Когда все спят. Рассказы

Они с Делярой как сестры.

Собственно говоря, и в столицу Равиль рванул, потому что отец Дельке там квартиру купил, Делька приехала, тряхнула длинными чёрными волосами – да вы что, говорит, сидите здесь, клопов давите, налезьте и на Равилевого папашу, пусть купит в столице сыну квартиру, здесь жильё оставите, пригодится, будет куда отступать, когда русские нас погонят, а там хоть поживете – а магазины! а ночные клубы! а деньги как легко сделать!

Равиль сразу смекнул – не туфту гонит, дело говорит. Делька на учёбу была всегда тупая, если честно, но по жизни любого за пояс заткнет, в своего отца пошла – такая хитрожо… ой, ещё какая! А у Галки – что? Мать и отец – работяги, на стройке отпахали двадцать лет, он – крановщиком, она – маляром – штукатуром, в начальники папка даже не выбился. Жили с Делькой в одном дворе, в одном подъезде; мать у Дельки страшно добрая, всегда и Галку обедами кормила… Жалко старую Динару, Галка её именем даже дочку назвала, давление замучило, да и как не замучит – муж гулял от неё с каждой смазливой бабёнкой, а с одной, говорят шибко умной, вообще десять лет жил, как со второй женой, пока она ему не сделала ручкой. Вроде, другого нашла. Начальник – ему всё можно.

Вот и сюда приехали… И на тебе – пожили два года, и Равиль втюрился, как слепой котёнок… Любовь! Сначала дверь закрывала, даже волосы ему рвала, царапалась, не пускала его к ней. А теперь – смирилась. С Галкой уже и в одной кровати не спит.. Придётся, видимо, в скором времени отчаливать обратно в Тюмень.

Вообще – то Галка свой город любит. Даже немного его историю знает. Тюмень название своё приняла от речки Тюменки, а прежде на том самом месте стоял град татарских князей, а звали его Чимги, по-другому Чингиден. Основал его Тайбуга, сын магометанской веры царя именем Он.

Занятия с инструктором начались в их группе вчера: Делька поездила, позвонила вечером, говорит, ничего, нормально мужик катает, про деньги пока не говорил, а так поболтали о всякой ерунде, кстати, поинтересовался, как моя семейная жизнь. Там второй инструктор есть, я его видела, он тоже в это же время ездил с другой нашей группой, щебетала Делька, этот – красавец, помнишь, он тоже заходил, списки читал, я сразу на него глаз положила: смуглый, высокий! Атас просто! Мы должны мстить мужикам за наше рабство – сами из них гаремы устраивать!

Накрасилась. Выглянула в окно: еще даже темно… Хорошо —то как! Из окна лесом пахнет. Новый район – спокойный, как санаторий. И Равиль чего-то дома, надо же… Может, его кинула его блондинка? О-о-ох, вряд ли! Но без надежды – один шайтан, как бабушка говаривала.

Подошла, поцеловала дочурку. Шепнула: «Спи, моя Луна золотая, моя крохотная лошадка».

Старалась дверью не стучать, тихо-тихо вышла, как тень, как тень. Отчего все мои беды – печали? Неужели судьба, как у мамки? Любила всю жизнь своего одноклассника. А он и думать о ней забыл. А вышла за другого одноклассника – за папку. Подружка мамкина бросила его, он от тоски к мамке прилип. Так и поженились: выходит, оба – от неудачной любви. Папка неплохой… но, когда выпьет, злой. Ты за меня не по любви пошла, кричал на жену и даже иногда, когда поддавал, ей тумаков наставлял, посуду бил, дыру однажды в стене кулаком пробил – как трахнет, а дом старый, штукатурка посыпалась – и дыра в соседнюю комнату. Ты, кричал, без Абрамова жить не могла, и Гульку, наверное, от него прижила… Да, не ври ты, не ври, плакала мамка, он и не поцеловал меня ни разу, ты же помнишь, он все за генеральскими дочками охотился. Я те покажу охотника! Я те… Но так уж круто ругались они редко. А когда Галка стала подрастать, папка и вообще пить почти совсем перестал, как-то сжились они с мамкой… Но однажды призналась она горько, что так и не знала никогда личного счастья.

– Мужчины наши, доченька, все – ханы, а хану подавай сто жен, – учила она Гильгузи, – ты лучше за русского иди, не мстительные они. Обиды быстро забывают, доверчивые, не жадные. Русский нищему последнюю рубашку готов отдать, так мне бабушка говорила. К тому же – ласковые. А меня твой папка до крови… до крови… – Она махнула рукой и заплакала.

– Мама, не плачь, – Галка прижалась к ней, словно могла защитить от всех бед.

– А главное, церковь их русская двух жён иметь не разрешает…

– Русских много бедных, – сказала Галка, – от нищеты пить будет.

– Если и станет попивать, так не обидит, – мать тяжко вздохнула, – заработать они редко когда умеют, больше мечтают, чем дело делают, а деньги к хитрым и практичным льнут. Мы с отцом советские работяги были, а теперь тоже стали бедняками, прадед—то мой Юсуп, твой выходит прапрадед, до революции в Тюмени жил, тогда многие татары жили за Тюменкой, там и цыгане-торговцы обосновались, не кочевые, оседлые, многих из них потом купцами записались, и прадед тоже торговал лошадьми, был прасолом, женатым на дочери заезжего бухарца, таджичке. Бабушка моя гордилась, говорила: «Я таджичка!». А лошадей, знаешь, кому продавал? Может, и деду Делькиной Динары! Тот дом каменный имел, кузницу, большое кожевенное производство… Это мы как-то с Динарой сидели вечерком, вспоминали родителей, она и рассказала, что предки-то её были настоящие тюменские богачи, одна из прабабок вышла потом замуж за русского купца Колмогорова, сестра её – за тюменского купеческого сына по фамилии Молодых, каменный дом его самого или родственника и сейчас стоит. Так что Делькин род с большой струёй русской крови. У нас нередко такое, отец верно называет Сибирь плавильным котлом. Тюмень-то русские и поставили на месте татарской Чимги-Туры… Ты книжку про город наш почитай.

Галка мать во всём слушала, сходила в библиотеку, толстую книгу по истории брать не стала, сильно долго читать, взяла глянцевую брошюрку, предназначенную для туристов, и нашла в ней несколько строк про свой город Тюмень:

«Тура по-татарски означает укрепленный городок или крепость.. В XIII в. тюркоязычное население Западной Сибири было покорено монголо-татарами и территория современной Тюмени вошла в состав империи Чингисхана. Вознткло самое раннее государственное образование сибирских татар – Тюменское ханство, находившегося под властью Золотой Орды и ставшее одним из центров мусульманской культуры в Западной Сибири. Имеено сюда из Средней Азии приезжали муллы и ходжи. Здесь возникли первые медресе. К господствующей верхушке Тюменского ханства принадлежали и многие бухарцы, которые вели торговые сношения со среднеазиатскими государствами, знали все их порядки и законы.

Чимги-Тура недолго была столицей Тюменского ханства».

***

Прохладное, свежее, сентябрьское утро. Подбежала – она вообще быстрая Галка, по жизни такая, всё делает скоро, не может медлить, и правду выпаливает так же, надо бы промолчать, затаиться, как Делька, ан нет, наоборот, всё сразу выскажет, как пулемёт. Мать говорит, Галка в прабабку свою пошла, таджичку. Та была, как шило. Остальные-то все: и прадед по отцу, и дед – бедные татары. Правда, вспоминают, таджичка-прабабка пела хорошо, а у Галки никакого голоса. И не восточный характер. Вот Делярка – вся Восток. А в старом фильме верно говорили: Восток – дело тонкое. И дочурка, Луна ясная, похоже, совсем другая, не простодушная, как Галка… В Равиля!

Подбежала – машина уже стоит, а инструктор в ней, вроде, дремлет. Открыл глаза, глянул – сморщился. Две морщины между бровей. Чем недоволен? Поспать, наверное, хотел, думал, вдруг не придёт, не встанет так рано, тогда деньги его, и время – его… Сгорбился. По его лицу – так всё ему не нравится, жизнь сама ему противна, а уж её и видеть мерзко, такой вот неприветливый.

– А… пришли, как вас… Имя какое-то…

– Можно Галя. Садитесь. Поедем тут недалеко.

– Вы не выспались?

– Точно. – Он глянул на нее чуть удивленно.

– И я не выспалась, – решила сразу – бух! – и в воду, как Делька подучила. Ты, говорит, сразу, а то какая другая перебьет, Я, конечно, тебе зелёные займу, но… И морду скорчила. Коварная, коварная подруженька моя.

– Сейчас бы доспать. – Они встретились взглядами – и сразу поняли друг друга. Брови у него слегка поднялись, он помедлил, положив руки на руль.

– Так может, заедем ко мне кофе попьем?

– Заедем.

– Я во время занятий никаких этих… неформальных отношений с учениками не завожу! Но у нас пока еще занятия не начались, – он засмеялся, – и что тут такого, прикинь, кофе попить. Если честно, я вот так с женщиной один на один кофе не пил уже полгода…

– А недалеко?

– Недалеко… Рядом… Совсем – совсем рядом. – И он положил руку ей на колено. Она нарочно надела короткую юбку. – Чего дрожишь-то?

– Он быстро развернул машину, включил музыку. И вдруг резко притормозил.

– Э, нет, извини, – между его густых бровей снова пролегли две глубокие морщины. – Без кофе придется обойтись! – Он вроде то ли вздохнул, то ли присвистнул. – У меня дома… ну, в общем, я забыл…

– Забыл что? – глупо спросила Галка.

– Ключи у друга. Давал ему, забыл взять.

– И что? – Она никак не могла взять в толк, отчего у него так резко переменились планы.

– Работать едем – вот что!

Но чтобы Галка влюбилась, ей нужно было отказать. И этот, простой с виду, но такой симпатичный инструктор по вождению ей страшно понравился. У него пухлые губы, точно у девчонки, зелёные глаза, иногда хитро взглядывающие из-под немного нависшего лба и такие тёмные густые брови. А, главное, он ей отказал. И почему?! Ведь, похоже – живёт один. Развёлся, наверное, ведь уже не мальчик. А есть в нём что-то детское – так тоскливо, даже плаксиво сморщится, ну надо же, а ведь мужик уже, тридцать—то есть. И отчего вдруг передумал? А ездить заставлял так медленно – медленно, хотя Галка сказала ему, что уже водила немного машину. И ей не нравится медленно. Она быстрая по жизни, Галка – Гульгузи. И – открытая. Такой ли должна быть восточная женщина?

Дура, дура и еще раз дура, сказала ей, услышав как они с инструктором не поладили, её верная подруженька, кто же так обольщает, ты бы ногу посильнее выставила!

– Но у меня она слегка кривая! – засмеялась Галка.

– Ты бы наклонилась к рулю и слегка коснулась его грудью.

– Но я была в куртке!

– Вздохнула бы томно, вот так… И – вот так… И он бы сам тебя повёз в лес – лес-то ведь рядом, а ты…

– А что – я? Что?

– Не можешь охмурить даже инструктора, то есть обычного водилу! Оттого и твой Равиль на сторону смотрит. Хочешь, я тебе покажу, как это делается? Я завтра езжу с половины седьмого, поставил мне такое время, думаешь, случайно – все они, мужики, одинаковы, никто до семи утра и после десяти вечера от секса не откажется!

– Ну, покажи!

– И покажу! А потом тебе его передам – и чтобы сэкономила баблосы, идиоточка моя!

– Тебе хорошо учить, – вдруг обиделась Галка, – а мой Равиль… Э! Легок на помине, слышишь, дверь открывает – значит, явился.

– Утри ему нос, – шепнула Диляра, – он самолюбивый, сразу начнёт у него в том самом месте щипать!

– Вы это о чём? – Равиль сиял. – Душки мои!

– А так… женский треп, – Диляра коварно улыбнулась. Она всегда улыбалась немного зло, будто таила для всех в душе каплю ядовитой мести. – Ну как твоя бурная столичная жизнь?

– Отлично! А твоя?

– Не потеряй Галку в бурной воде, – не ответив, сказала она, закуривая. – А то другой отыщет.

Равиль хмыкнул и презрительно отвернулся.

– Сердце твоё не посмотрит, и глаза не увидят! – Диляра прищурилась.

Сейчас Равиль начнёт меня оскорблять, испугалась Галка, как всегда, обзовёт грязной подстилкой, глупой коровой, прилипшим к нему конским навозом…

– Я бы ему так ответила, что он бы потом слова грубого сказать мне боялся, – говорила Делька.

А Гадка терпела и молчала – из-за дочурки, Луны золотой, шёлковой кисточки. Пусть бы не женился, но хоть девочку бы записал на своё имя. Ведь пока она тоже – Динара Юмакаева. И возвращаться обратно в Тюмень – страшно. Что скажет отец? Как бы Делька не ругала, не казнила её за то, что она всё терпит, а другого выхода нет.

Равиль при Дилярке не стал выворачивать свою душу, промолчал, прошёл к себе в кабинет. Он сам себе выбрал и обставил комнату и назвал кабинетом, купил ноутбук и даже поставил на полку книжки, которые, правда, никогда не открывал.

– Зачем тебе книги? – как-то съязвила Диляра. – Теперь же не модно читать. Круто зашибать деньги. И ты у нас в бизнесмены метишь, а не в учителя?

– А мне нравится, – сказал он и засмеялся, – сижу в кабинете и чувствую себя профессором, преподавателем универа. Брат родной моего деда был умный, муэдзин. Наизусть Коран знал. И я начинаю Коран изучать. Ученым стану.

– Так и ученые сейчас нищие, как мыши. Те, что взяток со студентов не берут.

– Зато образованные.

– Образованные как ты не ругаются, – тихо сказала Гульгузель и отвернулась. Нет, только бы не заплакать от горькой обиды!

Через пять минут, переодевшись, Равиль появился снова.

– Обед есть?

Есть, есть, обрадовано запричитала Галка. Только от радости бы не заплакать! Сейчас всё в микроволновке согрею, и токмач твой любимый с бараниной, и азу, всё приготовила, сейчас, сейчас! Если запросил обедать, значит, дела идут не так уж и плохо. Первый признак того, что муж разлюбил, это, если его от твоей еды воротит, учила мама, бедная моя, несчастная мама, а если ест с удовольствием, с аппетитом, значит и постель будет, и в семье мир…

Но Равиль на то и Равиль, ни в какие правильные ворота не лезет. Сытно поел, позвонил своей – и отчалил. Ты, выходит, ему мамка, сказала Диляра с усмешкой, а эта б-дь – любимая. Скотина он у тебя. Я скадрю инструктора, а ты подхватишь его тёпленького. И возьми да и выйди за него замуж. Будет тебе и столичная прописка и в секс-шоп не надо бежать за искусственным мужиком, а главное – отплатишь своему хаму.

– Хану?

– Да не хану, а хаму. Все схрумкал, что дали, и тут же, при матери своей дочери, звонит этой блондинистой стерве, про подарки ей говорит и какими ласковыми именами называет! Меня и то такими монетами золотыми мой не посыпает!

– А как, как? Я не расслышала, – Галка курила уже третью сигарету подряд, но только горечь расцвела во рту, только шершавая терка спряталась под языком.

– Язык бы ему отрезать!

***

«Был в Чимге-Туре оживленный базар, продавали на нём ткани из шерсти белого верблюда и шёлк, часто с серебряной вышивкой – любили красавицы шелковые наряды. Продавались серебряная посуда, китайские чашечки, статуэтки из нефрита, бусы, разноцветные ленты, дорогие перстни, мониста, а также мускус, чай и вино… Караваны из Бухары и Самарканда привозили на базар Чимги-Туры ковры с красивым узором, расшитые цветами скатерти, мягкие кошмы и одеяла, сушеные фрукты, пряности и сладости…».

***

Диляра от злости ущипнула Галку: отъездила в семь утра, не выспалась страшно, а проклятый водила ноль эмоций на неё. Я ему нос утру, всё равно он будет мой, а потом размажу по стенке, визжала она. Меня отец так воспитал! Он про себя всегда повторял: « Ансар в любви не знает слова «нет»!» – и мне передал свою силу! Ты же помнишь, он воспитывал меня, маленькую, как мальчишку!

А Гульгузель смотрела на подругу почти счастливыми глазами: ей не хотелось, чтобы Дилярка уложила чернобрового инструктора. И даже на болезненный щипок не обиделась. Делька и в детстве чуть что – сразу щипалась. Один раз даже за плечо голое укусила. Лето было, жарко, они пошли вместе за мороженым. Мамка на сладкое да на вкусное никогда для дочки денег не жалела. Разве это у нас деньги, грустно шутила, от них не убудет и к ним не прибудет, а тебе, доченька, радость. И вот шли они с Дилярой, а навстречу их одноклассник – гроза девчонок Алексей Орлов. Мать у него полутатарка, это потом выяснилось, а отец русский. Большим начальником отец работал, пока заваруха не началась. Скинули его и своего поставили. Правда, успел он кое-какие средства прибрать к рукам. Потом Алексей Орлов от обид за родительскую семью, опущенную татарами-националистами, съехал в Англию. Родина, сказал, сама отвернулась от меня. Он ещё в школе честолюбивый был. Говорят, теперь Коран толкует в каком-то английском университете. И вот жарко, лето, асфальт плавится, они бегут с Диляркой и едят мороженое, которое тает и течёт по смуглым пальцам, а навстречу Орлов. Он сильно нравился Диляре. И они остановились. Мороженое-то у вас тает, засмеялся он и вдруг наклонился и слизнул с пальца Галки сладкое текучее пятнышко. И был таков. То есть мгновенно скрылся за поворотом. И Дилярка тут же укусила подружку за плечо. У обоих слёзы выступили на глазах. Конечно, Галка её потом простила. А что взять-то? Как сёстры. Одна сестра коварная, а вторая…

– Я его в порошок сотру, – Диляра зло выпускала из ноздрей струйки дыма. – Он уже мне намекнул, что без ста пятидесяти зелёных площадку сдать не удастся. Я ему их в физиономию кину.

Страстная подруженька, ай страстная.

– Я ему его морду исцарапаю. Знаешь, он, что мне сказал: вы не в моем вкусе.

– А кто – в его?

– Про тебя, кстати, спросил – замужем ты или нет. Мог и у тебя лично поинтересоваться. Но не рассчитывай: и с тебя бабло сдерёт, как пить дать. И, знаешь, на кого он похож? У нас школе учился, на три года старше, внучонок шамана манси Петька, теперь он экономист в Ханты-Мансийске, а экономисты все от природы жадные!

– Поинтересовался? – Галка покраснела. И Равиль жестокий вдруг вызвал у неё жалость. Крутит ему голову столичная штучка, деньги выманивает. Они здесь все такие испорченные, сердца у них лживые: только коттеджи да кадиллаки им подавай. И мы, живя здесь, постепенно в таких превратимся: в болоте и соловей лягушкой станет. Ничего кроме денег и квартир, не надо им. Останется Равиль на бобах. А она, Галка, не станет с ним регистрироваться принципиально. Мучил, мучил, а теперь пусть сам пострадает.

И все равно было его жалко. Не чужой, поди, он теперь, сказала бы мамка, как не посочувствовать коню спотыкающемуся. Вспомнилось грустные строки:

Взор не вином опьянён в нём хмель от любви,

В сердце не пламя огня – пепел любви,

Жемчуг разбитый тобой склеить нельзя.

Яд от измены твоей в сердце моём…

Стихи Галка любит, полюбившиеся наизусть помнит, только фамилии авторов почему-то из памяти выпадают, теряются.

***

«Первыми поселенцами на юге Западной Сибири были угорские племена, но тюрки оттеснили их на север. Однако с XIV – XVI вв. ханты, манси, селькупы и эвенки стали оказывать влияние на жизнь сибирских татар. Велась торговля, случались и смешанные браки. Торговля сибирских татар с северными народами Сибири в эпоху Сибирского ханства стала практически постоянной. Мансийские и хантыйские княжества находились в зависимости от Сибирского ханства и платили ясак татарскому хану, а также поставляли ему воинов, которые порой женились на татарских девушках, а дети их ассимилировались уже в татарской среде».

***

– Ты не представляешь, – рассказывала вечером Галка Юмакаева Диляре, – я вышла из машины, иду к школе, ты, кстати, зря сегодня не была на теории, он так подробно говорил о дорожных знаках, я всё запомнила, и вот, я иду, а Юра вдруг меня догнал и обнял. Даже шатенка, которая стояла, ждала и должна была водить после меня – обалдела. Он точно на Петьку манси чем-то похож. И говорит мне, осторожно, машина. А никакой машины не было. Пустая улица. Нет, ты прикинь – улица совсем пустая. Я даже потом, после лекции, к этой шатенке, не знаю, как её зовут, подошла, она как раз после меня ездила. И спрашиваю её, слушай, ты видела? Она сразу поняла, про что я. Видела, как инструктор меня обнимал? Она говорит – ну да. Машин ведь никаких не было? Не было. А он сказал: осторожно, машина. Не было, не было. Что бы это значило, спрашиваю А она, знаешь, что мне сказал: «Думаю, это любовь». Понимаешь – любовь!

– А ты зачем её спрашивала, – лениво выпуская из восточных ноздрей дым, проговорила Диляра, – ты, что её знаешь? Кто она тебе? Сестра? Мама?

– Отстань с ерундой, спросила и всё. Со стороны-то виднее.

– Да она просто так, чтоб от тебя отделаться, – лениво махнув рукой, словно отгоняет муху, опять сказала Диляра. – Ей до лампочки твой инструктор. И ничего она не видела. Кроме тебя, дуры, прямо перед её носом.

– Не такая уж я дура, обиделась Гульгузель, ты—то ведь тоже ничего с ним не поимела, кроме материальной потери. Так что уж помолчи.

– Чего?!

– Помолчи, говорю. Я сама чувствую, я ему нравлюсь.

– Корова глупая!

– От такой же слышу.

– Вали в Тюмень!

– А ты со мной, как Равиль, не разговаривай. Хочешь, сама вали!

– Не хами.

– Ты – первая хамка.

В общем – поссорились. Галка хлопнула дверью и ушла к себе. А Диляра… Диляра… А что, ей, подруженьке-то, у неё и сундук полон, и супруг на месте. Э-э-эх придётся обратно уезжать, так что ж – уедет она, возьмет дочурку и укатит. Чай мамка не погонит. Вот разве отец…

Но вдруг и правда – любовь?

Гульгузель лежала в ванной, вода успокаивала и грела её замёрзшее никому не нужное тело. Любовь? Да кто её знал-то, доченька, вспомнились слова мамы, только в книжках да в кино, а в жизни нужда да болезни, да тяжелый труд. Любовь богатые придумали. Вот, у Диляры твоей будет любовь, у неё и так всё остальное есть: отец – шишка, дом полная чаша, здоровье от природы лошадиное, помнишь, как на дне-то рождения у отца она одна бутылку «Шампанского» выпила и хоть бы что, а по виду – стрекоза узкоглазая, а? Вот ей-то Аллах и пошлёт недостающее. А что у неё недостающее? Любовь, девочка моя. А у нас с тобой всего ничего: ни денег, ни здоровья, ни семьи доброй, ни ума большого. Не верь, доченька, словам пустым, сболтнула тебе та девушка просто так. Одно у меня счастье за всю жизнь долгую – ты, монетка моя серебряная, и ты другого счастья не жди. Как же так, мамочка, как же так? А всё повторяется, доченька, всё повторяется…