- -
- 100%
- +
– Валентина Алексеевна! Я прошу вас – сосредоточьтесь! Будьте внимательнее! Я сказал: «Однажды прекрасным июльским утром, когда солнце уже залило своим светом кроны деревьев, но воздух ещё не потерял приятной прохлады, я стоял на платформе и ожидал прибытия поезда».
– Ого! Ещё лучше, чем в первый раз, – похвалил Володя.
– Да-да, Анатолий Сигизмундович, – пролепетала Валентина Алексеевна. – Я запомнила. Сейчас…
Она продолжила остервенело дёргать свою серёжку.
– Э! – сказала она. – Э… Сейчас…
– Валентина Алексеевна! – возмутился Володя. – Ведь это так просто…
– А вы не сбивайте меня! – воскликнула Валентина Алексеевна, шлёпнув ладошкой по столу. – Я ведь стараюсь. Нужно же себя поместить в эти самые предполагаемые обстоятельства… Я думаю!
Наступило молчание. Изредка оно нарушалось нетерпеливым поскрипыванием кресел и недружелюбным сопением Володи. Громогласно прозвонили тяжёлые беккеровские часы на стене.
– Э… – сказала Валентина Алексеевна. – Кажется, придумала. Нет, точно придумала.
– Ну, наконец-то, – нарочито громко вздохнул Володя.
– Слушайте! – торжественно объявила Валентина Алексеевна. – «Поезд прибыл».
– Кхм, – сказал Володя. – А не суховато ли?
– Я могу подумать ещё, – ответила Валентина Алексеевна.
– Нет-нет, – торопливо возразил Анатолий Сигизмундович. – Это вполне подходит. Стиль я могу и сам потом подредактировать. Продолжайте, Евгений Юльевич.
– Секундочку, – Чурдомыжский отхлебнул немного чая из чашки и вернул её на блюдечко. Затем поднял в воздух руку в нелепом жесте, словно собирался чихнуть, и продекламировал с чувством: – «В пьяном утреннем воздухе витал обворожительный аромат свежескошенного сена».
– Кхм, – сказал Володя.
– Что-то не так? – насторожился Чурдомыжский.
– Не так, – сказал Володя. – Вот вы рассудите меня, Анатолий Сигизмундович. Если уж мы стараемся себя поместить в те самые обстоятельства, то ерунда какая-то выходит. Ждём мы, значит, поезда. Он пришёл. А мы, вместо того, чтобы скорее садиться, стоим и, прошу прощения за грубость, сено нюхаем.
– Согласен, согласен, – замахал руками Чурдомыжский. – C'est tout à fait vrai… Пусть будет так: «Я впорхнул в вагон, сел в пустое купе и почувствовал сквозь раскрытое чьей-то заботливой рукой окно, как в пьяном утреннем воздухе витал обворожительный аромат алкоголя».
– Чего? – переспросил Володя.
– Тьфу! – снова замахал руками Чурдомыжский. – Ну, тут же рядом… Сами понимаете… Да сена же, конечно, сена. Свежескошенного!
– Хорошо, – сказал Анатолий Сигизмундович. – Сергей Александрович!
Хорошев лежал головой на подушке, уложенной на подлокотник, и мирно сопел во сне, источая упомянутый Евгением Юльевичем аромат.
– Разбудите его, Евгений Юльевич! – вскричала Валентина Алексеевна. – Что за непочтительное отношение к клубу?
Чурдомыжский брезгливо толкнул руку Хорошева пальцем.
– А? – встрепенулся Хорошев. – Что?
– Ваша очередь, – сказал Чурдомыжский.
– Угу… – Хорошев уставился на него мутноватым взглядом. – Угу… «Снег валил густыми хлопьями, каждое размером с приличный сугроб».
– Кхм! – Володя чуть не подпрыгнул на месте. – Какой ещё снег? Сейчас же середина лета.
– Да? – Хорошев потёр лоб. – Угу… Ну и что? А почему, собственно, в середине лета не может идти снег?
– О Боже, – Володя картинно воздел глаза к потолку. – Не хочу я с вами спорить. Пусть будет снег.
– Вот вы мне и в прошлый раз всё пытались заткнуть рот, – возмутился Хорошев. – А если я так себе это представляю? Вот вам моя истина страстей. Там снег идёт. Ясно вам?
– Сергей Александрович, не кипятитесь, – вмешался Анатолий Сигизмундович. – Мы уже приняли ваш вариант. Продолжайте, Володя.
– Да, конечно… – Володя задумался. – «Чтобы шёл снег в июле, я никогда в первый раз не видел». Кхм. Нет. «Чтобы в первый раз в июле такие погоды, я встречал в первый раз».
– Володя! – рассердился Анатолий Сигизмундович. – Что за косноязычие! При чём тут ваше «чтобы»? Почему «погоды»? Давайте, формулируйте по-русски, или передам слово следующему.
– Хорошо, Анатолий Сигизмундович, – Володя смутился. – Минуточку… «Никогда не мог себе подумать, что в июле может быть снег, но вот может же, пожалуйста, и это могло что-нибудь да означать».
– Корявенько, – сморщился Анатолий Сигизмундович. – Но уже лучше. Давайте уж дальше, Лена.
Елена оживилась и сделала весёлое лицо.
– «Конечно, обычно считают, что всему виной глобальное потепление или магнитные аномалии, но я-то точно знала, что погода зависит напрямую от высших сил».
– Замечательно! – похвалил Анатолий Сигизмундович.
– А я не понимаю, – возразил Володя. – У нас рассказ от лица мужчины или женщины? Вроде недавно было всё в мужском роде.
– Я не думаю, что это принципиально, – сказал Анатолий Сигизмундович. – Как кому проще изъясняться, пусть так и будет. Если дамы будут говорить от женского лица, им так легче станет погрузиться в обстановку рассказа. А потом исправим всё на один род.
– Почему же дамы? – встрепенулся Чурдомыжский. – Я тоже могу писать от женского лица, так даже пикантнее…
– Ну, как вам угодно, – сказал Анатолий Сигизмундович. – Господин полковник, прошу.
Полковник выпрямился ещё сильнее, чем раньше, и отчеканил:
– «К моему полнейшему удовлетворению, поезд следовал в строгом соответствии с расписанием и должностными инструкциями».
– Хорошо, – сказал Анатолий Сигизмундович. – Мне кажется, пока всё получается очень неплохо, не правда ли?
– М-да, – хмуро отозвался Володя. – Регина Анатольевна, вы записываете?
– Записываю-записываю, – отозвалась Регина Анатольевна из-за соседнего столика.
– Ну-с, моя очередь… – Анатолий Сигизмундович прикрыл глаза на секунду, а затем снова открыл и произнёс: – «Я ехал в купе один, глядя в окно на проезжающие мимо телеграфные столбы».
– Отлично, – сказал Володя.
– Э… – сказала Валентина Алексеевна. – А сейчас же я продолжаю?
– Валентина Алексеевна! – возмутился Анатолий Сигизмундович. – Ну сколько можно? Я же просил вас сосредоточиться.
– Да-да! – Валентина Алексеевна засуетилась, заёрзала, покраснела, затем снова принялась теребить серёжку. – Простите, пожалуйста. Я сейчас…
Наступило неловкое молчание, которое через пару минут нарушил Володя своим злобным сопением.
– Да-да, – повторила Валентина Алексеевна, остервенело дёргая серёжку. – Я сейчас, сейчас… О! Придумала! «Поезд шёл уже две минуты».
– Отлично! – похвалил Анатолий Сигизмундович. – Это подчёркивает напряжённость повествования. Давайте, Евгений Юльевич.
Чурдомыжский поводил в воздухе рукой и промурлыкал:
– «Всё в вагоне сверкало, блистало и переливалось, а за окном простирался такой чудесный пейзаж, что и слов невозможно было найти, чтобы его описать».
– Кхм, – сказал Володя.
– Что на этот раз? – вопросил Чурдомыжский, наклонив голову.
– Может, всё-таки найдёте слова, чтобы описать? – спросил Володя. – Мы же тут все сидим, мучаемся – что же такого необычайного увидел господин Чурдомыжский за окном? Не можем, понимаете ли, прочувствовать правдоподобие чувствований…
– Коряво, Володя, – заметил Анатолий Сигизмундович. – Но я согласен. Евгений Юльевич, вы не могли бы переформулировать?
– Ну, я не знаю… – Чурдомыжский недовольно скрестил руки на груди. – Пусть будет тогда просто «В вагоне всё блистало, сверкало и переливалось». Что там за окном, кроме столбов, я никак не вижу.
– Хорошо, – согласился Анатолий Сигизмундович. – Господин Хорошев!
Чурдомыжский ткнул Хорошева в бок кулачком:
– Ваша очередь!
– Угу, – сказал Хорошев, открывая глаза. – «И стены были выложены фекальными плитками».
– Кхм! Может быть, кафельными? – грозно вопросил Володя.
– Да что я, кефаль от факела не отличу?! – разозлился Хорошев и перелёг на другой подлокотник.
Наступило тягостное молчание. Володя вопросительно посмотрел на Анатолия Сигизмундовича, но не нашёл в его глазах поддержки и продолжил:
– «Мне ужасно хотелось сильно спать». Ой, то есть, «Мне так хотелось спать, что глаза мои рожали причудливые образы».
– Володя! – погрозил Анатолий Сигизмундович. – Что это у вас глаза рожают? Поправьтесь быстро!
– Кхм… Простите, – замялся Володя. – «Мне очень хотелось спать, и причудливые образы сами вставали у меня перед глазами, как лист перед травой».
– Плохо, Володя! – с укоризной выговорил Анатолий Сигизмундович. – Почему как лист перед травой? Что это должно означать в данном контексте? И почему так важно, что образы сами вставали? Кто их ещё мог поднимать?
– Ну, – промямлил Володя, – я имел в виду, что они не из глаз моих рожались, а сами по себе…
– Горе вы моё, – вздохнул Анатолий Сигизмундович. – Ладно, поправлю после. Елена, прошу вас.
Елена расцвела и с нетерпением выпалила:
– «Мой третий глаз ясно различил в том, что я видела двумя остальными глазами, дурное предзнаменование».
– Кхм, – сказал Володя.
– Володя! – сказал Анатолий Сигизмундович. – Мне кажется, фраза Елены вполне соответствует нашему уровню подготовки. Давайте уже поменьше критиковать. Время идёт, а мы ещё до завязки не добрались.
– Как же не добрались? – не согласился Володя. – Мы уже вполне завязли. То есть… Ну ладно, ладно.
– Господин полковник? – передал слово Анатолий Сигизмундович.
Полковник торжественно взмахнул усами и изрёк:
– «Несмотря на объективные трудности, возникающие в пути, машинист вёл поезд точно в заданном направлении».
– Вот за что я вас люблю, господин полковник – за стабильность! – похвалил Анатолий Сигизмундович. – Теперь я. «Впереди, в лобовом стекле, я уже мог различить очертания мрачного старинного замка».
– Анатолий Сигимундович! – воскликнул Володя. – Ну как же так? Вот от вас-то я никак не ожидал. Какое ещё лобовое стекло?
Валентина Алексеевна подпрыгнула на месте и закричала, местами срываясь на визг:
– Прекратите! Вы только и делаете, что придираетесь! Это художественное произведение! Мы пишем то, во что верим! Сколько это может продолжаться?
Володя сник и покраснел.
– Валентина Алексеевна, – Анатолий Сигизмундович попытался поймать её вибрирующую руку, – не стоит волноваться. Владимир горяч по молодости, он ещё не успел в жизни совершить всех необходимых ошибок. Продолжайте, пожалуйста.
– Э… Опять я? – Валентина Алексеевна отодвинулась к спинке, стараясь успокоиться, но кончик носа, выплясывающий дикий неистовый танец, показывал, что это ей не вполне удаётся. – Минуточку. Сейчас… – Она схватилась за обе серёжки сразу и стала дёргать их дрожащими пальцами. – Сейчас… Нет, ну нельзя же всех подряд критиковать! Что за привычка?.. А! О! Придумала. Слушайте. «Поезд был в пути уже очень долго».
– Замечательно! – сказал Анатолий Сигизмундович. – Вы делаете успехи! Пожалуйста, Евгений Юльевич.
Чурдомыжский поджал ноги под кресло, выгнул шею и завращал рукой, демонстрируя всем гладкую бледную кожу на своём запястье и при этом декламируя:
– «Над замком вспыхивали завораживающие огни праздничного фейерверка – то красный, то зелёный, а то и вовсе совершенно неописуемые цвета рассыпались по предгрозовому небу».
– Кхм, – сказал Володя.
– Что на этот раз? – поднял бровь Чурдомыжский.
– Да так, ничего, – замялся Володя. – Просто хотел узнать, какой же там у вас праздник, в ваших предполагаемых обстоятельствах.
– Лично у меня, – объявил Чурдомыжский, – всегда праздник. Мне для этого не нужно никаких поводов.
– Принимается, – сказал Анатолий Сигизмундович. – В конце концов, задача следующих рассказчиков объяснить, что там за праздник и почему. Сергей Александрович?
Хорошев практически не шевелился. О том, что он жив, можно было догадаться только по лёгкому похрапыванию. Чурдомыжский ткнул его костяшками пальцев под рёбра:
– Ваша очередь.
Хорошев приоткрыл один глаз, затем приподнялся и сонно оглядел всех.
– Что вы всё время меня пихаете, будто я сплю? – промямлил он. – Я же всё слышу. «Волны бились о борт и захлёстывали палубу».
– Кхм! – сказал Володя.
– Господин Хорошев! – воскликнул Анатолий Сигизмундович. – На этот раз я вполне разделяю недовольство Володи. Какие волны? Мы же едем на трамвае!
– Что? – опешил Володя. – Анатолий Сигизмундович…
– Да! – перебил Хорошев. – А может, это речной трамвай?
– Господин Хорошев, – сказал Анатолий Сигизмундович, – как-то это сомнительно, я бы сказал…
– При всём уважении, – возразил Хорошев, – вы сами просили говорить то, во что мы верим. Я верю в речные трамваи, даже не сомневайтесь.
– Ну, что ж… – Анатолий Сигизмундович неуверенно перевёл взгляд на Володю. – Вам расхлёбывать.
– Кхм… – Володя на секунду наморщил лоб, соображая. – Хорошо. «Я отодвинул от уха раковину, звуки из которой помогали мне представить, будто я представляю себе…». Нет, не так. «Я отодвинул от уха раковину, рожающую звуки океана, и снова вернулся сознанием в поезд».
Возникла неловкая пауза. Елена покосилась на Анатолия Сигизмундовича, который молча уставился в стол, и робко продолжила:
– «На этот раз было очень похоже на магнитные аномалии».
Полковник гулко стукнул тростью об пол и гаркнул:
– «Зато колёса стучали точно по уставу: «Ать-два, ать-два!»
Внезапно пол помещения вздрогнул, а затем медленно протяжно заскрипел.
– Вы бы поосторожнее со своей палкой, – залепетала Валентина Алексеевна.
Особняк заметно тряхнуло, и помещение стало постепенно крениться набок, словно под фундаментом задышало, разбуженное, огромное недовольное существо. Стены завибрировали, стол сдвинулся с места. Чурдомыжский вскочил.
– Что-то происходит, господа, – сказал он. – Что-то определённо не так, уж поверьте мне.
– Землетрясение, должно быть, – предположил полковник. – Помнится, во время Крымской кампании…
– Надо же что-то делать! – закричала Валентина Алексеевна, соскочила с кресла и засеменила к выходу.
Особняк тем временем издал тяжкий стон и начал постепенно выправлять своё положение, а затем и наклоняться в другую сторону.
– А я вам не зря говорила про высшие силы! – торжественно заявила Елена.
– Пойдёмте, господа, посмотрим, что снаружи происходит, – спокойно сказал Анатолий Сигизмундович, поднимаясь с кресла.
Члены клуба один за другим высыпали из гостиной и через прихожую попали на крыльцо, которое, впрочем, уже трудно было назвать крыльцом. Теперь на месте каменных ступеней оказался дощатый настил, окружённый невысокими бортиками, за которыми бесновалась тёмная, пенистая вода. Особняк сросся своими стенами с остовом огромного, мрачного корабля, быстро плывущего вперёд по недружелюбному бушующему морю.
Небо было покрыто тучами, такими густыми и чёрными, что они казались высеченными из камня, и то там, то здесь, из них выстреливали мелкие, яркие молнии.
Литераторы растерянно стояли возле выхода из особняка, образовав неровный полукруг. Только Валентина Алексеевна, оказавшаяся на палубе первой, отделилась от строя, отбежав в центр настила, и впала в неописуемую истерику.
– Ааа! – кричала она. – Нас смыло! Мы сейчас умрём! Почему мы здесь оказались? Анатолий Сигизмундович! Спасите!
– Валентина Алексеевна! – крикнул сквозь ветер Анатолий Сигизмундович. – Возьмите себя в руки, наконец. И руками за что-нибудь возьмитесь, а то вас и вправду смоет.
Не успел он это произнести, как от качки Валентина Алексеевна заскользила ногами по палубе и чудом не перевалилась через борт. Володя подскочил, поймал её за руку и помог вернуться к двери.
– Однако, – вмешался Чурдомыжский, – я был прав. Что-то определённо не так! То, что мы видим, в реальности существовать не может.
– Реальность – понятие нечёткое, – сказал Анатолий Сигизмундович. – Вот, к примеру, Платон в своём диалоге «Парменид» описал довольно сложное взаимодействие между собой абстрактных идей. Он считал, что идеи существуют сами по себе, и мир строится из них, основываясь на таком взаимодействии.
– Анатолий Сигизмундович! – воскликнула Валентина Алексеевна. – Мы попали в ад! А вы рассказываете что-то такое заумное, чего я даже не пытаюсь понимать. Как же можно?
– Чего же тут непонятного? – удивился Анатолий Сигизмундович. – Мы с вами являемся свидетелями воплощения наших совместных идей. Мы, несмотря на все сложности, смогли-таки представить себя в мире, нами же придуманном, причём настолько в это поверили, что мир в определённое мгновение выстроился из наших идей.
– Ничего не понимаю! – не унималась Валентина Алексеевна. – Идеи – это в голове. При чём тут эта мокрая погода, шаткий пол и противные молнии?
– Нет, Валентина Алексеевна, – возразил Анатолий Сигизмундович. – Идеи существуют не в голове. Ну, или, если вам так проще, представьте, что все мы внутри одной большой головы. И мы заставляем её думать то или другое.
– Простите, Анатолий Сигизмундович, – не согласился Володя, – но это антинаучно. Есть же, в конце концов, закон сохранения материи. Или энергии? Ну, определённо же есть какие-то законы.
– Так точно, – подтвердил полковник. – А также уставы и предписания. Не положено так, чтобы раз – и дом в середине моря. Непорядок!
– Володя, – ответил Анатолий Сигизмундович, – те законы, о которых вы упоминаете, выведены из нашего с вами ограниченного опыта. Кто вам сказал, что они должны действовать за его пределами? В момент, когда вы описывали, что у вас там рожали глаза, вы же не думали о законе сохранения энергии? Вот и получили то, что есть.
– Однако, место неприятное, – заметил Чурдомыжский. – Сыро, гнусно. Да и воняет – только не пойму, чем.
– Ну, как же… – Анатолий Сигизмундович усмехнулся. – Это воплощение фантазии господина Хорошева. Видите, чем стены облицованы?
Борта судна и фасад особняка были выложены тёмно-коричневыми бесформенными плитками, состав которых угадывался легко и недвусмысленно.
– Фу! – сказал Чурдомыжский, отдёргивая руку от дверного косяка. – Какая, однако, мерзость!
– Ну, уж и мерзость! – возмутился Хорошев. – Да мои фекальные плиточки здесь самая реальная вещь! Море прорисовано кое-как, корабль убогий и вообще существовать в природе не может, а мы все, господа, просто какие-то посредственности, которые считают себя писателями. Я уж молчу про господина полковника. Никто его имени не знает, никто не в курсе, в каких войсках он служил, да и форма на нём неизвестно какой страны и какой эпохи. Вы сами-то знаете своё имя, господин полковник?
– Да как вы смеете! – полковник замахал намокшими усами и зашевелил бровями. – Такая тыловая крыса, как вы, ещё смеет сомневаться в моих боевых заслугах! Да я неприятеля чую за двести вёрст… Ко мне ещё никто – слышите, никто! – не смог подобраться.
– Другими словами, ни в одном бою вы не участвовали, – подметил Хорошев. – Так я и знал! А вот вы, Елена, всё время твердите о высших силах, а на самом деле, небось, ни разу за всю жизнь не встречали ничего сверхъестественного.
– Само собой, – согласилась Елена. – Если я что-то встречу, то оно перестанет быть сверхъестественным.
– И вы, карикатурный господин в шёлковой рубашке… – продолжил Хорошев. – Да что там, от всех нас разит сильнее, чем от этих плиток…
– Что? – изумился Чурдомыжский. – Как кому-то могут не нравиться шёлковые рубашки?
– Прекратите всех третировать, в конце концов! – прикрикнула на Хорошева Валентина Алексеевна. – Анатолий Сигизмундович! Мне нельзя волноваться. Вы говорите, что мы внутри чьей-то головы. Чья это голова? Пусть он остановит это безобразие!
– Можете считать, что это ваша голова, – пожал плечами Анатолий Сигизмундович. – Не вижу особой разницы.
– Моя? – перепугалась Валентина Алексеевна. – Ни в коем случае! Я не могу выносить такую ответственность! Заберите меня отсюда! Мы все умрём!
Корабль заскрипел. Нос его стал опускаться всё ниже, а доски палубы напряглись и принялись выгибаться вверх упругим горбом.
– Ой, мамочки! – завопила Валентина Алексеевна, вцепившись наманикюренными ногтями в запястье Володи. – Давайте прыгать!
– Что вы так волнуетесь? – не понимал Анатолий Сигизмундович. – Ведь только от нашей с вами фантазии зависит, что будет происходить дальше.
– Я не хочу, чтобы что-то происходило! – крикнула Валентина Алексеевна. – У меня слабые нервы.
– А мне больно… – простонал Володя, пытаясь освободить запястье.
– Действительно, Анатолий Сигизмундович, – заговорил Чурдомыжский. – Это мероприятие рушит все мои планы на вечер. У меня, в конце концов, встреча с другом…
– Я бы не хотела состязаться с высшими силами в таких условиях, – подтвердила Елена. – На то они и высшие, чтобы нас одолеть.
Одна из досок палубы хрустнула и разломилась пополам. В воздух разлетелись мелкие острые щепки.
– Хорошо, – согласился Анатолий Сигизмундович. – Если таково общее мнение, давайте вернёмся в дом и закончим рассказ.
Все последовали за ним в гостиную. Пол раскачивался в такт волнам, а стол всё норовил уползти в сторону, но в остальном внутри всё оставалось таким же, как и прежде. Регина Анатольевна, как оказалось, не покидала своего места, ожидая всех с блокнотом в руках.
Анатолий Сигизмундович опустился в кресло и, подождав, пока все усядутся, заговорил:
– На чём мы там остановились? А, да. «Поезд долго мчался мимо густого леса, пугающего меня своими мрачными тенями, но постепенно деревья стали редеть, и я понял, что мы приближаемся к городу». Валентина Алексеевна, продолжайте.
– Как же можно! – всплеснула руками Валентина Алексеевна. – После этакого волнения… Да-да, я сейчас успокоюсь. Сейчас…
Она вцепилась руками в свои серёжки и, закусив губу, возобновила мыслительный процесс, что снова легко было наблюдать по активно шевелящемуся носу.
– А! – сказала она. – О! Придумала! «Поезд прибыл».
– Кхм, – сказал Володя. – Мне кажется, вы повторяетесь, Валентина Алексеевна.
– Имею право, – возразила Валентина Алексеевна. – Сама придумала, у себя и своровала.
– Действительно, Володя, вы чересчур строги, – мягко пожурил его Анатолий Сигизмундович. – Не придирайтесь.
Помещение качнулось в последний раз и замерло. Чурдомыжский вытянул шею, жеманно щёлкнул пальцами и произнёс:
– «Платформа встретила меня радушно: люди приветливо улыбались и расступались, а порой мне казалось, что они вот-вот начнут рукоплескать».
– Замечательно! – похвалил Анатолий Сигизмундович. – Господин Хорошев, прошу вас. Очень рад видеть вас бодрствующим.
– Взаимно, – кивнул Хорошев. – «В горле у меня пересохло, так что я поспешил направиться домой, где меня ждали ужин и первосортная выпивка».
– Кхм, – сказал Володя.
– Что не так? – встрепенулся Хорошев, и по его лицу было видно, что он готов отразить любую атаку.
– Всё нормально, – ответил Володя. – Почему же я не могу просто так сказать «Кхм»? Кхм… «Мой старый дом стоял на старом месте, нисколько не состарившись за время моего отсутствия…» Кхм… Что-то всё-таки не так.
– Что именно? – Анатолий Сигизмундович приподнял бровь.
– Ну, я предполагал, что мы выехали из дома и куда-то ехали, – ответил Володя. – А тут выходит, что домой приехали. Нестыковочка.
– Ну, – Анатолий Сигизмундович развёл руками, – лично я тут ничего страшного не вижу. Во-первых, явно не было сказано, откуда и куда мы едем, а во-вторых, Земля-то круглая.
– Да что вы! – воскликнула Валентина Алексеевна. – Как блин, что ли?
– Кхм, – сказал Володя. – Скорее, как голова.
– Чья голова? – не поняла Валентина Алексеевна. Никто не нашёл нужным ей отвечать.
– Теперь я? – уточнила Елена. – «Стоя возле двери своей квартиры, я сняла охранное заклятие и теперь была совершенно уверена, что дома всё так же, как и было раньше – чисто, спокойно и уютно».
– Господин полковник? – склонил голову Анатолий Сигизмундович.
Полковник крепче сжал рукоятку трости и продолжил:
– «Согласно распорядку, самое время было ложиться спать, выкинув из головы весь ненужный гражданский мусор, который попал в неё в продолжение дня».
– Хорошо, – сказал Анатолий Сигизмундович. – Тогда уж я и закончу. «После путешествия я заснул очень быстро и спал крепким, беспробудным сном, чтобы наутро не помнить уже ничего из тех волнений, что достались мне за сегодня».
– Хороший конец, – похвалил Володя. – Позвольте вам сказать, Анатолий Сигизмундович – всё-таки вы настоящий мастер слова, не чета нам.
– Благодарю, – сказал Анатолий Сигизмундович.
Со стороны Хорошева раздалась громкая рок-н-ролльная мелодия. Он достал из кармана пиджака трезвонящий мобильник, снял трубку и ответил:
– Аллё. Да, я. Ну, само собой. Вискарика по дороге захвачу и к вам. Замётано.
Он убрал аппарат и, заметно оживившись, оглядел всех.
– Сергей Александрович! – заметила Валентина Алексеевна. – Между прочим, у нас договорённость выключать телефоны во время заседаний клуба.