- -
- 100%
- +
– Так как мне уже известно, что вам совершенно незнакомо понятие гуманность, то я не стану пытаться пробудить в вас какое-либо чувство сострадания к этим людям, но думаю, что вы все-таки слишком разумны, чтобы совершать совершенно бесполезные преступления!
– Иногда я убивал ради удовольствия или развлечения! – с отвратительной хвастливостью заметил Диего.
Шарль презрительно пожал плечами и продолжал:
– Рано или поздно власти проведают о ваших подвигах, и тогда расплата будет ужасна!
– Тогда мы посмотрим и что-нибудь придумаем! – заметил негр.
– А пока позвольте мне предложить вам вот что: эти три несчастных женщины, которых вы видите в таком ужасном состоянии, непременно должны будут погибнуть от анемии и болотных лихорадок, если вы удержите их у себя в Озерной деревне. Позвольте им уехать вместе со мной в Кайену и оставьте у себя, в качестве заложников, их мужей! Раз вы уже изобрели систему заложников, то жизнь их мужей будет вам залогом за их полное молчание, а когда я выкуплю своих близких, вы сумеете без малейшего риска отпустить и их.
– Эта комбинация мне кажется допустимой! – небрежно уронил негр после минутного размышления. – Как ни приятен мне вид страданий людей, принадлежащих к вашей проклятой белой расе, я все-таки соглашаюсь на эту комбинацию, но, конечно, не из гуманности, как вы разумно изволили заметить, а из того же личного интереса! Ну, а теперь прощайте! Я и так слишком долго разговаривал с вами! Я предпочитаю беседу наедине с кайманами беседе с белыми людьми! – с этими словами Диего повернулся на каблуках и вышел.
Едва только за ним затворилась дверь, как зловонная конура, именуемая салоном парохода «Симон Боливар», превратилась в сцену для трогательнейшей картины прощания трех актрис с их мужьями. Эти славные женщины ни за что не хотели оставаться на свободе, когда их мужья будут томиться в плену.
Но мужчины горячо благодарят Шарля, крепко жмут ему руку и радуются этой развязке, которой они никак не могли ожидать.
Отчаянные крики оглашают каюту; молодые женщины хотят лучше умереть в этих болотах, чем расстаться со своими возлюбленными супругами, но мужья уговаривают их, просят, умоляют, и Шарль, посторонний свидетель этой умилительной сцены, не может удержаться от слез при виде столь трогательной любви и привязанности.
Вскоре появление Диего кладет конец всем этим душевным излияниям. Приотворив дверь, он обращается к Шарлю со словами:
– Голет мой стоит под парусами; он сейчас отправляется, спешите! И женщины тоже!
– Нет! Нет! – кричат в отчаянии несчастные артистки, заливаясь слезами.
– Эй вы, ребята!.. Тащи их! – грубо обращается Диего к неграм, стоящим за его спиной. – Нечего церемониться!
– Стой! – крикнул на это один из трех артистов, молодой человек лет двадцати пяти, с правильными чертами умного, живого лица.
– Иди, дитя мое, – обратился он к жене, – иди, повинуйся… я этого хочу!.. Прошу тебя, дорогая, иди за ними!
И тихонько, как расплакавшегося ребенка, он взял жену на руки, поднял на палубу и так же на руках отнес ее на голет.
Несмотря на возражения и душераздирающие мольбы двух остальных женщин, их мужья последовали примеру своего товарища и отнесли на судно своих бедных подруг в полуобморочном состоянии.
Перед тем как расстаться молодой артист, пожимая руку Шарля, сказал ему со всем жаром молодого и любящего сердца:
– Услуга, которую вы нам оказали, не оплачивается простою признательностью! Располагайте нами, мы все готовы вам служить чем только можем!
Шарль в ответ на это в нескольких словах сообщил ему о постигших его несчастьях и добавил:
– Вы увидите там мою жену и моих детей, поручаю их вам! – и, вырвав клочок из своей записной книжки, он быстро набросал карандашом несколько слов и передал записку своему новому другу со словами: «Это ей!»
Затем еще одно дружеское рукопожатие, еще один поцелуй и объятия с женами, и, поторапливаемые матросами, трое артистов быстро взбежали на пароход, в то время как маленькое парусное судно стало медленно отходить, наполняя ветром свои паруса.
Снятие с мели «Симона Боливара» произошло без малейшего затруднения, благодаря простейшему средству, предложенному Диего и беспрекословно принятому капитаном Амброзио, который, по-видимому, спокойно примирился со своим несчастьем, учитывая и то, что его новый хозяин пустил в ход самые убедительные аргументы, которым трудно было противоречить.
Несчастных быков кидали за борт, и они грузно падали в самую гущу ила, которая тотчас же поглощала их, к великому удовольствию людей экипажа, остававшихся зрителями, а также и самих экзекуторов, на которых было возложено потопление быков.
Довольные тем, что они губят жизнь хотя бы бедной скотины, эти негры ликовали по случаю злой шутки, которую они этим устраивали кайенцам. Возбужденные еще, кроме того, изрядным количеством тафии, с видимым наслаждением исполняли свою возмутительную обязанность, находя какое-то зверское, дикое удовольствие.
Вскоре облегченное судно стало мало-помалу повиноваться действию винта и, наконец, высвободив окончательно свой нос из отвратительной тины, в которой оно увязло, всплыло над желтоватыми водами канала.
Диего следил за всей этой процедурой с невозмутимым бесстрастием и видимым равнодушием. Временами, однако, лицо его хмурилось, а лоб бороздили глубокие морщины. На его вопрос, как глубоко сидит его судно в воде, капитан ответил:
– Всего один метр двадцать пять сантиметров, без груза, с одним балластом!
– Хорошо; в таком случае мы пройдем!
– Что же нам теперь делать, кум?
– Увести пароход в сохранное место, куда никто не догадается прийти его искать, а именно, в воды озера да-Як!
– Что вы говорите, кум? Это – невозможно!
– Полноте! Вы, кажется, немножечко бразилец, не правда ли, кум, и потому верите, что существует нечто невозможное, а я, как ни мало во мне французского, все же твердо помню их старую поговорку: «Невозможного не существует для француза!»
– Ваша поговорка очень красива и звучит гордо в теории, но на практике это не всегда бывает!
– А вот увидите!
– Да что тут видеть; несомненно, что вы посадите нас на мель, но основательнее, чем в этот раз!
– Пусть так! Но будьте любезны поручить Эставао вести судно!
– Эй, Эставао, слышишь? Берись за руль и проведи нас без приключений в залив!
Эставао молча подходит к рулевому колесу, смело приказывает людям проделать некоторые маневры, которые вызывают у капитана ужас и недоумение, и затем безбоязненно направляет судно на громадный лист водяных зарослей, кажущихся непроходимой чащей болотных муку-муку.
– Воля ваша, кум, этот негр не в своем уме! – невольно восклицает Амброзио. – Ведь мы погибнем!
– Успокойтесь, Эставао садится на мель не иначе, как только заведомо… Смотрите сами!
Действительно, судно, двигавшееся совсем медленно, врезается прямо в самую чащу высоких водорослей, мягких и гибких, которые послушно расступаются на обе стороны под его форштевнем. Огромные, прямые, негнущиеся и блестящие, как подносы, темно-зеленые листья сами собою ломаются под напором судна; сотни цапель и других водяных птиц вылетают из своих неприступных убежищ и с жалобными криками кружатся над громадным чудовищем, извергающим дым и белые облака пара.
– Знаешь ли, где мы теперь находимся? – спрашивает Диего после четверти часа этого странного плавания парохода по дремучему лесу муку-муку.
– Право, ваш Эставао маневрирует, как никто в мире! Я готов отдать свой язык на закуску кайманам, если найдется другой такой лоцман!
– Ведь я же вам говорил! Так вы, вероятно, и не подозреваете, что мы находимся теперь у самого устья пролива, соединяющего канал Марака с озером да-Як… то есть моим озером! Превосходная водная площадь, имеющая в длину свыше сорока километров, а в ширину – около тридцати. Этот чудный бассейн изобилует черепахами и пираруку, и в нем я не боюсь всех флотилий Франции и Бразилии!
– Это что-то невероятное! И неужели никто не подозревает существования такого громадного водного пространства?
– Подозревать-то подозревают, но не знают. Но это еще не все! И вы будете не так еще удивлены, когда я скажу, что это чудесное озеро не представляет собою закрытого со всех сторон бассейна, где меня легко можно было бы запереть, в случае, если бы какими-нибудь судьбами узнали о его существовании. Нет, считая вас отныне моим компаньоном и верным союзником, я не хочу скрывать что-либо, касающееся навигации. Потому скажу, что озеро да-Як, на котором свободно могли бы маневрировать две – три эскадры и на котором будет маневрировать моя эскадра, обеспечивает меня продовольствием на веки вечные – так неимоверно велико его рыбное богатство. Оно может своими бесконечными мысами корнепусков, растущих по берегам, снабжать в течение очень многих лет, весь мой флот, как бы велик он ни был, превосходнейшим топливом. Это озеро соединено широкими и глубокими проливами со всем этим рядом озер, тянущихся вдоль берега. Я, если мне вздумается, могу беспрепятственно пройти из озера да-Як в озеро Ветра; из озера Ветра в озеро Флориана; из озера Флориана в озеро Гарсев; из озера Гарсев в озеро Пиратуба и выйти у Северного Мыса в Атлантический океан, через пролив Сикурию, замаскированный таким же дремучим лесом муку-муку, как и этот пролив.
– Вы меня поражаете, кум!
– И это еще не все! Если хотите, мы можем еще проследовать вдоль берега с юга на север и продолжать это внутреннее плавание. Таким образом мы из озера Пиратуба, вместо того чтобы выходить в океан, можем пройти в озеро Руку, которое также сообщается с океаном несколькими проливами, одинаково хорошо скрытыми от нескромных глаз. Устья их густо заросли муку-муку и другими водяными гигантами и представляют собою скорее прерию, покрытую высокими травами, чем водное пространство, доступное для судов. Из этого озера мы можем проникнуть в великолепный Лаго-Ново, усеянный цветущими островками, где можно основать земледельческие колонии для снабжения продовольствием всей страны. А так как Лаго-Ново, в свою очередь, сообщается с Арагуари, то вы сами видите, любезный кум, что это мое маленькое владение имеет известные достоинства в стратегическом отношении. Я могу, при желании, свободно разгуливать со своим флотом на пространстве в 10000 квадратных километров, благодаря этой сети водных сообщений, единственной в целом мире. Понимаете ли, я могу объявить себя здесь хозяином всей этой страны, изученной и исследованной мною до мельчайших подробностей и известной только мне одному. Кто посмеет явиться сюда и изгнать меня из этих владений, особенно когда у меня будет несколько пароходов и большое, хорошо вооруженное войско, и хотя бы несколько военных шлюпок вдобавок к небольшой флотилии легких пирог с военными командами?! Лоцманы на всем побережье – мои люди, и в случае предательства или измены что может быть легче, чем преградить вход в каналы деревьями? В скором времени у меня будут деньги, правда, не особенно большие, но все же их хватит, чтобы вооружить «Симона Боливара» и иметь возможность обложить хорошей пошлиной пароходы «Бразильской Компании». Совсем скоро у меня будут люди, так как Франция высылает на свою территорию двадцать тысяч рецидивистов-преступников, что доставит мне превосходнейшую коллекцию негодяев и злодеев, которым терять нечего и которые для любого партизанского вождя являются настоящей находкой. Словом, на нашей стороне будет сила, и очень отважен должен быть тот, кто осмелится пойти против нас! И тогда, как знать, нельзя ли будет, ловко и искусно воспользовавшись взаимным недоброжелательством, существующим между двумя соседями – Францией и Бразилией, добиться официального признания меня главой самостоятельного маленького государства, хотя бы даже под протекторатом той или другой из этих двух стран.
– Браво, кум! – с восхищением воскликнул Амброзио. – Грандиозно и ловко задумано! Теперь я вижу, с кем имею дело. Это недюжинная затея. Если до сих пор у меня могла оставаться по отношению к вам какая-нибудь задняя мысль, то отныне знайте, что у вас не будет более верного и усердного помощника, чем я!
Во время этого довольно продолжительного разговора, происходившего на португальском языке, трое артистов, облокотясь на борта парохода, машинально и безучастно наблюдали, как под кормою послушно ломались громадные жесткие листья муку-муку. Капитан и Диего расположились всего в нескольких шагах от них и, по-видимому, не замечали их присутствия, нимало не подозревая, что один из этих трех артистов понял все, от слова до слова. В тот момент, когда негр равнодушно внимал уверениям своего вновь приобретенного союзника, самый колодой из трех французов очень спокойно закинул обе свои руки на шею своих товарищей, как бы шутя, приблизил их головы к своему лицу так, что уши их почти касались его губ, и едва слышно шепнул:
– Главное, друзья, смотрите не проговоритесь, что я уже три года живу в Бразилии и говорю по-португальски почти так же, как по-французски!
Вдруг судно остановилось, повинуясь повелительному голосу Эставао, крикнувшему в рупор в машину «стоп!»
– Ну, что там еще такое? – спросил Диего.
– Никогда нельзя всего предвидеть, – улыбаясь заметил капитан. – Вы мне не сказали, что пролив окаймлен с обеих сторон высокими деревьями, а я сам этого до сих пор не заметил, настолько был поглощен вашими речами.
– А какое значение могут иметь эти деревья, желал бы я знать? – нахмурившись, осведомился Диего.
– Огромное, как видите, кум, так как они мешают нам идти!
– Каким это образом?
– Взгляните сами! Их громадные поперечные сучья задевают за мачты и винты и задерживают пароход, не дают ему пройти!
– Что же нам делать в таком случае?
– Убрать все мачты и реи!
– Кой черт!
– Не беспокойтесь! Это, конечно, работа не малая и не легкая, но нас здесь так много, что мы с этим справимся. Это будет просто вопрос времени. Когда «Симон Боливар» будет чист, как понтон, то пройдет, где угодно, и так же легко, как любая пирога… при условии, конечно, что дно пролива останется одинаковой глубины на всем протяжении!
– Что касается этого, то я могу смело утверждать, что посредине пролив на всем своем протяжении имеет не менее двух метров глубины!
– Если так, то за все остальное я ручаюсь!
Как и предвидел капитан, снятие и уборка мачт и рей, вантов и парусов прошли вполне благополучно, потребовав, однако, целого дня усиленной работы.
Вскоре «Симон Боливар» вошел в воды озера да-Як. Здесь пароход был подвергнут полной, основательной уборке, после чего не осталось и следа от тех нечистот, которыми было загрязнено все это судно частью от пребывания на нем скота, частью же от чрезвычайной неряшливости и неопрятности вечно пьяного экипажа. Водохранилища были убраны, и все портящиеся припасы свезены с парохода.
Лоцман Эставао, которому это озеро было прекрасно знакомо, избрал небольшую бухточку, окруженную со всех сторон невысокими, но густыми и развесистыми деревьями, и здесь стал на якорь у самого берега. Для пущей предосторожности судно пришвартовали еще двумя канатами и с кормы, и с носа, так что оно становилось совершенно неподвижным. После того над палубой был сооружен обширный навес из больших и плотных листьев канны, чтобы предохранить ее от переменного действия солнечных лучей и проливных дождей, а все люки и отверстия тщательно забиты и заколочены.
Четыре человека, прекрасно вооруженных и на верность которых Диего мог положиться, были приставлены охранять судно, после чего экипаж, а также отряд личной стражи вождя, вместе с тремя французами-пленниками, покинули пароход. Они все разместились в пароходных шлюпках и два дня спустя благополучно прибыли в Озерную деревню, где их восторженно встретили.
Глава X
Деликатность. – На Марони. – Конец плавания. – Пристань. – В проливе. – Руль. – Мыс и бухта Кокосовых Пальм. – Возврат в родное гнездо. – Старик Ангоссо. – Подымаясь по аллее манговых деревьев. – Тропический дворец. – Два брата. – В семье. – Огорчение. – Гостеприимство. – Военный совет. – Луч надежды. – План кампании. – Пятьдесят килограммов золота. – Что думает сделать Анри? – Будет битва. – Где Диего нашел бы с кем поговорить.
Благодаря попутному ветру и течению, несущему суда с юго-востока на северо-запад, плавание голета было быстрым и приятным.
Спустя пятьдесят часов маленькое парусное судно, в превосходных руках чернокожих моряков выучки Диего, подходило к Кайене.
Избавившись от ужасной грязи и отвратительного, пропитанного нечистотами воздуха парохода, от тошнотворного запаха турбины, молодые женщины несравненно легче и лучше перенесли эту вторую половину пути.
Если бы не мучительное беспокойство и страшные опасения за участь мужей, то они могли бы считать себя совершенно счастливыми. Но, увы! – напрасно Шарль старался развлечь их и вывести из того унылого отупения, в какое они впали после страшной разлуки с мужьями. Напрасно молодой человек старался успокоить их. Он не мог внушить им той надежды и спокойствия духа, каких сам не испытывал, волнуясь за своих близких, и потому мог только горевать вместе с ними.
Но теперь новые и не менее мучительные заботы обрушились на трех молодых женщин.
Их артистическое турне, не будучи безусловно убыточным, не было вместе с тем и особенно прибыльным. Маленькая труппа жила, так сказать, изо дня в день, скромно делая свое дело и покрывая свои небольшие расходы. В Паре они сели на пароход, несравненно более богатые надеждами, чем звонкой монетой; отправились дальше в расчете на будущие блага, надеясь жить на доход с представлений.
Но теперь, когда их маленькая труппа была рассеяна по воле злого рока, что ожидало этих трех женщин, когда, высадившись в Кайене, они без всяких средств очутятся в этой стране, столь негостеприимной к европейцам?!
Шарль без особого труда угадал эту тайную заботу, которую они всячески старались скрыть от него. Делая вид, будто решительно ничего не подозревает, дал им понять с максимальной деликатностью, что общее несчастье сблизило их с ним настолько, что он не считает себя в праве бросить их на волю судьбы и просит их не отказываться от гостеприимства его семьи.
А так как те все-таки еще не решались, из чувства крайней щепетильности, согласиться на его предложение, то он нашел средство окончательно склонить их, сказав:
– Гостеприимство во все времена являлось здесь самой священной обязанностью колонистов, от которой мой отец ни разу в жизни не отступал. Наш дом очень велик, а моя мать и мои невестки будут искренне рады дорогим гостям. Вы заранее можете быть уверены в самом сердечном приеме. Наконец, сама справедливость требует, чтобы они берегли вас, пока ваши мужья будут оберегать там мою жену и детей и будут заботиться о них. Таким образом мы общими силами будем содействовать всеобщему освобождению. Теперь вы сами видите, что у вас нет никаких оснований отказываться от гостеприимства моей семьи, а напротив, все говорит за него.
Порешив, наконец, на этом, пассажиры просили капитана голета миновать Кайену и дойти до широкого устья Марони. Войдя в него, маленькое парусное судно быстро поднялось вверх по течению до Сан-Лорана, но, не приставая здесь, направилось к посту Альбина, находящемуся на голландском берегу этой большой реки. На этом посту находится комиссар, командированный сюда губернатором Суринама.
Этот милый и услужливый господин, в продолжение многих лет поддерживавший самые дружественные отношения с семейством Робена, радушно принял у себя Шарля и его спутниц, причем выразил некоторое удивление, что так скоро видит его снова в этих местах, где он еще так недавно был по торговым делам.
Шарль не счел нужным сообщать ему о несчастьях, обрушившихся на него, и попросил только предоставить ему и его спутницам как можно скорее большую пирогу с хорошими и надежными гребцами, неграми бони, чтобы доставить их без промедления в поместье его отца.
Это было нетрудно, и в тот же вечер прекрасное туземное судно с четырьмя рослыми и здоровыми гребцами готово было к отплытию. Из особой предусмотрительности, на корме был устроен навес из больших листьев, чтобы предохранить дам от палящих лучей солнца.
Шарль написал длинное письмо жене и предложил трем дамам сделать то же – написать письма их мужьям. Когда все письма были готовы, он вложил все четыре в один общий большой конверт и передал его штурману голета, дав ему приличную сумму за услугу и так же щедро вознаградив весь экипаж. Он заручился торжественным обещанием, что пакет будет доставлен по назначению.
Голет, имевший достаточное количество запасов и на обратный путь, тотчас же отправился восвояси, тогда как пирога, снабженная всем необходимым, проворно и легко понеслась вверх по реке.
Спустя десять часов она благополучно миновала пороги Сан-Хермина, зашла на два часа на остров Соинти-Казаба и затем продолжала идти вверх по течению километров тридцать.
Ночь провели в гамаках, подвешенных на ветвях больших прибрежных деревьев, а на утро, с рассветом, пирога вошла в небольшой проливчик, в устье которого стояла флотилия семейства Робен. Здесь же была выстроена и пристань, далеко выдвинутая над водой для большего удобства. Несколько служащих, которым был поручен надзор за судами, постоянно жили здесь, в специально построенных просторных хижинах, удобно обставленных всем необходимым и окруженных садиками и огородами, где в изобилии росли самые распространенные здесь овощи и плодовые деревья.
Эти служащие тотчас же узнали Шарля Робена и выбежали его встречать, сердечно приветствуя его.
– Отец и брат дома? – спросил он их.
– Да, да! – ответили они почти в один голос.
– Хорошо, благодарю вас, друзья!.. Ну, а вы, – обратился Шарль к гребцам, – приналягте на весла и получите хорошее вознаграждение да сверх того хорошее угощение!
Ободренные таким обещанием, чернокожие гребцы, уже давно знакомые с необычайной щедростью французских колонистов на Марони, навалились на весла изо всех сил, помогая себе однообразным гнусавым подпеванием. Пирога стрелой полетела по спокойным водам канала или, вернее, пролива, который давным-давно был приспособлен колонистами для постоянного пользования, а потому на нем не было никаких препятствий, какие обыкновенно встречаются здесь во всех таких проливчиках.
Быть может, на первый взгляд, этот пролив, благодаря расчистке и приспособлению к нуждам навигации, утратил свой живописный вид, но, с другой стороны, значительно выиграл в смысле благоустройства и удобства плавания по нему.
Новые регулярные посадки заняли место старых деревьев, этих великанов былого девственного леса, грозивших ежеминутно обрушиться на головы путешественников или, по меньшей мере, преградить им путь. Двойная аллея бананов, раскинувших по обе стороны канала свои широколистые шатры, как бы сгибаясь под тяжестью гроздей своих плодов, была не менее приятна для глаза, чем прежняя дикая чаща девственного леса, где прятался скромный карбет Робинзонов Гвианы.
Но вот пирога подошла к громадной скалистой запруде, перегородившей весь канал от одного берега до другого. Однако, узенький канал, прорытый человеческой рукой, давал возможность обойти эту каменную запруду и, обогнув ее, снова выйти в пролив, описав небольшой крюк метров в двести.
Теперь всего несколько ударов весел, и пирога плавно пристает к мысу, красиво окаймленному красным песком и украшенному великолепнейшей рощей кокосовых пальм.
Чернокожие гребцы прекратили свою работу и теперь выносят багаж путешественниц, в то время как Шарль высаживает их. Затем вся маленькая группа двигается с мыса кокосовых пальм по широкой аллее манговых деревьев, по обе стороны которой раскинулись сплошные участки тех чудесных тропических цветов, что приводят в такой восторг европейцев. Кассики и туканы оглушительно трещат в блестящей густой листве, сквозь которую повсюду выглядывают, словно золотые яблоки с бронзовым отливом, плоды манго – соперники наших апельсинов. Парочки попугайчиков, неумолчно перекликаясь, пролетают над головой с быстротой молнии. Блестящие, точно самоцветные каменья, крошечные колибри жужжат в самые уши, качаясь в чашечках цветов и состязаясь с ними в яркости и красоте, а несколько, очевидно, ручных обезьян проделывают в верхних ветвях деревьев акробатические трюки или с наслаждением объедаются плодами манго, до которых они большие охотницы.
Невзирая на свою озабоченность, Шарль, при виде всей этой очаровательной картины, прелесть которой не могла надоесть ему, испытывает какое-то особое ощущение, умиротворяющее и вместе умиляющее, которое всегда охватывает человека, как бы мало чувствителен он ни был по натуре, в те моменты, когда после всяких житейских треволнений он возвращается в места, бывшие колыбелью его детства и ранней молодости.
Затем измученная душа его невольно возвращается к воспоминаниям о дорогих близких, которые всего несколько месяцев тому назад резвились здесь среди цветов, и глухое рыдание вырывается из его груди.