Раннее

– Вот, – сказал он, когда мы вышли на дорогу и зашагали в сторону райцентра, – "Ярпиво Элитное". Пять целых восемь десятых градуса. Все остальные сортиры… то есть, сорта, "Ярпива", немного водянисты. А это довольно крепкое – в него сахар добавляют – поэтому вполне неплохо. У меня, знаете, одно время было чувство вины за то, что я пою, поэтому я ограничивал себя шестью градусами. В конце концов пришлось всё время вот эту штуковину пить.

Он отхлебнул немного, чтобы смочить горло.

– Как хорошо, что я с вами познакомился, Коля… Я вот вам жизнь свою рассказал и что-то в мозгу прохудилось… прояснилось, я хотел сказать. Действительно, зря я бросил петь. Ни к чему это. А когда оказываешься в таком месте, как это, где лесок вокруг и ни души, так и хочется эту… тишину порвать на кусочки.

– А я вот это… – сказал я. – Я всё вас спросить хотел. Только забыл, что… А! Вот вы почему-то все песни поёте одинаковые… То есть, не то… Почему всё время старые песни поёте? Вот что я хотел узнааать…

Он в очередной раз поймал меня в падении, видимо, спасая пиво.

– Ну так ведь больше и петь нечего. Упёртые… то есть, оперные арии я не люблю. А в старых песнях есть где голосу развернуться. И потом, на переправе коней не упоминают. Привык я к тем песням.

– Неужели в теперешних ничего для себя не найдёте? – удивился я.

– Да сейчас все больше не песни, а комбинации… то есть, композиции, я хотел сказать. Их пишут для людей, у которых голоса нет. Нет, ну иногда я и их пою для разнообразия. Мелодии-то привязчивые:

Кукла ваша – стала наша.

Вот такая вот параша…

Я нечаянно. Не хотел наехать. В принципе, нормальная песня в своей посевной категории. Хотя вообще, много и дурацких песен. А иногда просто танцевальные, без смысла особого. Из цикла "Крыша моя, я по тебе скучаю…"

– Ну а иностранные песни не поёте?

– Да нет, как-то не ложится на душу. Русский я слишком… Хотя тоже иногда привяжутся какие-нибудь Бредни Спирс:

I was burnt to make you happy

или

Fuck me baby one more time…

– Ой, – сказал я, – вы так точно её голос изобразили. Вам бы пародистом работать… с вашими способностями. Мне даже показалось, что вы – это она. Я даже её эти косички дурацкие увидел.

– Да не, – усмехнулся Кутепов. – Она, конечно, тоже хороша корова, но до меня ей далеко.

– А вы, простите мою эту… как её, – я потёр бутылкой лоб. – Вы сколько весите?

– Да по-разному… Когда хорошее построение… настроение, то килограммов сто двадцать. А когда плохое, то за двести… Ну, да я не страдаю. Своя ноша не тонет. И потом, был бы я худой, было бы петь нечем. А сейчас – смотрите:

Степь да степь кругом,

Пусть далёк лежит.

В той степи глухой

Замерзал ямщик…

– Ой, не надо! – закричал я, перекрикивая сразу и Виктора Сергеевича, и метель. – Я же замёрзну…

– М-да, – вздохнул снова Кутепов, прекратив петь. – А я люблю эту песню. Есть где распеться, погрустить. Я её почти без ошибок пою. Только в одном месте вместо "схорони меня" пою "схорони козла". Потому что иначе получается не в рифму. И я вот знаете что не пойму – для чего в этой песне ямщик глухой? Вы мне можете объяснить?

– Э… Так не ямщик же… Степь глухая…

– Нет, вы ошибаетесь. Если бы степь, то и пелось бы "глухая". А поётся "глухой". Значит, ямщик. Это же согласование времён… имён… Ну, не помню.

Я хотел ему возразить, но голова соображала туго, и логика у него была. В конце концов, может, и правда ямщик глухой…

– А если он глухой, – продолжил Кутепов, – тогда для чего ему эта песня? Всё равно не услышит.

– Так он это… – сообразил я. – По губам читает.

– Э, нет, батенька. По губам – это не то… Песня должна воздух сотрясать. Должно чувствоваться напряжение, эмансипация…

– Так он же видит, как вы поёте, мучаетесь, рот разеваете. Он чувствует ваше напряжение. Разве не так?

Кутепов задумался.

– Пожалуй, вы правы. Вокруг меня не только колышутся звуки. Вокруг меня как бы ещё одна песня, виртуальная… Я правильно слово сказал? Вот эту-то песню он вполне может слышать…

Оставшуюся часть бутылки он допивал молча. Мы брели по сугробам ещё долго, и за нами вились две цепочки следов – одна толстая, глубокая, другая помельче, всё время вертящаяся вокруг первой. А на горизонте уже вставали белокаменные стены Москвы… Или это снова был МКАД, только сквозь падающий снег он принимал новые формы? Какая разница? Гораздо важнее мне показалось то, что пустая бутылка скрылась в сугробе, и срочно нужна была новая.

17

Я пришёл в себя на белой скамейке, имеющей странную полукруглую форму, между бюстами Павлова и Мичурина, которые стояли на высоких гранитных параллелепипедах. Туман скрывал от меня всё, что находилось дальше них, но меня это не очень волновало. В руке я держал только что открытую бутылку пива, а рядом, откинувшись на спинку скамейки, сидел Виктор Сергеевич.

– Мы переходим к исключительному этапу нашей дегустации, – произнёс он. – Дело в том, что при традиционной регистратуре приготовления пива невозможно добиться крепости более шести градусов. Идут на всякие ухищрения, типа добавления спирта, что хуже, или сахара, или сахарного сиропа, что лучше. Получается, в общем, ёрш. М-да. Ну, вот первый президент на звание ерша – "Балтика" номер шесть. Ровно семь градусов. Пиво тёмное. Называется "портер". Я, к стыду своему, не знаю, что такое портер, но думаю, что это и есть тёмное крепкое пиво.

Я попробовал. Густое. Вкус ни капельки не похож на то, что мы пили до этого, но пиво пенное, явно с хорошим градусом и… почему бы не выпить?

– Знаете, Петя, – заговорил снова Кутепов. – Я часто думал о том, что происходит, и давно уже стал приходить к поводу… выводу, что моей вины во всем этом нет. Или почти нет. Песни сами напрашиваются на то, чтобы их ковыряли, то есть коверкали. И даже без изображения… искажения… они уже много значат. Взять, к примеру, песню, которая называется "Красная армия всех сильней". Вдумайтесь в название. А в самой песне такие строки: "И ВСЕ должны мы неудержимо идти в последний СМЕРТНЫЙ бой". После таких слов я понимаю, что ничего хорошего эту армию уже не ждёт. Во всяком случае, Красную. Или ещё – "В Коммунистической бригаде с нами Ленин впереди". Мы что, на тот свет идём? Ну ладно, коммунизм – это, предположим, насосное. Наносное, я хотел сказать. Но посмотрите на корни. Хотя бы на литературу. Достоевский – "Идиот", Горький – "На дне", Маяковский и вовсе застрелился. Нет, вы задумайтесь – наше подсознание прямо влияет на нашу судьбу, а само подсознание формируется людьми, которые покончили с собой, свихнулись или остались нечистыми… несчастными на всю жизнь. Есенин повесился, Высоцкий пил, Толстой – особый разговор, но и он в старости впал в маразм. Пушкин разве что… Но кончить жизнь от выстрела какого-то, простите, педераста – тоже ведь не лучший выход. Цветаева? Повесилась. Мандельштам? Если бы его не пристрелили на зоне, ещё бы неизвестно, чем кончил. Ходасевич умер сам, но в страшных муках. С Блоком вообще творилось что-то непонятное. Батенькин… то есть, Батюшков, с катушек съехал…

– Это… – сказал я. – Но ведь не их жизнь важна, а то, что в их книгах…

– Книги – отражение жизни, – возразил Кутепов. – И ведь если вчитаться, то вы там безысходность увидите, иногда замаскированную. Если там даже хэппи-энд, все равно в него не верится – обречённый в душе человек не может сам поверить в хороший конец, а других убедить тем более. Вы можете назвать какое-нибудь крупное классическое провидение, русское, конечно, где всё бы кончалось хорошо, и этот конец не выглядел бы притянутым за души?

Я попытался припомнить, но пиво мешало…

– Вот видите, – сказал Кутепов. – Мне начинает казаться, что мы сами – народ с плохим концом.

– Но ещё не поздно, – возразил я. – Могут появиться новые люди, новые песни, надежды…

– Вы правы, – согласился Кутепов. – Но вот взять меня – у меня в голове одна чернота. И в мои песни проникают только слова страшные, противные. Во всяком случае, имущественно… пре… И поколение, воспитанное на моих песнях, будет таким же.

Я выпил ещё немного. И ещё. Справа приблизилось здание университета, слегка разбросав в стороны клочки тумана. Слева падал самолёт. Земля покачивалась и думала, что плывёт. Но куда же ей было плыть?

18

Мы двигались в таком густом тумане, что я уже перестал понимать, где верх, где низ, где я сам, а где Виктор Сергеевич. Впрочем, руку, протягивающую мне бутылку пива, я разглядеть смог.

– "Ярпиво крепкое", – объяснил Кутепов. – Семь целых две десятых градуса. Так ничего, только вкус кажется ненасыщенным… А я вот, значит, с тех пор, как бросил петь, все больше пью…

Я попробовал пиво. Холодненькое. Туман качался, и мне всё время казалось, что я падаю. Я восстанавливал устойчивое положение, но, всё равно, ощущения, что я стою на твёрдой земле, не возникало…

– Гуляю, значит… – продолжал Виктор Сергеевич. – Иногда забредаю к людям, которые оказываются моими законными… знакомыми, то есть, а то вдруг к себе домой. И всё время пью пиво.

– А почему… именно пиво?

– Да чёрт знает… Привык. Нравится… Вот всё время говорят, что пиво – это как лужа из сказки про сестрицу Козлёнушку и брата Иванушку. Это неправда. Если человек козёл, то ему уже ничто не поможет. И потом, у меня есть упущение, что пиво – это вроде как сок земли… Солод – из земли, хмель – тем более… Из нашей земли. Вода тоже протыкает в земле. Вот когда сахар добавляют, уже непонятно – местный он, или завезли откуда. От этого и тяжесть в голове… А вообще ведь у каждого порода… народа – своё пиво. Мы все вытекаем из земли, вместе с пивом… Даже возьмите разные заводы… Ведь совсем разное пиво варят… А, ну да… Я говорил уже… Но мы не всё проворовали… То есть, я хотел сказать, попробовали… Есть ещё "Очаковское", к примеру. Не знаю… Чего-то особенного в нем не хватает… Или "Красный восток" – этот типа "Бочкарева", с таблетками… Но вот одну вещь точно могу сказать – лицо Кутепова внезапно выплыло передо мной из тумана, перевёрнутое, и я не смог понять, это он висит вверх ногами или я, – не бывает плохого пива. Каждое подходит для своего случая. Хочешь уржаться до поросячьего визга – пей крепкое. Хочешь пописать… то есть, попить… и слегка захмелеть – пей светлое. Хочешь просто немного выпить и вкусом насладиться – пей классическое или особое… Иногда хочется тёмного, иногда с привкусом горечи, иногда просто противного, под стать тому, что в душе творится… Так же и женщины…

– Не… понял…

– Не бывает плохих женщин. Каждая хороша по-своему. Да и наш брат, наверно, тоже – в этом я не очень разгребаюсь… И стран плохих не бывает, и погоды, и песен…

Он набрал воздуха, моментально перевернулся в нормальное положение и пропел:

Парня полюбила на свою беду,

Не могу отдаться – места не найду…

– М-да… – пробормотал он. – К чему это я? А, я про женщин говорил… Так вот – знаете, почему я пью?

– Ннет… – я лёг на туман, проминая его телом, и приложился к бутылке.

– Дело в том, что пиво, когда его много… внутри… Оно даёт совершенно особое состязание мозга… И мне кажется, что я совсем по-другому начинаю вливать на мир… Кажется, ещё чуть-чуть – и я дойду до самой сути, смогу не просто вываливать наружу всякие гадости из подсознания, а отбирать их по своему желанию. Наверно, это просто иллюзия, но очень уступчивая… Устойчивая, я хотел сказать… Но я ни разу не проходил весь семнадцатибутылочный цикл целиком… Я впервые так близко…

Пиво действительно было крепким. Я с трудом понимал, что он говорит. Я попытался привстать. В этот момент туман подо мной слегка рассеялся, и я увидел далеко внизу крохотные деревянные домишки, речку толщиной меньше моего мизинца и малюсеньких блох, каждая из которых чем-то напоминала человека.

19

Постепенно моё зрение обрело способность фокусироваться, и я понял, что вместе с Виктором Сергеевичем сижу на небольшом облачке посередине ослепительно голубого неба.

– Вот мы и подошли к последнему пункту нашей программы, – произнёс Виктор Сергеевич, засунул руку в свой живот и извлёк оттуда две бутылки с золотистой фольгой вокруг горлышка. – Это самое крепкое российское пиво, которое я знаю. Есть ещё "Бочкарев" такой же крепости, но это – более народное, и я выбрал его для завершения того свершения… Фу-ты ну-ты… Короче, – он улыбнулся, открывая бутылки и предоставляя мне одну из них, – "Балтика" номер девять, или "девятка". Восемь с половиной градусов. Его надо пить, если вы хотите, чтобы на следующий день у вас болела голова. Ёрш высшей породы… то есть, пробы, я хотел сказать. Вкус ничего, учитывая крепость, горьковат только слегка. Впрочем, мне нравится.

Я отпил немного. Почувствовал, как по горлу внутрь меня спускается капля едкой, термоядерной смеси, сразу же приступившей к обработке моего и так не вполне отчётливого восприятия.

– Хорошо… – произнёс Виктор Сергеевич. – Никогда я не чувствовал себя таким свободным, сильным, уверенным, как сейчас.

Его тело колыхалось от ветра, живот надувался, как парус, и фигура, по-турецки сидящая на облаке, казалась невесомой, как нарисованная. Он закрыл глаза, и мне показалось, что облако залетело в тень. Небо исчезло, и то, что под ним – тоже, да и само облако стало словно бы прозрачным…

– А знаете… – пробормотал Кутепов, не открывая глаз. – Мне сейчас так здорово, что я представляю себя на берегу…

В этот момент в пространстве раздался хлопок, и невдалеке от нас постепенно вырисовалась узенькая речушка, которая вилась и уходила в бесконечную пустоту.

– Я сижу, птички поют, – продолжал Виктор Сергеевич, – солнышко светит…

Над нами, почти в зените, возникло Солнце, под нами – покрытый травой берег, небо снова окрасилось в прозрачно-голубой цвет, и где-то в ветвях мгновенно выросших деревьев защебетали вороны… или нет, какие вороны… Впрочем, Кутепову видней.

– И так приятно дует ветерок, – произнёс он, – и так всё здорово, что хочется петь… И ни о чем не думать…

Он открыл глаза и улыбнулся так, что уши поднялись наверх, к макушке.

– Здорово, – он повернулся ко мне. – Получилось… И знаете, я, пожалуй, действительно спою… Какой-нибудь полный экспромт, не задумываясь о словах…

Он приготовился и выплеснул в пространство новую странную песню:

Имел бы я златые горы

И реки, полные морей -

Я б всё отдал без разговора

За счастье Родины моей.

Всегда скромна, всегда послушна,

Всегда как утро весела,

Желаю я тебе, подружка,

Чтоб ты скорее родила.

И родила не что попало,

А то, чего давно мы ждём -

Товара всякого навалом

И кучу счастья в каждый дом.

Желаю я тебе, родная,

Чтоб ты окрепла, подросла,

И непрестанно процветая,

Была сильна и весела…

Воодушевление Кутепова передалось и мне. Я тоже хотел петь, но слов, само собой, не знал, и просто подвывал, как собака, в конце каждой строки. Мы таким образом ещё раз спели первый куплет:

Имел бы я златые горы

И реки, полные морей -

Я б все отдал без разговора

За счастье Родины моей.

После этого Кутепов откинулся на спину, на траву, и произнёс, совершенно опьянённый счастьем:

– Это уже совсем другая коленка… коленкор, я хотел сказать…

Знаете, я очень рад, что вас встретил. Не знаю, придётся ли ещё светиться… свидеться. Имя я ваше всё равно забуду, а вот отчество – нет.

Я помню, что оно у вас как у меня – Петрович… И ещё вы помогли мне понять одну вещь… Даже не одну, а много, но одну – самую главную…

– Это какую?

– Надо жить… Петь… И стараться, чтобы другим было хорошо, и себе самому… И верить в то, что так оно и будет…

Он вдруг внезапно встал на ноги.

– Ну что же… – произнёс он. – Пожалуй, мне пора…

– Как… – пробормотал я. – А пить больше не будем?

– Достаточно, Володь. Уж лучше петь. Песня остаётся человеком… М-да… Я вот ещё хотел вам кое-что дать…

И он, вынув из кармана стопку сторублёвок, передал одну из них мне.

– Зачем? – не понял я, вставая.

– Не думайте, что я делаю вам одолжение. Вот смотрите, – он развернул сторублёвки в своей руке веером. – Сколько их?

Я, сосредоточившись и покачиваясь, пересчитал.

– Семнадцать…

– Возьмите ещё одну.

Я выдернул одну сотню из веера. Кутепов сложил их в аккуратную стопку и снова развернул. В веере было по-прежнему семнадцать сторублёвок.

– Как это? – удивился я.

– Да чёрт его знает, – отмахнулся Кутепов. – У меня вот дома так же семьсот шестьдесят один доллар… Я стараюсь об этом не задумываться… А эти двести рублей вам пригодятся. Вот увидите.

Я кивнул:

– Спасибо.

Он пожал мне руку:

– Ну, не поминайте лохом.

– До свидания.

Его толстые пальцы выскользнули из моих, Виктор Петрович.. или Сергеевич… или не Виктор… развернулся, и его тёмная полная фигура вразвалочку зашагала от меня по тропинке вдоль берега. Я сунул деньги в карман и долго стоял в полной растерянности, не зная, что мне делать дальше.

20

Шаги Кутепова по тропинке постепенно остыли, начал накрапывать дождь, и я немного пришёл в себя. Странно – несмотря на выпитые литры пива, я не чувствовал себя таким уж безнадёжно пьяным. Ну, координация, конечно, не та, и мысли заторможенные, но, в общем и целом, я сух как лист… Хотя, если ещё немного постоять под дождём, то стану мокрым.

Я огляделся. Ну, да, речка. Кажется, Сетунь. Белый домик, похожий на школу. Я примерно сообразил, где нахожусь. Совсем рядом от дома. Дом… И тут я вспомнил все. "Не нукай, я не лошадь… глаз у тебя нет… урод ты… катись отсюда…" Вот так я сюда и попал. И нахожусь на улице уже… сколько времени? День? Два? Боже мой… Как же там Аня?!

Я почти побежал наверх по берегу, потом дворами к дому. Но по пути постепенно осознавал, что очень виноват. Если Аня тогда, без видимой причины, была сердита на меня, то теперь и подавно. Но я люблю её…я не смогу без неё жить. Люблю? Это слово резануло мой мозг и заставило остановиться под дождём, который полил ещё сильнее.

Я её люблю. Это так. Я понял это впервые. И если я сейчас приду, услышу от неё злые слова и вынужден буду снова уйти, это будет конец. Я не смогу остаться без неё, без её ласковых глаз и слабеньких, худеньких рук, навсегда. Это выше моих сил. Пусть она меня ненавидит, я действительно виноват. Пусть. Но я должен быть рядом с ней. Мне это очень, очень нужно…

Я долго шёл к метро, промокнув до нитки. Мужик в плащ-палатке посмотрел на меня удивлённо, принял двести рублей, дал сдачи и подал букет из трёх белых хризантем. Я, стараясь прикрыть их от дождя собственным телом и краешком прозрачной плёнки, побежал по шоссе обратно. Капли ползли по моему лицу, словно слёзы, и я думал только об одном – пусть Аня меня простит… Господи, пожалуйста…

Я взбежал по лестнице вверх и в нерешительности замер перед дверью. Я вновь, ещё сильнее, осознал чудовищность своего поступка. Ну, человек погорячился. Мало ли что. Бывает. Я ведь даже причины не знаю. Но я бросил её на несколько дней, полностью забыв, не испытывая угрызений совести. Она страдала без меня, кляла себя за грубые слова, и даже, может быть… О Господи…

Я сунул ключ в замок и стремительно отпёр дверь. Вошёл. В то же мгновение из комнаты выбежала Аня в халате – она почти никогда не надевала его, и я понял, что все эти дни она находилась в таком полном отчаянии, что даже не могла привести себя в порядок. Она буквально напрыгнула на меня, обнимая и бормоча:

– Вовка, миленький… бедненький… Прости… Где же ты был…

Я еле успел отодвинуть в сторону руку с букетом. Аня целовала меня в губы, в лоб, прислонялась щекой к моей груди и крепко обнимала руками за пояс, а по её лицу текли слезы… Слёзы радости.

– Это ты меня прости, Аня… – ответил я, поглаживая её по спине и целуя в шею. Я почувствовал, как по моей щеке тоже бежит капелька, и никак не мог понять, слеза это или дождинка…

Я закрыл свободной рукой дверь. Аня увидела в моей руке цветы, взяла их и понюхала.

– Спасибо. Слушай… Ты переоденься… Простудишься.

Она взяла вазу и понесла букет в ванную, а я тем временем начал переодеваться – надел сухие джинсы, рубашку и чистые носки, ощущая при этом непередаваемое блаженство.

Аня вернулась с вазой, поставила её на столик, и мы сели рядом…

– Ты пил, да? – пробормотала она. – Я понимаю… Я очень тебя обидела. Ни за что. Я обзвонила знакомых, морги, больницы. Ходила к Ляле. Она меня немного успокоила. Замечательная женщина.

– Да, – согласился я. – Знаешь, я встретил одного человека. Мы долго ходили с ним по улицам, пили пиво. Но я обещаю тебе – что бы ни случилось, я больше так не сделаю. Не сделаю тебе больно. Прости.

– Да нет, это я виновата… – Аня откинула назад свои густые тёмные волосы. – Набросилась на тебя. Наверно, кто угодно бы сбежал.

– Извини, что спрашиваю… – произнёс я. – Но что тогда случилось? Из-за чего ты завелась?

Она посмотрела мне прямо в глаза своими, синими-синими, как небо в ясную погоду.

– А ты не понял?

– Нет. Я думал, но никак не мог понять.

– Да… – она усмехнулась, но тут же посерьёзнела снова. – Понимаешь, я хочу завести детей. Уже давно. А ты как будто не замечаешь.

– Боже мой, Аня… – я обнял её за плечи. – Так я ведь тоже очень хочу… Я думал, что ты… Но ты никогда мне об этом не говорила!

– Да. Я не знаю… Боялась, что ли… Видимо, это дурацкая женская привычка – думать, что мужчина обо всём должен догадываться сам.

– Аня… – заговорил я. – Давай с этого дня стараться ничего не держать в себе. Если чего-то хочешь – говори вслух. Ладно?

– Хорошо. Конечно, так лучше.

– Мы обязательно заведём ребёнка, – сказал я. – И не одного. Правда, не сегодня – надо, чтобы из меня выветрился весь алкоголь. Да и грязный я.

– Так помойся.

Она улыбнулась, и мы хорошо, сладко поцеловались.

– Ты, наверно, есть хочешь, – вспомнила Аня. – Я пойду приготовлю ужин.

– Я помогу.

– Да нет. Ты же пьяный. Ещё разобьёшь что-нибудь.

Она направилась к выходу из комнаты, но вдруг остановилась, повернулась ко мне и рассмеялась:

– Я забыла тебе сказать…

– Что?

– Спасибо за полку.

Аня ушла на кухню, а я откинулся на спинку дивана и расслабил все мышцы. Взял в руку пульт от нового телевизора. Включил. Шли новости. Говорилось об укреплении сотрудничества, неуклонном росте внутреннего валового продукта и грядущем процветании. Я подумал, что, может быть, это всё правда, и они на этот раз не врут… Переключил на другой канал и увидел Винни-Пуха. Толстенький, симпатичный медвежонок, ужасно похожий на Виктора Сергеевича, шёл по нарисованной дорожке и пел:

В голове моей опилки,

Но сопелки и вопилки

Сочиняю я неплохо и-ног-да!

Он так здорово махал при этом своими ручками-пятнышками, был так бодр и весел, что я вдруг со всей ясностью и неотвратимостью осознал – всё теперь будет хорошо. И значит, надо жить. И значит… Короче, надо пойти помыться.

июль 2000