- -
- 100%
- +
– Говори, Иван Опанасович, коли начал, – ответствовал Пахотнюк.
– Благодарю, – кивнул Щербатов, председатель комитета по культуре. – Земля наша богата истинными бриллиантами учёности и даже кое-где образованности. Многое произошло в культурной жизни города за истекший период. Взять, хоть, к примеру, науку. Уважаемый наш местный гений, господин Фомин, издал в этом году ряд трактатов, поражающих глубиной реформизма и приоткрывающих новую сторону известных всем истин. Так, в одном из них господин Фомин при помощи только циркуля и линейки убедительно и неопровержимо доказал, что великие русские писатели Чехов и Пушкин – одно и то же лицо. Советую всем ознакомиться. Вещь душераздирающая. Реставраторы тоже порадовали. Извлекли из запасников краеведческого музея то, что раньше считалось бюстом Владимира Ильича Ленина. Поскребли, почистили, обнаружили крылья и, пардон, рожки. Так что выяснилось, что это скульптура в полный рост, и выставляется она теперь под её исконным именем – «Люцифер». Если, опять же, говорить о скульптуре, то друг нашего города, известнейший в своём роде художник Роман Чешуян, подарил нам три новых изваяния, установленных недавно в городском парке. Есть, конечно, и то, что нас не может не огорчать. На прошедшем в мае месяце конкурсе художественной самодеятельности юная певица из нашего города, Юлия Синяк, замечательно исполнила песню «Осоловели рощи», и по праву должна была занять как минимум первое место, но в финале перепутала слова и от волнения свалилась в оркестровую яму. Я хотел бы пожелать Юлии скорейшего выздоровления и предложить тост за расширение культурных горизонтов нашего уезда.
Ответом на речь послужили жиденькие аплодисменты, бульки и хруст огурцов.
К правому уху главы наклонилась его супруга, Серафима Сигизмундовна, дородная морщинистая дама в розовом платье с рюшами.
– А ты слыхал, почему Егубиной-то на банкете нет? Говорят, у неё после гриппа осложнение на жопу. Она теперь может только на животе лежать, и то с трудом.
Пахотнюк поморщился и принялся грызть куриную ножку.
С левой стороны от Пахотнюка, возле огромной миски с «Оливье», поднялся бледный Егубин с рюмкой водки в руке.
– Раз уж про культуру-с сказали, то и я-с со своей стороны должен заметить, что не культурой единой мы тут процветаем-с. В первую очередь хочу заметить, что бюджетные средства целиком и полностью освоены-с. Практически готов к сдаче многоквартирный комфортабельный дом «Надежда»…
– Постой, Фрол Гвидоныч, – встрепенулся Пахотнюк. – Что такое «практически»? Ты ж говорил – готов?
– Да ерунда-с, – ответил Егубин. – Трещинку дал. Плёвое дело-с, только замажем, да и сдадим. Дом оборудован подъёмным устройством типа «лифт», горячим водоснабжением, а к концу года, даст Бог, и газ подведём, и даже, может быть, канализацию.
– Откуда же трещина? – не унимался Пахотнюк. – Опять с раствором чего наэкономили?
– Никак нет-с, грунт поплыл. Место-то дрянь, песочек всё больше, вот и повело. Да не волнуйтесь, Егор Тимофеевич, всё уладим-с. Ещё из хорошего – закончен первый этап строительства железнодорожного вокзала. Старое здание снесено, площадка расчищена, ждём финансирования.
– «Надежду» сдашь, там посмотрим, – проворчал Пахотнюк. – Ну, давай свой тост, а то уж заждались все.
– За то, чтобы всё у нас росло, вставало и высилось, – произнес Егубин. – За строительство.
– Ну, пусть его, – Егор Тимофеевич опрокинул очередную рюмку.
– А у Глухарёвой в левой серьге бриллиант фальшивый, – зашептала Серафима Сигизмундовна. – У неё на днях камень из оправы выскочил и прямо в отхожее место, да и сгинул. А на новый денег-то нет, вот и вставила стекляшку.
Егор Тимофеевич покосился на супругу и вспомнил, что в молодости она была изящной, наивной и пахла розой. Потянул носом – кислятина, да и только.
Встал в дальнем левом конце стола ещё один человек – толстый, усатый, розовощёкий – начальник полицейского управления подполковник Твердищев. По усам его и нижней губе тёк не то жир, не то слюна.
– Разрешите отрапортовать состояние правопорядка, – с деланной чеканностью сказал он. – Показатели неуклонно растут – количество правонарушений превысило прошлогоднее в полтора раза. И борьба наша с ними усиливается соответственно. Многие преступления раскрываются по горячим следам. В прошлую среду, к примеру, поступил к нам сигнальчик, что в доме номер 5 по улице Некрасова якобы что-то воняет. Выехали, понюхали, выбили дверь. Как полагается, два трупа – муж и жена. Оба застрелены в голову, все ценные вещи пропали. Сразу сообразили – бытовуха. Муж жену убил, застрелился сам, а золотишко и пистолет спрятал. Раскрыли за считанные минуты. Или вот хулиганов поймали, которые в парке разрушили четыре скульптуры работы некоего Чешуяна. Это, я вам скажу, целая банда. Они у скульптуры «Под зонтом» голыми руками, без помощи специальной техники, сняли зонт. Вы представляете, что такое каменный зонт? Он добрую тонну весит. Мы потом двумя бульдозерами не могли на место поставить, только скульптуру доломали. Хулиганам сделано внушение, взята подписка о невыезде. Можно было и построже, конечно, но эксперты сказали, что скульптуры художественной ценности не представляют, что мальцам жизнь-то губить? Ну, выпили лишнего, с кем не бывает. Так что предлагаю тост за гуманность и правосудие.
– Это правильно, – пробормотал Рябинкин. – Я, помнится, в студенческие годы тоже хорошо побузил. Одни только петарды в коровнике чего стоят…
С правой стороны стола внезапно выросла огромная фигура в чёрной рясе.
– А я, – громогласно заговорил отец Амвросий, неистово вращая глазами, – хочу заявить, что во вверенном мне благочинии окончательно и бесповоротно ликвидировано мракобесие!
Он рухнул на стул, опрокинул в себя рюмку и блаженно закрыл глаза.
Егор Тимофеевич воодушевлённо чокнулся с Рябинкиным:
– Да уж. За мракобесие точно стоит выпить.
Он пожевал что-то, грозно оглядел собравшихся и вдруг упёрся взглядом в скуластого господина с близко посаженными белёсыми глазами.
– А ты, Пётр Аркадьич, что невесел? – поинтересовался Пахотнюк. – Али твоё начальство тебя не жалует в последнее время?
Попов, наместник губернатора, вздрогнул и медленно поднял взор на Главу.
– Отчего же… За что меня не жаловать, коли я его превосходительству всю правду говорю? Я же вижу, что дела у тебя тут полный швах. Не выберет тебя народ на следующий срок. И правильно сделает. Своего человека из губернии пришлём, правильного, делового…
Лицо Пахотнюка сделалось пунцовым, кулачищи сжались, и все затихли в ожидании того, что он разразится ругательствами или, чего доброго, полезет драться с Поповым, но напряжение неожиданно разрядил Рябинкин, который встал и громко возразил:
– Дурак ты, Пётр Аркадьич. Истинный дурак. Егора Тимофеевича завсегда народ выберет. Любит его народ, потому что он такой же, как и все – простой мужик, настоящий. Не то, что твой книжный червь, которого пришлёте. А русскому мужику-то что нужно? Воля! Вот она, воля – пей не хочу!
И Рябинкин взмахнул рукой, показывая на заваленный яствами стол. Грохнул рюмочку и склонился над Пахотнюком:
– Не бойся, Егор Тимофеевич, осилим мы эти выборы. Не такое проходили.
Сел, пошамкал стариковскими губами, потом вдруг стукнул по столу:
– А не отведать ли нам бегемотика? Никто его не ест – так, глядишь, и протухнет.
Рябинкин сгрёб со стола пару тарелок, вилку и нож и стал пробираться вдоль стола к постаменту с бегемотом.
– А знаешь, почему Твердищева левой рукой ест? – зашептала Серафима Сигизмундовна. – Её благоверный хорошо оприходовал, теперь рука не гнётся. А знаешь, за что?
– Знаю, – буркнул Пахотнюк. – Она бутылку рому заграничного в заначке у него нашла и в одно рыло вылакала, пока он на службе был. Он рассказывал.
Тем временем Рябинкин добрался до бегемота, приладился к филейной части и вонзил в неё нож, дабы откромсать нежнейший кусочек…
Постамент вздрогнул. Огромная туша зашевелилась и стала подниматься на ноги.
Раздался женский визг. Зазвенели бьющиеся тарелки. Бегемот с налитыми кровью глазами сполз на пол и угрожающе направился к центру стола.
В одно мгновение зал наполнился перепуганными людьми, бегущими в разные стороны. Рябинкин, размашисто крестясь левой рукой, а правой прижимая к груди тарелку, понёсся к окну. Бегемот, словно пробуждаясь от долгого сна, встряхнул головой и с невообразимой для его габаритов скоростью побежал вдоль стола. Развернулся, поскользнулся на повороте, но тут же вскочил и погнался за мелким чиновником Хутькиным, у которого изо рта торчал недоеденный огурец. Сбил запутавшуюся в скатерти тётку. Из задней части бегемота при этом непрерывно сыпались тушки цыплят, коими он был фарширован. Хутькин, поскользнувшись, рухнул на пол и тут же был растоптан вместе с огурцом. На пути бегемота теперь оказался до смерти перепуганный Рябинкин, который догадался, наконец, бросить тарелку и повис, раскачиваясь, на плотной гардине, изо всех сил карабкаясь вверх. Бегемот снова развернулся и понёсся в противоположную сторону – к выходу из зала. Сбив ещё пару людей, он уже приближался к дверям, когда те внезапно раскрылись, и на пороге оказался Карл Мюллер, смотритель морга, в кожаном фартуке и с топором в руках. Меткий бросок – и топор с хрустом вонзился до самого обуха в череп бегемота. Тот обмяк и шлёпнулся мешком на пол. Над залом пронесся облегчённый вздох.
Пахотнюк, пытавшийся в этот момент продраться к выходу через толпу, которая пёрла отчего-то в противоположном направлении, растолкал всех и подобрался к Карлу, схватившись ему за руку и остервенело потрясая ее:
– Недожарили, сволочи… Уволю… А ты молодец. Как вовремя! И топор удачно прихватил.
– Ну, как же на банкете без топора? – спокойно ответил Карл. – Выпивка есть ещё?
– Да хоть залейся.
Столы скоренько поправили, убрали трупы и разбитые тарелки, сняли с гардины Рябинкина, бегемота вернули на постамент и продолжили банкет. Спел местный Карузо, выступили девочки, одетые цыплятами, толкнул речь главный промышленник, пожаловавшийся, что розничные торговые сети не хотят брать их яблочное пюре «Сюрприз». Затем завели музыку, и желающие пошли плясать. Особенно разошёлся хромой Рябинкин, который утащил у кого-то из ряженых девушек кокошник, нацепил его себе на голову и принялся отплясывать смесь из гопака, самбы и нижнего брейка, да так лихо, что ему устроили настоящую овацию. Возвращались к столам, хлопали по рюмочке и снова пускались в пляс.
Не было, пожалуй, ни одного человека в зале, включая хмурого Попова, который не мог бы не признать – банкет удался.
V
Очнувшись, Егор Тимофеевич долго не мог понять, где находится. Темно. Трудно дышать. Снизу холод пробирает. Оказалось, упал в кабинете с дивана, а сверху на голову свалился сюртук.
Привстал. Виски стиснуло, перед глазами поплыло. Во рту сушь, в правой части живота потягивает печень. Ползком добрался до сейфа. Дрожащими руками вставил ключ в замок. Открыл. Подивился, что спирта осталось меньше половины емкости. Когда выпил, вспомнить не смог. Никакой подходящей посуды поблизости не нашлось, решил пить из горла. Так и приложился, сидя на полу, к горлу тридцатилитровой бутыли. Внутри всё обожгло. Зажевать было нечем. И всё же немного полегчало почти сразу. В дверь отрывисто стукнули, и вошёл Егубин.
– Доброе утро, – улыбнулся он. – Разрешите-с?
– Да вошёл уже, – пробормотал Пахотнюк. – Чего тебе?
– Да вот-с, вы вроде как вчера денег обещали выделить на строительство вокзала…
– Я? Денег? – Пахотнюк наморщил лоб. – Если только по пьяни… Денег-то нету. Ты знаешь, во сколько вчерашний банкет обошелся? Три твоих вокзала. Будешь? – он кивнул на бутыль.
– Благодарствую-с, у меня с собой, – Егубин извлёк из кармана плоскую фляжку и отпил немного, пробормотав: – Ваше здоровьице-с.
Потом постоял, подумал и добавил:
– И всё-таки зря вы, Егор Тимофеич, так с вокзалом. Выборы на носу. Скажут – что же глава третий год никак маленькую такую сараюшку достроить не может? Непорядок-с…
– Ой, черт, – потирая голову, простонал Пахотнюк. – Ну, нашёл ты время нудеть…
В это время в дверь снова постучали.
– Да! – крикнул Глава.
На пороге появился крепкий, представительного вида мужчина с бегающими глазками и двухдневной небритостью.
– Криворотов? – удивился Пахотнюк. – А ты-то что припёрся?
– Вы просили зайти, – отозвался Криворотов, начальник лечебницы.
– Не помню, – Пахотнюк наконец встал с пола, переместил бутыль на диван и сам сел рядом, обнимая её одной рукой. – По какому поводу?
– Не могу знать.
– Ну, так и катись тогда, пока я добрый.
– Оно, конечно, можно, – Криворотов опустил глаза. – Только разговор и у меня к вам есть. Серьёзный.
– Господи, да откуда вы все взялись на мою голову? – Пахотнюк с усилием приподнял бутыль и сделал из горлышка большой глоток. – Ладно, говори, что там у тебя…
– Вы, Егор Тимофеевич, знаете – институтов я не кончал. Я лечу по призванию да по моей душевной нужде. Но у себя в лечебнице я порядок навёл, это вы вряд ли будете оспаривать. Если я скажу – резать, тут же и отрежут, не посмотрят, что у них диплом, а у меня два класса образования. Потому как у меня авторитет, и я всегда стараюсь людям добро сделать.
– Ты ближе к делу давай, не разглагольствуй, – поморщился Пахотнюк.
– Так я уж к делу и подошёл. Тут привезли ко мне одного психического. Не люблю я таких. Вроде больной человек – всякую чушь несёт, на сестёр бросается, укусить норовит. А лечить его непонятно как. Что резать-то, если у него вся болезнь в голове? Без головы вроде как он и совсем бесполезный будет, разве что на мясо, да и то боязно – вдруг на тебя сие безумие перекинется. Ну, приказал я до поры до времени связать его, пока придумаем, что делать. Честно говоря, по неопытности решил сначала, что белка.
– Кто?
– Ну, сие есть научный термин. По-простому – белая горячка, от выпивки бывает, когда неумеренно потребляют. А тут и второго привезли. Кричит: «Окститеся, вы раку попрали!». Я уж, по правде, думал им обоим головы оттяпать. Но потом заметил случайно у второго на ноге ранку какую-то. Присмотрелся – укус. То ли человечий, то ли звериный, не поймёшь. Вроде как зверек какой укусил средних размеров, типа кошки или крокодила. Пошел первого пациента посмотреть – а он коньки уж отбросил. Приказал раздеть, и нашел на ягодице – ну, это жопа по-научному – такой же укус.
– И что ты хотел этой своей повестью сказать? – спросил Пахотнюк.
– Неладно у нас что-то, – ответил Криворотов. – И неспокойно мне от этого. Промеж персоналу уж разговоры пошли, говорят, бешеная белка завелась в лесу. И кого куснёт – тот моментально с катушек съезжает, всяк по-своему. А некоторые и дохнут от невыносимой психической нагрузки. Я, конечно, институтов не кончал…
– Ладно, хватит. Чего ты хочешь-то от меня?
– А уж это вам видней. Моё дело сообщить. Пойду я…
– Ступай.
Криворотов спешно откланялся и скрылся за дверью.
– Вот ведь бабы-то… – пробормотал Пахотнюк, снова отхлёбывая из бутыли.
– Какие бабы? – не понял Егубин, до сей поры тихо стоявший в углу возле сейфа.
– Да наплодили уродов… Пришёл, рассказал незнамо что… Только голова сильнее разболелась.
– А я вот думаю, Егор Тимофеич, – молвил Егубин, – что эта белка как раз вовремя-с.
– В каком смысле?
– А надо о ней раструбить – бедствие, мол, будьте бдительны. А вы тем временем её изловите, да и станете героем аккурат перед выборами-с.
– Как же я её изловлю? Сачком, что ли?
– Да это и неважно. Покажете ободранный трупик, всё утихнет, да и довольно-с.
– Ну, может, и есть в этом толк… Ладно. Я спать. После обеда позови мне Твердищева. Посидим, помозгуем.
Пахотнюк откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.
VI
Галя сидела у себя в комнате в простом домашнем платьице с укороченным лифом и жевала уже шестой бульонный кубик. Ей было грустно, причем она сама не понимала, отчего. Она взяла лист плотной бумаги и цветные карандаши и, присев возле бюро, принялась рисовать саму себя. Через пару минут Гале стало ясно, что рисовать она не умеет абсолютно – девушка на рисунке получилась косоглазой, кривоногой, а серёжки в её ушах больше напоминали арбузы, повесившиеся от скуки на тоненьких ниточках.
Галя вздохнула и начала подрисовывать рядом другую фигурку – в кожаной куртке и светлых штанах. Она вышла уже намного лучше, только с ростом Галя немного ошиблась. Молодой человек едва доставал хромой девушке до плеча.
И тут что-то стукнуло в окно. Галя распахнула створку, высунула наружу голову и тут же получила камушком промеж глаз, отчего у неё слегка помутилось в голове, а по носу вниз побежала горячая струйка. Снизу донёсся сдавленный шепот: «Извините».
Галя начала второпях переодеваться, попутно промокая рану носовым платком и стараясь не испачкать одежду. На этот раз она выбрала нежно-голубое лёгкое платье с пышными рукавами и лентой под грудью, соломенную шляпку и белые перчатки с красными пальцами. То есть, они стали красными, как только Галя приложила рукой платок ко лбу.
Возле ворот ждал Домкрат.
– Доброе утро, – сказал он. – Простите, у меня от водки реакция замедляется. Я уж и видел, что вы окно открыли, да не успел остановиться.
– Здравствуйте, – смущённо пробормотала Галя. – Прошу меня великодушно простить за папеньку. Он очень плохо относится ко всем, с кем я общаюсь. Уж всех моих друзей разогнал.
– И много было друзей?
– Да не друзья, в общем, а так…
– Может, мы на «ты» перейдем? – спросил Домкрат – Я вроде вам камнем так хорошо попал по лбу – наверно, не чужой теперь.
– Как вам угодно…
– Можно и на брудершафт, – заметил Домкрат, продемонстрировав торчащее из кармана штанов горлышко бутылки.
– Прошу прощения. Я не пью.
– Совсем?
– Совсем.
– Так нельзя, – Домкрат был явно расстроен. – Не хотите ли пройтись? Я по дороге расскажу вам – тебе, то есть – о том, как много ты теряешь.
Они направились в сторону тракта, затем по загаженному и изрисованному граффити подземному переходу перебрались на другую его сторону и не спеша зашагали в сторону Серебрянки.
– Понимаешь, – говорил Домкрат, – алкоголь даёт тебе ни с чем не сравнимое ощущение нереальности происходящего. Он изменяет твое сознание. Ты по-другому видишь, по-другому чувствуешь. А как ты это используешь – это уже твоё дело. Может, это поможет тебе расслабиться. Может, ты вдохновишься на какое-то серьёзное дело. А может, просто получишь удовольствие.
– Я как-то имела неудовольствие попробовать водку, – сказала Галя. – Вкус пренеприятнейший.
– Ну, во-первых, это дело привычки. Со временем он начнёт тебе нравиться. Или хотя бы отвращения не будет вызывать. Во-вторых, можно пить не чистую водку, а коктейли какие-нибудь. Хотя бы с соком разводить. Хотя я это не одобряю, но ты всё-таки девушка, тебе труднее привыкнуть, наверно. Ещё – человек, с которым ты выпил, сразу становится тебе близким. Ну, это как секс, или ещё сильнее… Ой, ты покраснела и пукнула… Прошу прощения, я всё время забываю, что ты настолько чувствительная.
Галя остановилась.
– А вы… ты… Я хотела спросить – ты почему пришёл снова? Для чего? Ищешь, с кем выпить?
– Ну, это тоже… – Домкрат взъерошил волосы и, достав из кармана бутылку, отхлебнул. – Хотя я и один могу, как видишь. Просто ты показалась мне такой необычной. Беззащитной, наивной. Мне хочется чему-то тебя научить, помочь. Да просто быть с тобой интересно.
– И чему же ты можешь меня научить? Кроме как водку пить, я имею в виду.
– Не знаю. Посмотрим. Мы, кстати, уже пришли.
Галя с удивлением окинула взглядом приличных размеров деревянный дом с резными ставнями.
– Ты здесь живешь?
– Не совсем, – ответил Домкрат. – В погребе.
Он приоткрыл скрипучую дверь и помог Гале спуститься по лестнице. Они оказались в сумрачном помещении, заваленным разным хламом.
– А кто же наверху живёт? – спросила Галя.
– Пара голубых.
– Голубых?
– Ну, двое мужчин. Любят друг друга. Только не пукай. Они нормальные, в общем. Платят исправно, меня не трогают.
– А почему ты сам там не живёшь? Ведь это твой дом?
– Матери. Не знаю, как уж она его купила – может, отец помог, я его не знал. Завещала мне, а зачем мне такой огромный? Мне тут удобнее, да и плата за него помогает, всё-таки в чебуречной много не заработаешь.
– А ты много тратишь?
– У меня много увлечений.
– Например?
– Например – вот.
Галя пригляделась. То, что она вначале приняла за хлам, являлось не совсем хламом. Оно всё было связано между собой разноцветными переплетёнными проводочками. Там коробочка, тут цилиндрик, тут большая лампочка… Разные предметы, заполнявшие комнату, представляли собой нечто целое. Но что?
Домкрат щёлкнул тумблером на стене.
– Сейчас, прогреется.
Через пару минут предмет, стоящий рядом с ними, на столе, начал светиться, по нему побежали надписи. Это было похоже на деревянный ящик с большой округлой лампой внутри, перед которым находилась линза, заполненная водой. «Телевизор», – подумала Галя. Она видела как-то раз телевизор, один из друзей отца привозил, но разбил в первый же день, когда обмывали.
Впрочем, сразу же стало ясно, что это не телевизор. Домкрат достал из-под стола плоскую деревянную дощечку, усеянную кнопками, потом ещё одну коробочку на колесиках, из которой сверху торчал большой гвоздь.
– Садись. Я люблю компьютерные игры. Знаешь, сколько денег и сил угробил, чтобы всё это из ламп собрать? Вот, смотри. Это мышка. Ей поворачивают и стреляют. А это клавиатура. Тебе вот эти кнопки нужны, чтобы ходить.
– Куда ходить?
– Сейчас, подожди, запустится. Стреляй во всё, что движется. Это враги.
Пробежали очередные надписи, Домкрат нажал пару кнопок, и Галя, глядя сквозь линзу, вдруг поняла, что стоит посреди пустого фантастического помещения, словно на другой планете.
– Иди вперёд.
Она послушно нажала кнопку, и картинка на экране сдвинулась, словно бы она сама, Галя, находилась внутри ящичка и шла вперёд, навстречу загадочной комнате с тусклыми светильниками на стенах.
– Справа! – вдруг закричал Домкрат. – Стреляй!
Галя судорожно дернула коробочкой с гвоздем, но только беспомощно завертелась на месте, глядя в пол, и тут же практически кожей почувствовала, что в неё стреляют.
Домкрат накрыл её руку своей, быстро поднял взгляд с пола, нацелился в уродливого монстра на экране и пару раз нажал на гвоздь. Галя вздохнула с облегчением и пошла дальше.
– Слева!
Галя резко развернулась и несколько раз пальнула в брюхо огромному летающему червю.
– Молодец, – сказал Домкрат. – Только патроны экономь и мышку не так дёргай, она довольно хлипкая.
Но Галя уже почти не слышала его. Затаив дыхание, она шла по тёмному коридору, вся в полной готовности к нападению очередного чудовища.
VII
Следующий день запомнился всем жителям Поселения прежде всего тем, что на заборах, стенах и столбах, где только возможно, появились отпечатанные на желтоватой грубой бумаге листовки следующего содержания:
«Настоящим извещаем досточтимых граждан, что в окрестностях Поселения объявился бешеный зверь неизвестной породы. Его укус может приводить к буйному помешательству и летальному исходу. В настоящее время администрацией Поселения и лично Главой Е.Т. Пахотнюком принимаются все возможные меры для защиты жителей и поимки опасного зверя. Просим соблюдать осторожность и не поддаваться панике».
Принятые меры, насколько можно было судить по их внешнему проявлению, заключались в том, что по улицам стали в большом количестве разгуливать полицейские в парадной форме, которые приставали к гражданам по поводу и без повода, проверяли документы, отбирали деньги, а иногда и давали по морде.
Что же касается самой новости о диковинном звере, то разлетелась она по округе моментально и дополнилась многочисленными подробностями. Оказалось, что о Белке уже многие слышали, а некоторые даже видели её собственными глазами. Одни говорили, что она похожа на лошадь, только ростом поменьше, а вместо хвоста у нее пропеллер как у аэроплана, и этим пропеллером она дьявола приманивает. Другие рассказывали, что Белка – она вроде рыбы, только с человечьими ногами и огромными кожистыми крыльями. Третьи божились, что Белка – настоящий оборотень, днём как змея, а ночью как носорог. Впрочем, большинство сходилось в одном – что у Белки большая пасть с острыми зубами в два ряда и страшные жёлтые глаза, которые в темноте светятся.
Эти разговоры, возможно, утихли бы довольно быстро, да только то там, то сям в Поселении что-то всё время происходило. То в церкви во время службы тихая старушка вдруг накинулась на батюшку да чуть горло ему не перегрызла, то киномеханик Филимон на детском сеансе поставил в проектор пленку похабного содержания, а когда к нему в будку вломились, забился в угол и рычал. И у всех повредившихся рассудком находили на теле либо следы укуса, либо царапины неясного происхождения. Чем больше становилось таких случаев, тем беспокойнее были разговоры о Белке – а правда ли Глава может с ней справиться? Не изведёт ли Белка в конце концов всё Поселение?