Тени в темных углах. 3ачарованное озеро

Аккуратным рядочком стояли тугие капустные кочаны, не доросшие еще до должного размера. Такими же солдатскими шеренгами зеленели кусты земляного хруста, давно в свой срок прополотые и окученные, так что оставалось через месяц выкопать. Вольготно протянулись огуречные плети, и Тарик заглянул в несколько желтых цветков. Там все обстояло, как надлежит: в одних чашечках появились желтые столбики, из которых вскоре получится огуречная завязь, другие оставались пустыми, и хорошо, что их было гораздо меньше. Ну что ж, пусть себе отцветают, с ними никогда не возятся…

Подсолнухи, как им и полагалось, повернули к утреннему солнышку широкие головки, окаймленные желтыми листьями. Полдюжины тыкв приготовились дорасти до приличной величины – значит, будет немало семечек (в отличие от старшего брата, саму тыквенную мякоть Тарик не особенно любил, так что в детстве главным наказанием для него служил не папанин ремень, а большая миска тыквенной каши, которую надлежало съесть до последней ложки). Вот только ореховый куст сиротливо возвышался один-единственный, но тут уж ничего не поделаешь: не приживаются каждый год черенки, хоть ты тресни. Может, и есть какие-то подручные заклинания, допускаемые Создателем, но их держат в тайне и огородники, и землеробы – а ведь должны быть, известно же, что святой Ниато благословил почти не плодоносившую яблоню, и с тех пор у нее цветки ломились. С другой стороны, это был святой, а какая у нас, грешных, святость…

Тарик прошел к колодцу, аккуратному бревенчатому срубу, прикрытому четырехскатной крышей на высоких столбиках, снял тяжелую крышку из толстых досок. Многим не по душе черпать воду, но он это занятие любил. Привычно раскрутил гнутую железную кружку, так что она слилась в сверкающий круг, ведро на цепи улетело вниз и звонко шлепнулось в воду, так что деревянный вал, схваченный железными обручами, ненужно прокрутился, намотав пару-тройку лишних витков цепи. Угадав момент, когда полнехонькое ведро потонуло (а что же не угадать, когда цепь натянулась, колыхая звеньями), Тарик стал крутить ручку. Вот тут уж приходилось потрудиться – но наконец над срубом поднялось ведро, стекавшее струйками. Ага, и Нури появилась – нескладная, в темном огородном платьице, босиком… оно и понятно: в это время года кабальница и необутой походит.

– Опаздываешь, – сказал Тарик скорее весело, чем укоризненно.

– Уж простите, молодой хозяин, я что-то немножко заспалась… – серьезно ответила Нури и как обычно приняла пришибленный вид, хотя Тарик никогда не обращался с ней строго (впрочем, и дружески тоже – не оттого что она кабальница, а из-за этой ее нескладности).

– Ладно, прощаю, – сказал Тарик для порядка. – Начали…

И пошла работа: Нури таскала воду двумя полуведерками (маловата еще, чтобы нагружать ее тяжелой ношей), а пока она ходила туда и обратно, Тарик успевал вытянуть очередное ведро. Так что работа спорилась. Она отняла время, но все же не такое уж долгое, и с каждым ведром дело близилось к концу. Другой огородной работы на сегодня не было, так что утро удалось как нельзя лучше. Когда крутишь ворот, голова ничем не занята, и Тарик успел как следует обдумать оба намеченных на сегодня дела, а над третьим размышлять не стал – неизвестно еще, понадобится ли оно вообще…

Он нарочно встал лицом к бабкиному дому – но все это время тот оставался как бы нежилым. Приготовь бабка еду на «огневике» – над трубой обязательно дрожал бы раскаленный воздух, как над костром, но ничего подобного Тарик не заметил. Может, они, такие, вообще не едят и не пьют? Кто бы растолковал… Тьфу ты! А ведь есть надежный способ кое-что узнать! Прямо сейчас его в ход пускать не стоит, а вот вечером, в отсутствие других дел, нужно попробовать.

Его мысли разогнал голосок Нури:

– Молодой хозяин, воды больше не нужно, и вторая бочка полнехонькая до самых краев…

Тарик взял стоявшее на широком краю сруба полное ведро, налил оба полведерка и распорядился:

– Отнесешь в дом, там вроде чистая кухонная бадейка наполовину пустая. Ну, и все, больше сегодня на огороде у нас дел нет. Кролов накормишь, но это уже без меня, что тебя учить… Травы нарвала?

– Конечно, молодой хозяин, только порезать немножко осталось. И дробленка готова, хозяйка показала баклажку…

Однако она не ушла, как следовало бы, а осталась стоять, не взявши полуведерок, и посматривала на Тарика как-то непонятно, чего в подобной их работе прежде не случалось. Чтобы не затягивать, он спросил напрямую:

– Сказать что-то хочешь? У тебя такой вид…

Кабальница быстренько осмотрелась вокруг, словно опасалась, что кто-то может их подслушать при полном безлюдье, потупилась – и наконец решилась. Сказала, глядя мимо Тарика:

– Молодой хозяин, хотите, я буду у вас сосунком? Я еще не умею, да дело, говорят, нехитрое. Вы мне подскажете, ежели что, а я уж постараюсь… и плевать не буду. Когда только захотите…

Вот уж нежданное предложение, как черепица с крыши на голову упала! Тарик даже не нашелся сразу, что сказать. Нури продолжала увереннее, правда, все так же чуток отвернувшись:

– Вы ж уже в тех годочках, молодой хозяин, когда душа требовает. И я так очень даже запросто… Никто ничегошеньки не узнает: ни старшие хозяева, ни еще кто… И ничего такого особенного мне от вас не надо, разве вот только…

– Что – только? – спросил Тарик все еще чуточку ошеломленно, без всякого делового интереса.

– Да подарите мне тогда шустак-другой, вот и будет ладненько… – Нури открыто посмотрела ему в глаза. – Меня ж от этого, наши девахи наставляют, не убудет, а вам будет приятственно. Ни одна еще от этого не затяжелела… Завтра ярмарка будет, и хозяйка, дай ей Создатель здоровья, меня отпустила и даже шустак пожаловала. У меня еще немного прикоплено медяшек, но там же столько будет всякого, глаза разбегутся… Вот бы сейчас прямо и пошли в сараюшку. Старший хозяин в лавку ушел, хозяйка стиркой занята, а вам нынче ученую премудрость постигать не надо, у вас вольные денечки… Пойдемте? Я правда плевать не буду, все до капелюшечки сглотаю…

– Нет уж, – сказал Тарик, нисколечко не раздумывая. – Ступай неси воду, а задумку эту выбрось из головы. Пару шустаков я тебе ради ярмарки и так подарю.

– А может, все ж таки…

– Шагай, кому говорю! – прикрикнул Тарик уже с надлежащей строгостью в голосе.

Подействовало. Подхватив полуведерки, Нури пошла к бочкам, а Тарик задумчиво смотрел ей вслед, немножко копаясь в себе…

Положа руку на сердце, порывшись в глубинах души, наедине с собой можно признаться: при других раскладах он, очень может оказаться, и отозвался бы на такое предложение, не раздумывая сходил бы в сараюшку. Это с девчонками моложе двенадцати годочков вытворять этакое, пусть даже не жульканье, крайне предосудительно – пару дюжин розог вмиг отхватишь, а при особенном невезении можно и загреметь в Воспиталку. Но в том случае исключительно, когда речь идет о вольных горожанках. Кабальницы – совсем другое. Вообще-то, и их жулькать, не достигших четырнадцати годочков, считается немного предосудительно – но это чистая негласка и не более того, писаных регламентов наподобие тех, что защищают горожаночек, тут нет. То, что предлагала только что Нури, ни под какие негласки не подпадает, кабальница – полная собственность хозяина. И ограничься бы Хорек только этим, Тарик не смотрел бы на него так презрительно. В конце концов, есть в их классе в Школариуме двое зухов, любящих при случае похвастать, что недавно сделали сосунками родительских кабальниц – вовсе даже не принуждая, обе, годочки Нури, охотно согласились за невеликую медную денежку и подарочки вроде дешевых лент в волосы и браслетиков-колечек. Никто в классе не сомневается, что парнишки не врут, а говорят правду: кабальницы есть кабальницы, знают свое незавидное местечко на грешной земле. К тому же, как только что сказала Нури, их от этого не убудет…

Вот только те две кабальницы, судя по рассказам одноклассников, весьма даже симпотные. А Нури сущая уродинка, вся какая-то кособокая, ноги кривенькие, на личико страшноватая. Тарику только сейчас пришло в голову: а что, если родители нарочно такую уродинку и купили, чтобы сыновьям, когда подрастут, лишние глупости в головы не лезли? Очередная взрослая хитрость из тех, которые не сразу понимаешь и усматриваешь…

Не хватало еще забивать голову этим! Есть заботы и поважнее.

Так что Тарик аккуратно закрыл колодец крышкой и пошел в дом. Там первым делом достал одну из квадратных пустых коробок из-под глухой укупорки[3] (брат привез с позапрошлой войны вражеские трофеи, не попадавшие под обычную негласку на этот счет) и высыпал на застеленную постель звенящую кучку серебряных денаров – половина новеньких с королем Ромериком, половина постарее, чуть стершиеся и поцарапанные. И отобрал из тех, что уже немало покружили по рукам, двадцать кругляшей, как и говорил Чампи. Подумал, что книготорговцу будет все равно – монеты не настолько стертые, чтобы их не принимали. Одним махом лишался почти половины накоплений, так что пусть уж остаются новенькие…

В обычное время отправился бы в город лишь в рубахе с пояском, что было вполне политесно по летней поре. Однако сейчас оба места, куда он направлялся, требовали некоторой солидности, и Тарик накинул легкий кафтанчик из канауса[4], фиолетовый к тому же, а это извечный цвет учености, Тарик надеялся, делавший его чуточку взрослее. В один карман ссыпал предназначенные для книжной лавки монеты, а в другой еще несколько, вспомнив рассказы Балле. Надел фиолетовый же берет, полюбовался на себя в зеркальце и остался доволен: в самом деле, солидности прибавилось…

Вышел за калитку, прошел мимо двух домов – бабкино подворье пустехонько, а в другом огороде хлопочут два Недоросля, сыновья дядюшки Ертея, – свернул на улицу Серебряного Волка.

И вскоре, прошагав мимо десятка домов, наткнулся на маленькую, но досадную неприятность.

Дядюшка Алтуфер опять спустил с цепи своего дворового пса – здоровенного, черного с рыжиной, – и тот лежал у калитки, взирая на улицу: ждал подходящую жертву. Многие дворовые собаки невозбранно разгуливали по улице, и к этому привыкли с незапамятных времен. Но этот кобель был дурной: обожал облаять кого-то, особенно слабодушного Недоросля, делая вид, что вот-вот цапнет, придавал себе самый грозный вид, притворялся, что нападает, – а потом, потешив свою песью душеньку (впрочем, откуда у неразумных тварей душа?), снова заваливался под калитку. Хорошо еще, никого ни разу не укусил (на это склочный дядюшка Алтуфер и упирал, когда ему высказывали претензию, – иначе пса давно пришибли бы втихомолку)…

Завидев Тарика, пес оживился, вскочил, зло гавкнул пару раз, низко опуская лобастую башку, но тут же увял. Еще бы – неделю назад, когда взялся пугать трех Недорослей, получил от Тарика палкой по хребтине, а память у собак отменная. Быстренько сообразил, что связываться не стоит. Тарик прошел мимо, нарочно замедлив шаг, ни разу не оглянувшись, но на душе, пока не отошел подальше, было не то чтобы неспокойно, однако ж неприятно: хоть никогда раньше подобного за псиной не водилось, запросто мог налететь сзади и порвать новые выходные штаны – характер у него, говорили Недоросли, к старости совсем испортился, как и у людей случается…

Обошлось. А вот дальше…

Еще издали он увидел над крышами клятый цветок баралейника, кружево черного сияния. Вроде бы и не скажешь про черный цвет, что он сверкает, но этот именно что сверкал, как только что отчеканенная монета… Тарик на миг сбился с шага, но после недолгого ошеломления двинулся дальше. И очень быстро стал догадываться, где этот символ черного чародейства обосновался…

Так оно и оказалось. Церковь святого Берамо, покровителя столицы, в первый миг показалась чужой и незнакомой. С тех самых пор, как Тарик себя помнил, над высоким куполом на золоченом штыре высотой в человеческий рост красовался золоченый же символ Создателя, большой, видимый издалека. Сейчас его не стало, от штыря не осталось и обломочка – по верхушке купола словно огромным молотом ударили, и темно-коричневая черепица то ли провалилась внутрь, на чердак, то ли… Ага, у водосточного желоба, охватывавшего круглую крышу, задержалось несколько целых черепиц, продолговатых, овальных, но гораздо больше было кусков. И внизу, у восточной стены, там и сям валяются и целые черепицы (хорошо ее делали старые мастера, если выдержала падение с такой высоты и не разбилась), и куски. Молния, конечно. Вчерашняя гроза. Молния ударила прямехонько в символ, снесла верхушку купола. Каждый дом давным-давно обустроен ловцом небесного огня[5] – кроме церквей. Церковь так и не приняла эту придуманную лет тридцать назад новоделку: считается, что все небесные стихии буйствуют по воле Создателя, и он не станет посылать беды на дом, где ему воздают почести.

Однако цветок баралейника… Уж не свидетельствует ли он, что порой буйную небесную стихию посылает и кто другой? В деревнях Тарик слыхивал о черных колдунах и ведьмах, как раз и насылающих градобития, бури, ливни… но вот о грозах по воле злых чародеев не слыхал. И Стайвен Канг ничегошеньки об этом не писал, а уж он-то великий знаток колдовства, это даже ехидный на язык студиозус Балле признает…

Тарик стоял в полной растерянности, совершенно не представляя, что ему делать. Отыскать отца Михалика и рассказать о сегодняшней ночной гостье, о цветке баралейника, который видит не только он, но и рыбарь, объяснивший, что это означает? И о погубленных голубях. Отец Михалик и сам, конечно, про них знает, как и вся улица, но ничегошеньки не знает про цветок баралейника, там появившийся…

Сноски