- -
- 100%
- +
Бруклин. Квартира. Я пишу.
© Эзра Бускис, 2016
© Alex Mintz, дизайн обложки, 2016
ISBN 978-5-4483-2073-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Прошел год, как я закончил первую книгу, но я никак не могу отключиться от мыслей о ней…
Оказывается, не так-то просто перестать думать о ней и переписывать ее постоянно, пусть и в уме… Но сейчас я стал думать о следующей, и даже понемногу стал писать…
Это будут размышления о жизни и смерти, о любви и красоте всего живого. Женского тела, например… Ведь недаром художники писали женское тело, а писали они его потому, что оно и есть символ красоты, который они искали. Благодаря этим поискам у них вырабатывался неповторимый, индивидуальный стиль.
Сегодня мне ближе всего Модильяни. Его немыслимо, казалось бы, вытянутые вверх головы на длинных, удивительной формы шеях, с чертами лиц, как бы слегка намеченными. Наверное, поэтому они напоминают мне греческих богов.
А Хаим Сутин на меня действует иначе…
Когда я смотрю на его картины, у меня начинает «болеть жизнь»! Или, как иногда говорит Габи, «я чувствую, что у меня нет жизни в сердце…»
Я рад, что Сутин и Модильяни случились в моей жизни. Я чувствую, что они приняли меня в свою компанию. Благодаря им я ощутил себя писателем, и я им признателен за это!
Но иногда, в минуты отчаянья, меня посещают мысли… Зачем? Зачем я пишу? Неужели это будет кто-то читать? И даже если прочитают, то как это изменит что-либо в моей или их жизни? Ведь все, что я пытаюсь, – это передать свое видение и свои размышления, чтобы посмотрели как бы со стороны, моим взглядом, на нашу жизнь и на то, что происходит в ней с нами. Впрочем, это то, к чему невольно стремится каждый стоящий художник.
Сейчас десять вечера. Я сижу в своем кабинете и пытаюсь писать.
Я много думаю о моей книге, но пока так и не могу выстроить ее в голове.
Все, что я понял, это… «у меня нет жизни в сердце…».
Я плохо сплю… Я думаю 24 часа в сутки… Наконец, сегодня мне показалось, что я начал понимать, о чем я пишу.
Вначале я задумал историю об ограблении (как бы) банка русским таксистом в Нью-Йорке… Но потом я встретил Габи – и все изменилось… Затем я задумал написать книгу для Габи, но потом опять все изменилось… Я опять стал писать о жизни, о смерти, но Габи не отпускала меня… И я пошел отдался течению, течению моей любви… Теперь я сижу в своем кабинете и пытаюсь писать, но мой мозг упорно отказывается работать.
Я ничего не чувствую, и, наверное, поэтому ничего не получается… Надо чувствовать, чтобы писать.
Это как боль… Как можно передать боль? Как можно ее объяснить, объяснить так, чтобы ее почувствовали, как свою?
Понимаете, когда я пишу, я создаю настроение, и в этом настроении все и происходит…
Я остановился на красный свет светофора. Рядом остановился белый мерседес. За рулем сидела блондинка в темных очках. Она медленно повернула свое лицо, посмотрела на меня…
– Ах! – пронеслось в голове… Она была настолько хороша, что я не выдержал… Я поцеловал свою ладошку, подвинул свой поцелуй на середину ладони, направил на нее и дунул… Я видел, как мой поцелуй полетел в ее сторону, и когда он упал на ее губы, я почувствовал прикосновение… Без сомнения, я его почувствовал!
Она посмотрела на меня, улыбнулась, как мне показалось, смущенно… И… Мы разъехались в разные стороны…
Вот что я имею в виду… Я не могу писать по плану… План – это оковы, а мне нужна свобода. Свобода от всего! Традиционную литературу, живопись, искусство вообще, интересует не конкретный объект, а что-то усредненное, что-то общее для всех. С другой стороны, импрессионизм так же, как и я, против общего. Нас интересует каждое мгновение, пусть и случайное, и то, как оно влияет на объект. Нас интересует восприятие, впечатление. «Видеть, чувствовать, выражать – в этом все искусство» – говорили апологеты импрессионизма братья Гонкур. И это очень созвучно мне!
Когда я смотрю на академические картины, меня восхищает, как они точно отображают …волос, пуговицу, морщину на лице, но такая картина не вызывает у меня грез…
Когда же я смотрю работы импрессионистов, моя фантазия не знает пределов. Они будят воображение, будоражат память, уводят в прошлое или к мечте, в будущее… У меня появляется желание что-то дополнить, изменить. Да мало ли что…
Для меня не имеет значения, что изображено, важно лишь – как изображено! Я отношу себя к импрессионистам и пытаюсь писать именно таким образом. Это и есть искусство, как я его понимаю.
Сегодня утром мне пришла мысль, что я знаю, о чем хочу написать, но за раздумьями я потерял ее… Появилось тягостное предчувствие, что что-то должно произойти сейчас, сегодня, что-то такое, что даст толчок мне и поможет писать… И это ожидание утомляет меня….
Внезапно я слышу:
– Наши отношения становятся привычкой… Мы уже не разговариваем сутками, а в перерывах не занимаемся сексом, днями напролет…
Она посмотрела на меня грустными глазами и добавила:
– Не воспринимай серьезно то, что я только что сказала… Даже не знаю, почему я подумала об этом…
И через минуту:
– Я ведь не просто пристаю к тебе…
– Просто… не просто…
– Мне очень тоскливо…
– Нужно терпеть…
– Зачем?
– Может, пройдет…
– Пройдет… не пройдет…
– Я тебя плохо вижу… Солнце за твоей спиной, а ты в тени…
– Сердце… Сердце стучит…
– Значит, ты живой…
– А вот это вопрос…
– Ты живой…
– Разве?
– Ты живой…
– Думаешь?
– Ты живой…
– Не кричи и дай мне руку…
– Зачем?
– Чтобы ты почувствовала меня…
– Вот! Вот тебе моя рука…
Я держу ее руку… Я смотрю вдаль и вижу, как она бежит по белому полю… Белому от снега… Она голая, в белом шарфе… И она бежит по снегу… Нет! На ней шуба и больше ничего… И она бежит по снежному полю…
Сердце… Сердце стучит, проносится в голове…
Неужели правда я живой?!
Я смотрю на нее… Смотрю, как ее лицо меняется… Вижу ветер на ее лице…
И впервые в жизни я чувствую, как кто-то другой грустит от того, что мне плохо… И даже вот-вот заплачет…
Так что же такое счастье? Что такое жизнь?
Иногда мне кажется, я вот-вот найду ответ… Узнаю, что такое жизнь, раскрою этот секрет, который спрятан природой от всех нас…
Ах! Как же мне это необходимо знать! Знать, чтобы жить, чтобы писать!
Внезапно мне показалось, что я не сделал то, ради чего родился… Как сделали это мой дед, мой отец. Мне казалось, что вот-вот и я сделаю, вот-вот у меня получится… Эта мысль не дает мне покоя…
А вот и Габи… Она сидит, смотрит на меня, и до меня доходит… Она ведь что-то говорила, что-то спрашивала, наверное… Но, погруженный в свои размышления, я ничего не слышал…
Она почувствовала это, посмотрела на меня еще раз и сказала:
– Boludo, te amo… (Идиот, я люблю тебя)
– Что?
В ответ она улыбнулась и сказала:
– Вздох и поцелуй, радость и смятение… Это и есть любовь!
Затем подошла… Ладошкой взлохматила мою прическу и сказала:
– Понимаешь, умник, когда человек талантлив, он талантлив во всем…
И, безнадежно махнув рукой, закончила:
– С идиотами точно такая же ситуация.
Я еще раз посмотрел на ее симпатичную мордашку, и вдруг меня осенила гениальная идея, которую я так долго искал. Я подошел к столу, сел за компьютер и стал быстро писать, пока идея не затерялась вновь… Я смотрю на монитор моего МАКа и вижу волшебство! Я вижу, как мои размышления превращаются в слова…
Габишка, я родился, чтобы писать, и поэтому, любимая, я решил написать эту книжечку тебе. Будет ли она прекрасна, как ты, я пока не знаю, но я очень стараюсь, стараюсь как могу.
Книга будет начинаться приблизительно так же, как сказка. Скажем, так…
Жила-была девочка и звали ее Габи. Родилась она в Аргентине, в славном городе Буэнос-Айресе, в еврейской семье, и поэтому соседи звали ее «а идише мэйдале», или «niña judía» (еврейская девочка). Мама ее и бабушка были родом из знаменитого на всю Аргентину города Жмеринка, а папа был родом аж из самой Одессы, что расположена на берегу Черного моря.
Спала она долгое время с бабушкой, потому что жили они небогато, в маленькой двухкомнатной квартире.
Габи очень любила спать с бабушкой, она чувствовала себя уютно и в безопасности, она никому не признавалась, что боится темноты. И только бабушка каким-то непонятным образом знала это, но никогда, ни единым намеком никому об этом не говорила. И каждый вечер маленькая Габи засыпала под песню, которую бабушка ей пела на идиш.
Ви из дыс гэсалыви из ди щибви из дыс мэйдалевэмэн хоб либот из дыс гесалыот из ды щибот из дыс мэйдалевэмэн хоб либГде эта улицаГде этот домГде эта девочкаЧто я влюбленВот эта улицаВот этот домВот эта девочкаЧто я влюблен.В любом произведении важны начало и конец, на мой взгляд – это главное. Вот я и подумал, что заканчиваться моя книга должна взглядом в будущее, а именно – твоим письмом, которое ты пишешь мне из Аргентины.
Как-то так:
«Иногда, когда мама успевает сделать львиную долю работы, а наша дочь спит, я пытаюсь освоить твою печатную машинку, которую стащила у тебя. Сейчас как раз такое время, и я решила написать, то есть напечатать тебе письмо. Нельзя сказать, что мои упражнения безуспешны, но и не исключены ошибки, поэтому заранее прошу мне их простить.
Дорогой мой, Рыжий Рыженький! Так хотелось тогда поговорить с тобой, но пришлось это удовольствие принести в жертву нашей дочурке. Это святое, и поэтому ты должен меня простить. Как раз в половине двенадцатого я должна была кормить нашу дочь, которая выросла на целых семь сантиметров, но если бы только это… Голос у нее тоже «растет». Такая стала крикливая! Заглушает все и всех. Да! Растет наша дочка и, по-моему, очень даже симпатичная (тьфу, тьфу, тьфу). Ей уже полтора месяца, а я все еще удивляюсь, что это наша дочь, мною рожденная. Иногда мне становится страшно, какой ответственный шаг, Рыжий, мы с тобой сделали! Ведь теперь мы с тобой отвечаем за жизнь этого маленького человечка! От нас зависит, какой она вырастет, наша дочь. А ведь она когда-нибудь станет взрослой… Эти мысли для меня равносильны мыслям о Вселенной. Когда я думаю о том, что Вселенная бесконечна, мозги мои начинают завязываться в морской узел. Поэтому лучше думать о настоящем. А в настоящем у меня все те же пеленки, день измеряется кормлениями, а ежедневная проблема: хватит ли пеленок?! Теперь все мои мысли о ней, о нашей дочери и… о тебе.
Очень, очень по тебе скучаю, приезжай скорее. Скоро уже пятнадцатое, а тебя все нет и нет. Еще связались с паспортом. Кстати, о паспортах… Он у тебя уже есть, я надеюсь, и билет тоже… Приезжай скорее! Поживем здесь годик, а потом видно будет.
Потом все сначала…
Рыженький, приезжай! Мы с дочей по тебе очень соскучились! А еще, Ржавый, мне очень хочется спросить тебя… Ты скучаешь о Габишке, как ты называл меня в Бруклине?… Не обо мне теперешней, а о той, что была «до того». Я, например, так очень скучаю! Ты говоришь, нужно быть взрослой. Это очень сложно, а главное – не очень приятно.
В то время, как я философствую, наша дочь, после долгих усилий, кряхтений и возни наконец-то высвободила свои рученьки и теперь довольная вовсю ими размахивает. Сама у себя вынимает пустышку и кричит. Придется применить силу. Ух, как я сейчас ее применю…
Ржавенький, пока я не забыла, обязательно привези шорты и много футболок, у нас жарко, это ведь не Нью-Йорк, это Буэнос-Айрес. И очень тебя прошу, ничего не забудь из моих вещей. Все, что я перечислила, привези обязательно!
Коляску не покупай. Она ведь ненадолго, купим здесь, а вот если попадется такой, как у Ганса, складной стульчик – купи. Ну, пока все. Как раз подошло время кормить нашу обжору. Пожелай нам приятного аппетита. До свидания, Рыженький, звони, а лучше поскорее приезжай!
Целую кепко, кепко! Твоя Габишка. Передавай бооольшущий привет всем, кто меня помнит, и обязательно отдельный привет Бруклину, и скажи ему на ушко, что Габи по нему очень скучает.
Вот посмотрела на напечатанное мною письмо и подумала… Все-таки напечатанное письмо какое-то неживое и неприятное. Посему решила своим замечательным почерком, на ломаном русском, вдохнуть в него немного жизни. И письменно сказать тебе еще раз… Мне тебя очень не хватает… А может не тебя, а коньяка… Да! Его любимого… Целую.
P.S.
Вдруг вспомнила наш разговор о том, что остается после нас! Помнишь?
– Когда мы размышляем о первоначале, или причине мира, мы понимаем и в чем смысл бытия или жизни!
К примеру…
Что остается после нас? Что остается после смерти? Или – как мы познаем окружающий мир и себя в нем? – говорил ты с умным видом, как будто лекцию читал.
– И зачем нам это? – спросила я удивленно…
– Как зачем? Если мы не будем знать, что такое жизнь, как же мы узнаем, что живем? И… щелкнул меня по носу.
И здесь, рядом с нашей дочерью, я внезапно поняла, о чем это ты говорил… В общем, без твоего коньяка… ну никак…
Помолчали… Габи вздохнула и тихо спросила:
– А дальше?
– А дальше…. я опишу всю свою замечательную жизнь…
– Неужели ты опишешь всех своих подружек, как ласково ты их называешь…
– Да! Но ты будешь разочарована…
– Разочарована?
– Да! Разочарована… Потому что их у меня было не так много, как ты представляешь…
– Неужели меньше ста?
– Меньше…
– Пятьдесят?
– Еще меньше…
– Двадцать пять?
– Меньше, меньше, меньше…
– Ну не мучай, скажи…
– Нет! Мучайся!
– А! Поняла… Ты просто претворялся, что их любил, а они?
– Что они?
– Ты просто их обманывал…
– Они меня тоже обманывали…
– Правда? – с какой—то надеждой спросила она.
– Правда!
– Не могу сказать, что я этим расстроена…
– Так ты, оказывается, засранка…
– Засранка!?
И она улыбнулась…
– Если ты хотел меня этим обидеть, так у тебя не получилось.
Ха. Ха. Ха!
– Почему это?
– Потому, что папа меня так называет иногда, и, что удивительно, – тон у вас одинаковый, не обидный, что ли…
И она показала мне язык…
Я ладонью дотронулся до ее лица, приблизил его и поцеловал…
А Габи звонким от смущения голосом спросила:
– Какая же первая строчка будет в книге, которую ты мне пишешь, если ты, конечно, не передумал…
– Вначале, как и положено серьезной книге, будет…
Эпиграф
«Чтобы обрести счастье, не нужно отказываться от себя, слушая только чужие советы. У каждой человеческой души – своя индивидуальная миссия в этом мире. У каждого человека, потому, – своя заповедь! Свой путь, свои «врата к Б-гу»
Хасидская мудрость.А затем…
Предисловие
Океан! Я плыву… Я не вижу берега. Я не знаю, куда плыть, в какую сторону… Я чувствую, что силы мои на исходе. Я измучен и обессилен. Меня не покидает ощущение борьбы со стихией, и борьба эта не на жизнь, а насмерть. Мое тело ноет… Мои руки, плечи, ноги напряжены, как струны. Мое тело набухает водой и болью. Сердце, мое сердце работает в бешеном ритме… Это из-за волнения, я понимаю… Надо успокоиться, говорю себе. Надо успокоиться и продолжать борьбу. Я глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю и чувствую, как сердце возвращается в нормальный ритм. Я очень устал от борьбы, от волнений, но, несмотря на это, я ощущаю мир и спокойствие. Я лежу на спине, и океан окутывает меня своей теплотой. Мое дыхание медленное и глубокое. Вода поднимается и опускается на уровне моих глаз, и я чувствую, как мое сознание проплывает мимо… Я теряюсь. Времени и пространства не существует! Я не могу сообразить – вечер это или утро. Я не могу сообразить – молодой я или пожилой… Я не могу сообразить, в какой части света нахожусь… И, несмотря на то, что кругом вода, а, может быть, именно поэтому, я чувствую жажду. Неимоверную жажду. Я умираю от жажды! Ах! Мне бы хоть один глоток. Один… Но… Вокруг одна вода. Соленая вода! Ни берега, ни корабля… И меня охватывает страх. Он где-то в моем больном желудке, там, где моя язва. Я панически, судорожно пытаюсь открыть рот, чтобы вздохнуть, чтобы крикнуть, но не могу. Темные низкие облака окутывают небо, и внезапная мысль: «Что же со мной происходит?!». И одиночество заполняет все пространство! Как я попал сюда? Как мне выбраться? Чувство невыносимой тоски накатывает волной… Ах! Как же мне неуютно и грустно… Водоросли (или что-то другое?) тянут меня в глубину, в темные воды океана… Наступает абсолютная темнота, и в этой темноте я чувствую… я чувствую, как я становлюсь другим. Да! Абсолютно иным, чем был до этого невероятного происшествия. Вспышка! Вспышка озаряет мое сознание и наступает момент истины!
Для того, чтобы идти вперед, нужно вернуться, вернуться к началу. Вернуться туда, откуда пришел, и взглянуть на пройденный путь еще раз! И тогда… Тогда ты найдешь ответ!
Глава первая. Белла и Одесса
Лев Толстой сказал: «Началом всего стало разумение жизни».
А для меня началом разумения жизни стало вот это заявление…
В Народный суд Одесского городского
Совета депутатов трудящихся
от студентки ОИСИ
Заявление
Будучи в состоянии тяжелейшей депрессии, я сначала убила, а затем надругалась над трупом молодого, начинающего писателя, который ходил всегда в порванных брюках с пятнами, к тому же. И звали его Эзра Бускис. Когда у него были деньги, он пил коньяк, когда их не было, он пил коньяк, и вообще он пил только коньяк, за свои или чужие деньги. Известные алкоголики таких городов, как Одесса и Рига, но особенно славного города Жмеринка, звали его ласково Изя, ну а алкоголики женского пола тех же городов звали его, естественно, Ржавый!
Заявление написано мною в здравом уме и полной памяти, но при частичном опьянении тем же говняным коньяком.
В чем собственноручно подписываюсь.
Я! Его Несравненная!– Если ты будешь задираться, я сниму твои штаны и отлуплю тебя по твоей сексуальной попе!
Она посмотрела на меня хитрым взглядом прищуренных глаз и спросила:
– Обещаешь?!
– Что?
– Ну, отлупить по моей попе…
– Нет! Ты ненормальная…
– Думаешь?!
Осень… Холодно… На углу Прохоровской и Комсомольской маленький парк. Мы сидим на скамейке и курим. Она смотрит вдаль и как-то задумчиво говорит:
– Ведь всё так просто… Ты просто должен любить меня, майн либе, и ничего больше…
А я смотрю, как сигарета дымится в моей руке, и молчу. Только чувствую, как желваки двигаются.
– Ты должен любить меня… – повторяет она отчаянно и упрямо.
И… я решился.
Бросил сигарету. Потушил её ногой. Взял её за руку и сказал:
– Всё! Едем на Дерибасовскую в «Братиславу», закажем икру и водку! Будем шуметь, плакать и смеяться.
– Как отдыхающие из Сибири?
– Да!
Но Белла не двигается. Она затягивается сигаретой, смотрит на меня… Нет! Она смотрит сквозь меня…
– Вдруг подумала, что у нас с тобой дом, в котором бегают рыжие непослушные бандитские рожи. А ты не таксист, ты…
– Писатель?
Улыбается…
– А я сижу дома… Занимаюсь детьми. Воспитываю тебя. Готовлю завтрак по утрам. Выгуливаю собаку и не могу уснуть, когда тебя нет дома… А потом, через годы, когда наши дети вырастут и у нас в доме появятся рыжие непослушные бандитские внуки… ты продолжаешь меня ревновать и ревновать…
Улыбнулась… Грустно посмотрела в пустоту.
– Вот так! Рыжий…
А я всё молчу… и молчу… и молчу… И не знаю, что сказать, как себя вести. Она поворачивает голову, смотрит на меня с выражением брезгливости, скривив губы, и спрашивает:
– Дурной вкус, думаешь?
Я пожимаю плечами, как-то смущаясь, и говорю:
– А, я знаю…
А она отчаянно:
– А мне нравится… Так нравится… Просто нет слов.
Я глупо улыбаюсь.
– Смеёшься надо мной?
И, склонив голову на бок, теперь уже весело умничает:
– Смейся! Смейся, паяц, над разбитой любовью…
– Нет! Я не смеюсь!
И кашлянув от смущения, добавляю:
– Мне это даже нравится…
Она кладёт свою ладонь на мою, смотрит прямо в глаза:
– Знаешь, Рыжунчик, иногда мне не хочется доживать до старости.
Я удивленно смотрю на нее.
– Да! Не хочется… У меня уже сейчас морщины, а в старости… Не хочу, чтобы ты видел меня с морщинами на лице. И мне не хочется, чтобы ты видел меня старой.
– Ты – и старой? Не представляю. Хотя…
– Что? Что «хотя»?
– Представляю… Ты толстая, почему-то маленького роста, крашеные, почти красные волосы и вставной золотой зуб, вот здесь…
Она не выдерживает, замахивается рукой. Я прикрываю глаза, потому что чувствую, сейчас, вот-вот, я получу удар, а вместо этого… ощущаю её ладонь на своей щеке и то, как она притягивает моё лицо к своему,… Чувствую её удивительно мягкие губы и этот волнующий запах, чувствую, как её волосы окутывают моё лицо, и меня обволакивает мгновение счастья… Ах! Я слышу её сердце… Да! Её и моё… И бьются они как одно… Ну хоть возьми и умри прямо здесь, прямо сейчас!
А через мгновение, как бы издалека, я слышу голос… Её голос…
– Я думаю, что люди становятся старыми и толстыми, когда уже ничего не хотят.
– Или ничего не чувствуют…
Её глаза… Её ресницы… И взгляд какой-то особенный, такой… что я опять чувствую своё сердце. Оно не бьется, оно остановилось… И в этой неимоверной тишине я слышу…
– Ты не оставишь меня?
Какое-то страшное беспокойство в воздухе… И мой голос как бы со стороны:
– Как тебе такое пришло в голову?
– Не знаю… Вдруг подумала.
А теперь моё сердце звучит громко, очень громко, так громко, что воробьи, испугавшись, разлетаются.
– Моя жизнь началась с тобой… И с тобой же окончится.
Всё! Сейчас сердце выскочит из груди, упадёт и разобьётся на мелкие, мелкие осколки…
– Какая глупость… Тоже мне, Джульетта…
И в этот момент я понимаю… Я чувствую… Сейчас это произойдет!
Она смотрит на меня и очень серьёзно произносит то, что я не могу забыть:
– Я знаю! Я чувствую… Ты появился здесь ради меня.
Я знаю где, но всё равно спрашиваю.
– Где?
– Здесь!
И она пытается объять руками всё… Всё, что её руки могут объять!
– Здесь! – повторяет она. – Неужели непонятно?!
Мне захотелось улыбнуться, но неожиданно даже для себя я говорю:
– Да! Я здесь из-за тебя! Только из-за тебя!
Одесская осень
Самая любимая пора года в Одессе всегда была осень. Любимая осень. Время размышлений, когда руки в карманах теплого пальто, кофе с друзьями по вечерам у них на кухне и приятная грусть.
Не знаю, помнишь ли, когда ты впервые пришёл ко мне, и мы оба были «подшофе» от твоего любимого коньяка, я тебе открыла дверь в спальню, а сама по коридору отправилась в ванную. Я не видела, зашёл ли ты в спальню, но была абсолютно уверена, что ты смотришь мне вслед, и… я специально для тебя совершила этот проход… Как в замедленной съёмке, я шла, раздеваясь на ходу, медленно бросая одежду на пол. Подойдя к двери в ванную, я сняла трусики, лифчик и боковым зрением увидела, какое впечатление произвела на тебя. Да! Это был полный успех! Это то, чего я добивалась! Это был мой звёздный час! Я была великолепна!
А сейчас… Сейчас я – не я, а грустное подобие меня.
Гуляла сегодня по бульвару Фельдмана, как ты его называешь, постояла у Пушкина, а когда прочитала надпись: «А. С. Пушкину – граждане Одессы», взгрустнула как-то, а всё потому, что тебя нет рядом… Ведь такая осень золотая, а погулять не с кем. И я подумала: «На что? Ну на что я трачу свои лучшие годы?!» Ну сам посуди: молодая, красивая, талантливая (это не я придумала, это цитата из одного письма от особы мужского пола). Это я так, для ревности упомянула…
По телику сегодня видела одного мексиканского гитариста, гитараста, по-твоему. Молодой, красивый, талантливый… Вначале подумала: хорошо ему! А потом… А может, он тоже одинокий, может, ему тоже грустно в эту осень золотую… Села за фоно и стала ему подыгрывать. Подумала, ведь Б-г всё видит, может, Он сжалится над моими страданиями и сделает так, что и этому гитаристу когда-нибудь посчастливится меня по телику увидеть. Как ты думаешь? Ведь может такое случиться? Не правда ли?!
Ещё вспомнила, как мы с тобой сидели на склоне 13-ой станции Фонтана и попивали твой любимый коньяк, спрятанный в бумажном пакете… И как мы болтали, смотрели на звёзды, слушали прибой.
Ну когда ты уже приедешь со своей вонючей практики?
Вчера со Светкой ходили в санаторий Горького на танцы. Должна признаться, мы имели там бешеный успех. В меня влюбились сразу два мужика! Сначала какой-то журналист с киевского телевидения, а потом такой рыжий, здоровенный, сорокалетний мужичонка, не сказал кем работает, правда, но оказался очень порядочным – сразу сообщил, что женат. Я им позволила проводить себя по очереди, а затем, вежливо попрощавшись, упорхнула, держа в зубах веточку акации, которую мне преподнёс этот рыжий.