- -
- 100%
- +
– Господа, – раздался голос механика Бенто, – машина под парами. Я жду ваших распоряжений!
– Все готово к отплытию? – спросил Шарль.
– Все готово! – ответил знакомый голос, на который, однако, все разом обернулись.
– Как, это вы, сеньор Хозе? Да откуда же вы взялись, прости Господи!
– Прежде всего из моего гамака, но я успел затем осмотреть все причалы и убедился, что все в порядке!
– Но, дорогой мой сеньор Хозе, вы поступаете страшно неосторожно: вы можете схватить лихорадку… Вам необходим полный отдых!
– Очень благодарен, сеньор, за вашу дружескую заботу обо мне, но я чувствую себя совершенно здоровым. Да и, кроме того, что бы вы обо мне подумали, если бы я из-за такой пустячной царапины стал лежать, как пласт, целую неделю? Позвольте мне занять мое место у руля и провести беспрепятственно шлюпку между этими островами и островками, загромождающими буквально все устье Рио-Бранко!
Это быстрое плавание, не требующее никаких утомительных работ, являлось настоящим наслаждением для всех участников экспедиции.
Мимо них плыли берега Рио-Бранко, а с них срывались перепуганные отрывистым стуком машины и шипением паров стаи диких водяных птиц, с криком уносились вдаль.
Освободившись от тяжелой изнуряющей работы ганчо и форкильхой, не опасаясь падения в воду деревьев, преграждавших путь, ни ложных маневров, влекущих за собой остановки или, что еще того хуже, позволяющих течению сносить бателлао вниз по реке, избавившись даже от своих беспощадных мучителей насекомых, благодаря быстроте движения и ветру, вызываемому этой быстротой хода, все хором благословляют двух бразильцев, которым они обязаны всеми этими несравненными благами.
Но более всех были осчастливлены этой неожиданной переменой условий плавания, без сомнения, индейцы экипажа, которые теперь могли почить на лаврах, предаваясь постоянному сну, прерываемому только едой и питьем.
– Довольны вы, что у вас нет теперь никакой работы, кроме как есть, пить и спать? – спросил Шарль, удивленный их невозмутимым равнодушием ко всему.
– Не знаем!
– Но раз у вас нет работы, то вам следовало бы позаботиться о продовольствии. Не так ли? Надо добыть нам дичи, рыбы, черепах!
– Да!
– Ну так сегодня вечером мы станем раньше на якорь, поближе к берегу, и вы отправитесь в уба за припасами! Здесь уж нет больше канаемэ. Но вы во всяком случае не удаляйтесь слишком далеко от судов!
– Да!
Раздобыть продовольствие на Рио-Бранко не так уж трудно, так как превосходнейшей рыбы и самой вкусной дичи здесь изобилие, вероятно, вследствие малонаселенности этих мест. На протяжении свыше пятисот километров от устья до Боа-Виста совершенно нет человеческого жилья. Население последовало за индейцами, которых также нельзя более встретить здесь, так как они перекочевали к верховьям реки, в область кампо, то есть прерий.
Таким образом Рио-Бранко до кампо является раем для охотников и рыболовов, которые могут найти здесь полное удовлетворение своей страсти и с избытком запастись на дальнейшее плавание.
Во-первых, здесь водятся в огромном количестве пака, агути, бразильские куры, глухари, ара, козы и многие другие животные и птицы.
Во-вторых, – гимноты, или электрические угри, бразильские храпуны, пирахибы, пираньи, суруби, а также и другие вкусные рыбы, толсточешуйки и другие. Кроме того, здесь встречаются и черепахи: тракажас, или бахромчатая черепаха, а также громаднейшие тартаруга.
Тем временем плавание наших путешественников, еще так недавно столь медленное, затруднительное и нередко даже опасное, теперь совершалось без малейших хлопот и усилий и без всяких неприятных инцидентов.
Шарль, который был занят более других, наносил все время на карту, по компасу, течение Рио-Бранко, так как в его распоряжении была лишь очень плохая карта, совсем старая, а главное, допускающая слишком свободный полет фантазии.
Однако, как ни плох этот документ, все же он указывал, хотя и далеко не точно, места, некогда населенные и затем мало-помалу заброшенные со времени переселения, которое увлекало всех местных жителей выше стремнины, вплоть до кампо.
У устья Шеруини теперь насчитывалось всего каких-нибудь шесть-семь ситио, разбросанных в области озер и населенных индейцами, замбо или мамалуко.
От прежнего цивилизованного селения Санта-Мариа, расположенного некогда на левом берегу реки, не осталось теперь ни малейшего следа. Точно также и от Пескейро, бывшей королевской рыболовной станции, имевшей своим назначением снабжение рыбой маленького гарнизона форта Сао Жоаким. Кругом лес, все заросло и заглохло, и ничто не говорило, что здесь раньше жили люди, и стояли жилища.
Первое ситио, одинокая маленькая ферма, которое попалось на этом пути, было ситио Бернардо Коррейо, старого португальца, занимавшегося главным образом заготовлением топлива для паровых шлюпок. Его ситио находится на правом берегу реки, приблизительно на двадцать восемь – тридцать минут к северу от линии экватора и неподалеку от озера Гварена, вокруг которого расположились с дюжину хижин, населенных неграми, индейцами и метисами обеих рас.
Эти раскиданные хижины представляют собой деревню, и даже самую значительную деревню на нижнем Рио-Бранко. На реке царит полное безлюдье. Тут тянется дикая пустыня или девственные леса, местами прорезанные болотами и безымянными речками, речечками и ручьями. Кроме серингаля Карнейро, где португалец, сеньор Васконселлас, занимается производством каучука, другого жилья вплоть до Виста-Аллегро на правом берегу не встречается.
Немного выше Виста-Аллегро, на том же берегу, лежит озеро Энженирио, где в прошедшем столетии стоял сахарно-рафинадный завод. Но теперь исчез и он.
Вот и все жилье, которое можно встретить на протяжении четырехсот километров от устья реки до каксоейра.
Каксоейра, парализующая всякие сношения между Манаосом и богатейшими, плодороднейшими кампо у верховьев реки, представляет собою ряд порогов, образуемых Кордильерами. Если бы не эти семь порогов, которые приносят сильный вред скотоводам, бателлао могли бы беспрепятственно подыматься во всякое время года до самого Боа-Виста, а паровая шлюпка могла бы беспрерывно совершать рейсы даже в течение трех летних месяцев, так что могла бы забирать скот у самого порога фазенды.
К сожалению, до сего времени ничего не было сделано, или почти ничего, чтобы сколько-нибудь устранить это неудобство, а между тем легко бы устроить либо объездную дорогу, которая огибала бы пороги, или же прорыть канал в самой каксоейра.
Сколько труда, сколько потери времени, сколько опасностей! От всего этого можно было бы избавить несчастные экипажи бателлао, которые не менее пяти или шести дней мучаются, чтобы пройти через этот проклятый лабиринт скал и камней даже в самое благоприятное время.
Между тем паровая шлюпка сеньора Рафаэло и буксируемый ею бателлао пробирались без малейших задержек, благодаря своей превосходной машине и практическому опыту лоцмана Сильва, старого замбо, который вместе с негром Антонио Баретто Мурату занимался проводом судов через каксоейра.
Выше каксоейра лежит та же пустыня, все так же заросли лесом некогда существовавшие здесь посты. Путешественник, ничего не подозревая, минует места, где некогда процветали обширные повоасао. Только гораздо выше, уже за порогами, встречаются четыре фермы оседлых индейцев паоксиано.
Еще выше находится устье Мокажахи, большой реки, протекающей через плодороднейшие земли, но опустошаемые постоянно страшными злокачественными лихорадками «сезое», свирепствующими здесь с невероятной силой. Здесь живут в таких гигиенических условиях, от которых бы содрогнулись европейцы, индейцы паоксиано, местные аборигены, костлявые и тощие, длиннобородые, со впалыми глазами и выдающимися скулами, сильно сходные по типу с аннамитами. В сущности, это хорошие люди, не столь вороватые, как остальные индейцы, и не столь одержимые страстью к дезертирству, кроме того, еще способные к привязанности и не чуждые благодарности к белым, к которым они относятся вполне дружелюбно, но, к сожалению, хилые и болезненные.
Сколько неисчислимых природных богатств пропадает даром в этой Богом избранной стране, столь прекрасной и плодородной, но столь же губительной в отношении своего климата!
Никто, конечно, и не помыслит в скором времени об освоении этих богатств ввиду малочисленности населения страны, раскиданного на громадном пространстве этой территории. Трудно себе даже представить, как безлюден весь этот бассейн Рио-Бранко.
Во всем юго-западном бассейне, то есть на территории правого берега, равняющейся почти всей французской Гвиане между Марони, Тумук-Хумук, Ойапокком и океаном, существует всего только одно племя паоксиано. Да и то число индейцев этого племени стало до того незначительно, что на Мокажахи, в шести малоках, их насчитывается всего не более ста пятидесяти душ. В остальной части бассейна их не больше того; словом, на всю область приходится не более трехсот человек.
После Рио-Мокажахи на левом, более высоком берегу среднего Рио-Бранко вырастает большая горная цепь Сиерра де Караума, достигающая высоты 1150 метров. На протяжении около двадцати километров река течет у подножия этой величественной громады гор, а затем путешественники вступают в великолепную область кампо, этих необозримых цветущих и сочных лугов, которые простираются до самой Венесуэлы и захватывают даже часть английской Гвианы.
Здесь местность более населенная. Не то, чтобы замечалось обилие жилья, нет, но это уже не та дикая, безлюдная пустыня, какою является громадная часть этой территории, всецело предоставленной в распоряжение хищных зверей.
Фазенды почти беспрерывно следуют одна за другой, на сколько только хватает глаз. Внимание путешественника невольно останавливается на зеленеющих лугах, где пасутся громадные стада полудиких быков, под надзором еще более диких пастухов. На холмах и пригорках виднеются жилища фазендейро, так как эти возвышенные места предохраняют их от наводнений. Здесь же раскинулись и прилежащие хозяйственные постройки, магазины, склады, бараки для служащих. По берегу стоят на своих якорьках бателлао, пироги и целые флотилии всевозможных судов, крупных и мелких; здесь, очевидно, производится погрузка скота.
Словом, тут уже чувствуется известное оживление, жизнь и деятельность. А что бы было, если бы не проклятая каксоейра, которая, как на зло, разгораживает эту прекрасную реку на две половины и тем, быть может, на долгое время препятствует более широкому развитию деятельности местных отважных колонизаторов.
Их здесь по меньшей мере двенадцать человек белых, раскинувших свои владения на расстоянии тридцати километров от Мокажахи, дающих заработок многочисленным слугам и рабочим, живущим патриархально, не имеющим никаких развлечений, кроме кратковременной отлучки в Боа-Виста, столицу кампо на Рио-Бранко.
Глава VII
Примитивная столица безлюдной провинции. – Там, где родится человек, должен родиться и хлеб. – Там, где есть хлеб, может и должен быть и человек. – Богатства кампо. – Путь в глубь страны. – Индейская малока. – Оптимизм Маркиза. – Акангатарэ и турури. – Безумная страсть к бусам. – Несколько километров ожерелий. – Платок носовой не может быть подушечкой для булавок. – Под открытым небом. – Намерение дезертировать. – Сомнительные отговорки Клементино. – Индейцы уходят.
Боа-Виста – это столица кампо на Рио-Бранко. Однако это громкое название не должно вызывать в воображении читателя представления о каком-либо Эльдорадо, затерявшемся среди амазонской пустыни. Нет, он не должен думать, что в этой столице, хоть это и столица, встретит роскошь и утонченность, которыми так дорожат вообще бразильцы, или хотя бы только удобства рядового европейского города. Нет, это даже не людный, цветущий и богатый город, как Манаос, шумный, оживленный, полный движения и лихорадочной торговой деятельности; это даже не просто большое торговое село, какие встречаются во всех государствах Европы.
Столица кампо на Рио-Бранко похожа на тех испанских нищих, быть может, в самом деле подлинных гидальго, могущих насчитать целую вереницу имен и титулов своих предков и тем не менее завтракающих одной сырой луковицей, обедающих одной сигаретой, и ужинающих серенадой, – нищих, все имущество которых состоит из дырявого плаща и пары панталон, изукрашенных бесчисленными заплатами.
Тем не менее это родовитые гидальго – дворяне чистейшего происхождения.
Так и эта столица со своими двадцатью пятью – тридцатью жалкими домишками, сплошь крытыми соломой, маленькими, частью выбеленными известью, но в громадном большинстве опрятными и удобными, Боа-Виста, построенная на холме над рекой, все-таки столица.
Все в этом мире относительно.
Но как знать, не украсится ли этот эмбрион будущего города в непродолжительном времени фабриками, заводами, банками, театрами, отелями, доками, железной дорогой, телефонами и телеграфом? Удивительный рост некоторых австралийских и североамериканских городов дает основания надеяться на осуществление этого смелого предположения, тем более, что эта чудная страна решительно ни в чем не знает недостатка, а сами бразильцы – поистине удивительные колонизаторы.
Но что бы ни готовило этой столице будущее и чем бы она ни удивила наших потомков, в данный момент она все еще очень далека от всего этого. Только два общественных здания являются как бы залогом будущей цивилизации и культуры этого города – это церковь и школа.
Церковь, впрочем, еще только строится. Но начальная школа функционирует и чрезвычайно усердно посещается детьми белых, мамалуков и индейцев, работающих слугами у белых.
Несмотря на малые размеры этого «города будущего», обороты здесь совершаются довольно крупные, конечно, главным образом благодаря присутствию здесь белых, основные владения которых – крупные фазенды внутри страны. В числе этих белых только два европейца; один из них – португалец, а другой – итальянец. Остальные тридцать человек белых – уроженцы берегов Амазонки.
Тридцать два фазендейро на такую громадную территорию, скажут, очень мало! По-видимому, да! Но в сущности, эти интеллигентные работники, деятельные, энергичные, создали тем не менее все элементы будущей цивилизации и нашли средства удовлетворить насущные требования будущих переселенцев. Благодаря им, колонисты могут смело явиться сюда в каком угодно числе и все найдут здесь себе заработок, найдут готовый кусок хлеба, поддержку и защиту в случае надобности. Мальтус, столь осмеянный экономист, быть может, совершенно напрасно осмеянный, говорил с несколько грубым красноречием человека, привыкшего только считаться с цифрами: «Там, где родится человек, должен родиться и хлеб». В этих словах усмотрели только простой афоризм, грубую шутку человека, возымевшего претензию ограничить человеческую расу количеством продуктов питания. Но эта ошибка не простительна такому мыслителю, как он, тем более, что производство продуктов питания не может быть точно определено, а потому мы считаем себя вправе придать иное толкование его фразе, именно в таком смысле: «если родится на свете человек, то обеспечьте его хлебом».
А это в сущности не что иное как приглашение каждому человеку следовать благородным законам обязательного для него труда.
Таким образом Мальтус был прав, сказав, что когда родится человек, должен родиться и хлеб, и обратно, как прекрасно сказал Поль Бер: «Там, где есть хлеб, должен родиться и человек».
Таким путем скотоводы на Рио-Бранко видоизменили, быть может, сами того не подозревая, изречение английского экономиста: они использовали не имеющийся хлеб, а имеющихся быков.
И вот, в настоящее время тридцать две фазенды кампо имеют не менее тридцати двух тысяч голов рогатого скота и не менее четырех тысяч лошадей. Кроме того каждая из этих фазенд кормит огромное число служащих в качестве гребцов, носильщиков, сельскохозяйственных рабочих и домашней прислуги, негров, мамалуков, замбо и особенно индейцев, отказавшихся от бродячей жизни, живущих теперь в сравнительном довольстве, обеспечивших себе безбедное существование в будущем, имея верную и хорошо оплачиваемую работу.
Особенно важно знать, что кампо Рио-Бранко, как ни кажется пустынным и безлюдным с первого взгляда, весьма деятельно эксплуатируется, и маленький городок, посад Боа-Виста, является центром, из которого исходят и где концентрируются все коммерческие и интеллектуальные интересы этой области.
Правда, здесь нет должностных лиц, изукрашенных золотыми галунами и нашивками, торжественных, напыщенных, но невежественных, съедающих наибольшую часть чистых доходов маленькой колонии. Нет здесь и солдат, рабочие руки которых несравненно более полезны для общественных работ. Колонисты превосходно управляются сами со своими делами и умеют также, в случае надобности, защитить себя сами, – надобности, впрочем, весьма редкой. Мирная колонизация, дающая местным аборигенам средства к существованию и возможность более легких условий жизни, превратила их в своих друзей и доброжелателей.
В предыдущем веке, у Сан-Иоакима (несколько выше Боа-Виста), была устроена государственная фазенда, охранявшаяся гарнизоном из штаб-офицера коменданта, сержанта, капрала, двадцати человек команды и одного унтер-офицера, казначея или делопроизводителя, которому было поручено управление фазендой. Но фазенда исчезла с лица земли давным-давно, а правительство все еще продолжает присылать сюда нескольких злополучных солдат, вследствие той неосведомленности, которая является исключительной привилегией именно европейских министерств. А пост, что это за пост! Это жалкая пародия – несколько развалившихся шалашей! А гарнизон?! – четыре солдата и один сержант, покинувшие свои соломенные шалаши и переселившиеся по соседству в ближайшую фазенду Сан-Бенто. Высшая администрация о них совершенно забыла, и они сами находят себе скромный заработок, позволяющий им удовлетворять с избытком все их потребности.
Современное правительство должно прекратить в будущем дальнейшую присылку сюда воинских частей, не имеющую никакого смысла и никому не нужную.
Шарль Робен и его спутники нашли у одного из местных фазендейро тот радушный прием, о котором наша эгоистичная цивилизация и представления даже не имела.
Их любезный хозяин желал бы надолго удержать гостей у себя, предоставить им все те удовольствия, какие доступны жителям Боа-Виста: обильную дичью охоту, скачки на резвых скакунах по необозримому простору кампо и чудесную рыбную ловлю.
Но Шарль торопился отправиться в горы и потому решил оставаться в Боа-Виста лишь столько, сколько ему было необходимо для подготовки к предстоящей трудной экспедиции, ни минуты дольше, а потому и не хотел задерживаться в доме радушного фазендейро.
Двух суток оказалось достаточно, чтобы снарядить экспедицию и найти все необходимое для нее, главным образом, подыскать несколько человек индейцев паоксиано, которых ему и рекомендовал хозяин. Перед отправлением маленькое общество собралось за столом в столовой фазенды, где Шарль и его спутники распрощались с двумя молодыми бразильцами. Рафаэло и Бенто набрали себе новый экипаж для паровой шлюпки и готовились пуститься в обратный путь в Манаос.
Шарль, как человек предусмотрительный, тщательно изучил во всех подробностях предстоящий ему путь, но счел за лучшее не посвящать любезного фазендейро в суть настоящей цели его поездки в горы и изучения Лунного Хребта.
Как читатель, вероятно, помнит, он намеревался вернуться на Марони сухим путем, через горы, исследовав по пути хинные леса, о которых ему говорил Хозе.
И хотя мулат превосходно помнил, каким путем он следовал в прошедшем году, Шарль, на всякий случай (вдруг какая-нибудь неожиданность помешает ему воспользоваться услугами Хозе), запасся всевозможными сведениями и указаниями, добытыми у местного фазендейро.
Крайняя точка Тумук-Хумак, из которого вытекает главный рукав Марони, Тапанохони, находится на расстоянии приблизительно пятиста двадцати пяти километров, по прямой линии от Боа-Виста и лежит немного выше второй северной параллели. Таким образом, приходилось почти все время следовать на восток, упорно возвращаясь к этому направлению после каждого вынужденного отклонения с этого пути.
Маленький караван тронулся в путь пешком, предполагая только в тех местах, где могут встретиться реки, бегущие в восточном направлении, пользоваться пирогами или плотами. Но, насколько известно, все реки, берущие свое начало в этих горах, текут в направлении юго-севера. Репунами, Куйюнини, Явр и Тчип-Уаа, соединяясь, образуют впоследствии Эссекибо, величайшую реку английской Гвианы.
Но в трехстах километрах от Боа-Виста, уклонившись слегка на юго-восток, мы находим Курукури-Уаа, верхний приток Рио-Тромбетта, текущего с запада на восток, немного выше первой северной параллели.
Возможно, что этим притоком придется воспользоваться на обратном пути.
На пятые сутки трое европейцев и мулат снова отправились в путь. Их сопровождали шестеро индейцев паоксиано, которые обязались идти с ними почти до самых Аторради.
Четыре лошади, предоставленные в их распоряжение фазендейро, были нагружены продуктами и всякой поклажей. От Кунт-Анау предполагалось подняться на пирогах, а двое слуг с фазенды, находившиеся при лошадях, должны были, перегрузив припасы и поклажу с вьючных лошадей на пироги, отвести лошадей обратно в фазенду.
Вот они и в открытом кампо. Шарль и Винкельман, уже вдоволь налюбовавшись тропической природой, имели вид привычных путешественников, которым все эти красоты успели уже несколько понадоесть. Однако Маркиз, этот типичный парижанин, страстно влюбленный в сельские красоты и видевший здесь только леса да непроходимые болота или тинистые отмели вдоль берегов, восторгался на каждом шагу, как школьник, выпущенный на загородную прогулку.
Встреча с индейцами, с настоящими краснокожими, подлинными дикарями, такими, какие они есть вдали от белых людей, приводит Маркиза в неописуемый восторг.
Теснота малоков (индейских хижин), под крышей которых скучены двадцать пять – тридцать гамаков, не представляет собою для него ничего отвратительного, хотя оттуда вырываются ароматы, очень мало напоминающие розу или какой-либо другой душистый цветок. Вид роса, то есть полей, засаженных маниоком, бананами, ананасами, папайями, сахарным тростником, игнамом, пататами, внушает ему неудержимое желание поселиться здесь и жить, как живут эти индейцы.
– Подождите немного, Маркиз, подождите! – говорит ему Шарль, улыбаясь при виде его энтузиазма. – Вы скоро пресытитесь этими прелестями, и ручаюсь, что все это перестанет нравиться вам даже раньше, чем вы думаете. Все эти прекрасные вещи, от которых у вас теперь слюнки текут, станут вам омерзительны, и вы станете вздыхать по кусочку самого обычного ростбифа или краюшке белого хлеба, как некогда плакали евреи о легендарных луковицах.
– Да нет же, мосье Шарль! Нет! Неужели вы не находите, как и я, что эти индейцы, действительно, великолепны?
– Да, но мало одеты!
– Б-а-а! В такую-то жару! Их костюм превосходно приспособлен к климату! Посмотрите, как эта корона из перьев к лицу им! Как красивы эти лица, точно высеченные из красного гранита!.. Как называется у них эта корона?
– Они называют свой головной убор акангатаре.
– Акангатаре! Как это красиво звучит… Это настоящая диадема!
– И вы называете это костюмом?
– Нет, но ведь у них есть еще этот фиговый листок из бумажной ткани, которым они обертывают себя по бедрам и, надо им отдать справедливость, делают это довольно красиво!
– Это называется калимбэ, или турури, как они их сами здесь называют. Но мне кажется, что точнее всего было бы сказать, что они прикрыты только своей стыдливостью и одеты солнечным лучом; преобладающий их костюм – это нагота. Но вы еще ничего не сказали об их женщинах. Неужели вы будете настолько галантны, что станете уверять, будто эти кумушки, так пестро увешанные целыми километрами бус, кажутся вам привлекательными и грациозными?
– И здесь, как и у нас, мода имеет свои, зачастую весьма странные требования! Странными, конечно, можно назвать эти фантазии, созданные страстью к наряду и украшениям у этих первобытных детей экваториальной прерии!
Между прочим, трудно составить себе представление, до какой степени доходит у этих женщин любовь к бусам.
Бусы – это, так сказать, их единственное украшение и даже единственное одеяние. Это главный предмет их вожделений, ради обладания которым они соглашаются на какую угодно работу, не боятся усталости и утомления, предпринимают дальние путешествия, даже не останавливаются перед убийством ради того, чтобы отнять бусы и завладеть ими.
Какое счастье, какая неописуемая радость для этих дикарок иметь возможность показаться унизанной бусами, с тангой, увешанной теми же бусами и столь малых размеров, что ее едва хватает на самое элементарное прикрытие, которым, однако, довольствуется их стыдливость! Какое упоение иметь тысячи и тысячи этих цветных зерен, из которых они изготовляют себе ожерелья, браслеты, пояса. Целые километры бус, как говорил Шарль, они наматывают себе на шею, на грудь, руки, на икры так, чтобы быть увешанной ими с головы до ног и задыхаться под их тяжестью.