдобавок батраков постигла та же беда, что городских ремесленников: в деревне тоже появились машины. Не паровые, правда, «двигателем» служили лошади. Прежде самым доходным временем для батраков были несколько осенних недель, когда шел обмолот. Работа была срочная (чтобы успеть до сезона дождей), молотили по старинке, цепами, и оплачивалось это очень неплохо. Однако к 1830 г. у фермеров повсюду появилось новомодное изобретение – молотильные машины, приводившиеся в движение лошадьми. Как и у ткачей, ручной труд мгновенно стал невыгодным и ненужным.

И началось… Появились уже «деревенские» луддиты. 28 августа 1830 г. в графстве Кент, издавна известном бунтарскими нравами, толпа батраков на одной из ферм разбила молотильную машину, а на следующий день – вторую, на соседней ферме. Это очень быстро распространилось по всему Кенту, причем бунтующие не только ломали машины – повсюду горели риги и амбары с сеном и зерном. Естественно, в нескольких местах появились солдаты и «специальные констебли» в немалом количестве, но, как ни странно, обвинений никому не предъявляли и арестов не производили. Возможно, из-за того, что перепуганные фермеры собрали свой «съезд» и решили отказаться от молотильных машин – правда, не все.

Один из таких несговорчивых в выражениях не стеснялся и самонадеянно полагал, что «это быдло не читает газет, а потому 3 января 1831 г. поместил в «Таймс» заметку, где, в частности, писал: «Я был бы только рад, если бы среди них (батраков. – А.Б.) разразилась чума. Тогда бы я, по крайней мере, мог пустить их на удобрение».

Что было с его стороны очень неосмотрительно. Оказалось, «быдло» газеты все же читает, в том числе и респектабельную «Таймс». Уже на следующую ночь все амбары и риги сгорели дотла. Поджоги и разрушение молотилок перекинулись из Кента на соседние графства. Как в случае с городскими луддитами, власти довольно быстро пришли к выводу, что имеют дело не с самодеятельными вспышками, а с некоей организацией (имена ее вожаков, как и в случае с луддитами, большей частью остались неизвестными ни полиции, ни историкам). «Таймс», называя вещи своими именами, писала о наличии в стране «организованной системы поджигателей и разрушителей машин». Мировые судьи стали арестовывать застигнутых на месте преступления. В ответ запылали их собственные риги и амбары – судьи тоже практически поголовно были землевладельцами.

Первое время батраки ограничивались (если не считать ночных поджогов и разрушения машин) вполне мирными демонстрациями. Обычно толпа человек в сто, вооруженных дубинками, обступала дома зажиточных фермеров, кто-то один выходил вперед, рассказывал о бедственном положении, в котором они по вине фермеров очутились, и требовал денег. Получив фунт или два на человека, толпа расходилась.

Нужно отметить, что в отношении самих фермеров никогда не применялось ни физического насилия, но даже угроз как таковых. В отличие от «городских» луддитов, где в столкновениях с солдатами и фабрикантами не раз бывали жертвы с обеих сторон, и раненые, и убитые, «деревенские» ни малейшего насилия не допускали.

Потом требования батраков изменились, можно сказать, перешли на другой уровень. Теперь они не требовали разовых подачек – хотели заменить «приходские пайки» справедливой оплатой за свой труд (по их мнению, таковой были бы два шиллинга и шесть пенсов в день). Кое-где они добивались успеха, заключали с фермерами соответствующие соглашения. Если землевладелец от переговоров отказывался, ему приходили письма за подписью «Свинг», или «капитан Свинг», где в откровенно угрожающей форме напоминалось, что амбары вспыхивают очень легко, и к каждому солдат не приставишь.

Историки сходятся на том, что «капитана Свинга» никогда не существовало в реальности, что это был некий символический псевдоним. Писем этих в английских архивах сохранилось немало. Иные были написаны людьми, едва-едва владеющими грамотой, – сущие каракули, другие выдавали в их авторах людей, явно получивших некоторое образование. Судите сами.

«Джентльмены! Вот что вас ожидает, если вы не уберете свои машины и не повысите зарплату беднякам до двух шиллингов шести пенсов в день семейным и до двух шиллингов холостым, – мы сожжем ваши амбары и вас вместе с ними. Это наше последнее слово».

«Не забывайте, как в Кенте огню было предано все, что отказалось подчиниться. Такая же участь ждет и вас, так как мы полны решимости заставить вас обеспечивать бедных по-настоящему, а не так, как это делалось до сих пор. Уберите свои молотильные машины, иначе огонь сожрет вас без промедления. Нас пять тысяч человек, и мы не остановимся ни перед чем».

Согласитесь, полуграмотные люди так гладко не пишут…

В конце концов сложилась интересная ситуация. Действовавшие от имени «капитана Свинга» стали реальной силой в южных графствах Англии. Настолько, что сельские дворяне и фермеры запаниковали всерьез и стали давить на местные магистраты – в пользу бунтовщиков. Магистраты южных графств почти повсеместно готовы были признать справедливость требований батраков и узаконить требуемую ими минимальную оплату труда.

Однако вмешались высшие власти. По графствам было разослано циркулярное письмо министра внутренних дел лорда Мельбурна (того самого, чьё имя сейчас носит один из самых крупных городов Австралии). Иначе как тупым самодовольством его содержание не назовешь: «И здравый смысл, и весь опыт прошлого наглядно подтверждают, что политика уступок столь неразумным по сути и столь недопустимым по форме требованиям может привести, причем в самое ближайшее время, к весьма трагическим последствиям». Говоря проще, быдло должно знать свое место.