Приключения в стране львов

Глава XIV

Претендент на престоле. – Монарх – добрый парень. – Фрикэ узнает, что и он входит в состав правительства. – Три недели ожидания. – Военное перемирие. – Одно мучение. – Барбантон и «орлиный взгляд». – Наполеоновские позы. – Александр Македонский из Судана. – Не на что прицепить знаки отличия. – Воспоминание об украденном фетише. – Тревога. – Сунгойя пьет нашатырный спирт и готовится к битве. – Бой. – Обходной маневр. – Армия в плену.

Через единственную дверь Фрикэ и жандарм вошли в просторную комнату, в которой стояли два огромных дивана, плетенных из пальмовых листьев. Эти диваны могли служить и кроватями.

Меблировку дополняли грубо сколоченные скамьи, вещи из европейского обихода самого разнокалиберного характера и множество сундуков.

На одном из диванов восседал, поджав под себя ноги по-турецки, негр в матросских брюках на трехцветных подтяжках и во фланелевой жилетке.

Вокруг него на сундуках сидели негры вовсе без всякой одежды, но в полном вооружении. Перед каждым стояло по посудине с сорговым пивом.

Ведь было так жарко!

Человек, сидевший по-турецки, подал вошедшим европейцам левую руку, правая у него была занята: он ею гладил свою поджатую ногу. Потом он сделал величественный жест, приглашая их сесть рядом с собою.

Парижанину он, кроме того, бросил ласковое приветствие:

– Здравствуй, муше!

– Здравствуй, Сунгойя, – отвечал Фрикэ. – Вот ты теперь во всем великолепии. Очень рад тебя видеть.

– И Сунгойя рад видеть белого вождя. Белый вождь поможет Сунгойе одержать победу.

– Рады стараться, ваше величество, – шутливо отвечал Фрикэ. – Сделаем для вас, что можем, хотя вы и убежали с «Голубой Антилопы» довольно бесцеремонно.

– Мой пошел с Бабато… Бабато большой генерал.

Негры постоянно коверкают иностранные слова и в особенности имена собственные.

– Правда, мой жандарм выдающийся военный и притом глубокий теоретик.

– Великий вождь муше Адли не приехал?

– Нет. Он выезжает только в случаях особой важности.

Про сломанную ногу парижанин не нашел нужным сообщать негру.

– Впрочем, – прибавил он, – довольно будет и одного Барбантона. Не правда ли, генерал?

– Разумеется, – отвечал жандармский унтер, польщенный отзывом об его военных способностях. – К тому же главное сделано.

– Действительно, я ожидал, что застану вас сражающимися, а вы тут преспокойно благодушествуете, спихнувши прежнего правителя с трона. Очень рад за Сунгойю; ведь это наш бывший служащий, выражаясь деликатно, а теперь – глядите-ка! – какая важная персона.

А в сторону парижанин прибавил:

– Вот бы напомнить, как он стащил у генеральской супруги медальон-фетиш. Но нет! Молчание! Барбантон не желает слушать… Странная, однако, бывает судьба: товарищ мой попадает в генералы, а лотерейный билет его жены превращается в талисман для негра-претендента и обеспечивает ему успех в государственном перевороте. Тут есть над чем пофилософствовать. Но – молчание, молчание!

– Это произошло очень просто, – продолжал Барбантон, видя, что Фрикэ молчит. – Когда мы плыли в пироге, Сунгойю всюду узнавали и провозглашали королем. Тут и я отчасти содействовал. Дело в том, что Сунгойя проведал, что в чемодане у меня прежний мундир, и заставил меня надеть его. Мундир – великое дело не только у нас во Франции, но даже здесь. Обаяние его колоссально. К нам отовсюду стали стекаться люди. Число приверженцев росло как снежный ком.

– Снежный ком и – негры. Хорошенькое сопоставление. Мне нравится.

– Так говорится. Одним словом, у нас собралось такое большое войско, что мы без единого выстрела вступили в столицу.

– Значит, дело сделано, и вам незачем больше здесь оставаться.

– Напротив, у нас еще очень много дел впереди. Мы, в сущности, находимся в осаде, хотя этого и не видно. Каждый час следует ждать нападения. Вот почему я и обнес все дома забором, а солдат ежедневно обучаю военным приемам. Мало победить, надобно упрочить победу.

– Это так, – подтвердил Сунгойя.

С французским языком он, покуда жил в нашей колонии, освоился настолько, что сносно понимал, о чем идет речь, хотя сам говорил с трудом.

– Хорошо. А что потом?

– Потом? Ну, мы будем покоиться на лаврах, будем охотиться, кататься в лодке, а когда кончится желтая лихорадка, вернемя на яхту… Полагаю, что на сегодня аудиенция закончена. Мы посидели на диване у его величества и, следовательно, сделались сановниками первого класса. Формальность немаловажная: нам все теперь будут повиноваться.

– Значит, я тоже вошел в состав здешнего правительства?

– Без сомнения, мой дорогой! Теперь у нас с вами полное равенство в смысле государственного статуса здесь.

– Причем никаких служебных столкновений у меня с вами быть не может, за это я ручаюсь. В военном отношении я охотно вам подчинюсь и буду все ваши приказания исполнять толково и аккуратно, не только за страх, но и за совесть. – Фрикэ все время говорил в шутливом тоне. – Однако мне бы хотелось отсюда уйти. Здесь козлом пахнет.

– Простимся и пойдем ко мне в хижину. Она рядом, дверь в дверь. У входа тоже стоит часовой.

– Надеюсь, теперь их будет два, хотя бы для того, чтобы не позволять любопытным копаться в моих вещах… Идем, стало быть? До свиданья, Сунгойя, до свиданья, милейший монарх. До скорого!

Уже третью неделю Фрикэ жил в туземном поселке. О неприятеле ничего не было слышно, но его присутствие чувствовалось.

Высылаемые ежедневно разведчики доносили всякий раз о встречах с подозрительными личностями. Не будь при нем двух белых, Сунгойя уже имел бы хорошую стычку со своим соперником.

Это военное перемирие, а точнее осадное положение вблизи невидимого врага, изводили пуще открытой войны. В особенности мучился Фрикэ.

Барбантон был невозмутим и уговаривал парижанина запастись терпением. Тот неизменно отвечал, что он и так уже слишком долго терпит.

Старый унтер все больше и больше входил в свою роль и принимал наполеоновские позы: то целыми часами держал руку просунутой между пуговицами мундира на груди, то упирался ею в бок, как император на старинной бронзовой колонне.

Во время ученья он то окидывал солдат орлиным взглядом, то пронизывал их взором насквозь. Давно уже он не был так счастлив. Понятно, что жалобы и ворчание парижанина были ему неприятны, потому что омрачали его радужное настроение.

Впрочем, надобно сказать справедливости ради, что он очень много сделал для усиления обороны.

Он научил негров не класть в ружье порох целыми горстями, так как ружье от этого только портится и даже может разорваться, не причинив при этом неприятелю ни малейшего вреда. Пули они стали употреблять свинцовые, а не железные и чугунные, вследствие чего стрельба сделалась гораздо действеннее.

«Генерал» обучил своих солдат шагу и другим строевым приемам. Для предстоящей битвы это не имело большого практического значения, но в смысле дисциплины – огромное, потому что приучало слушаться команды.

Негры обыкновенно сражаются по вдохновению, безо всякой тактики. Теперь стало ясно, что из двух враждебных отрядов одержит победу тот, который лучше будет повиноваться своему вождю.

Для парижанина дни тянулись бесконечно долго. Барбантон же говорил, что он и не замечает, как они летят.

Не желая останавливаться на полпути, старый унтер решил пройти со своими солдатами курс стрельбы, научить их рассыпаться в цепь и проч.

– Дайте мне десять тысяч таких солдат, как эти, и я вам берусь завоевать всю Африку, – сказал он однажды парижанину, приняв одновременно обе наполеоновские позы – и аустерлицкую, и такую, как на колонне.

– Очень хорошо, – отвечал не без досады Фрикэ. – Двиньтесь долиной Нигера до Тимбукту, покорите Сунгойе Массину, Гурму, Боргу, Сокото, Борну, Багирми и Вадаи. Захватите, пожалуй, мимоходом Дарфур и Кордофан. Дайте подножку абиссинскому негусу[17], пройдите долиной Нила и задайте перцу египетскому хедиву[18]. Совершите все это, но только не томите меня здесь.

– С удовольствием, дорогой Фрикэ, но надобно подождать, когда у меня соберутся эти десять тысяч.

На это возразить было нечего. Парижанин умолк и стал ждать событий.

У него на минуту мелькнула жестокая мысль – оставить этого Александра Македонского из Судана на произвол судьбы и вернуться на яхту. Но разведчики все время доносили, что река заблокирована.

От скуки Фрикэ принялся учиться мандингскому языку.

Бывали, впрочем, и веселые минуты. Об одном эпизоде Фрикэ долго не мог вспоминать иначе, как задыхаясь от хохота.

Барбантону хотелось, чтобы его ополчение было как можно больше похоже на европейское войско. С этой целью он ввел чины.

Лаптот был сразу пожалован в капитаны. Другие воины, смотря по их толковости и деловитости, были произведены кто в сержанты, кто в капралы.

Сержанты и капралы – это еще куда ни шло. Но ведь они, как правило, отличаются от рядовых разными нашивками на одежде.

А если одежды нет?..

Оказывается, можно обойтись и без нее. Нашивки можно вытатуировать на руке, под плечом, и тогда унтер-офицерское звание останется за человеком на всю жизнь. Нашивки можно спороть, а татуировку не спорешь. Разжаловать, значит, будет нельзя.

Пожизненные, несменяемые унтера!

Фрикэ хохотал до упаду, едва себе челюсть не свихнул, а Барбантону это доставило несколько наивно-радостных часов.

Татуировку на теле господ унтер-офицеров производил все тот же мастер на все руки – лаптот, мечтая сам в недалеком будущем о роскошных штабс-офицерских эполетах.

Интересно бы знать, какие ему больше по вкусу: вытатуированные на коже или «всамделишные» на одежде?

Между делом Фрикэ осторожно наводил справки о судьбе медальона госпожи Барбантон.

Это было трудно. Потребовались чудеса дипломатического искусства и ужасающее количество рома, чтобы хорошенько допросить Сунгойю.

Медальон, действительно, находился у него. Он обокрал путешественницу без всяких угрызений совести. Когда негром овладевает жадность, он теряет всякое нравственное чувство.

На эту вещицу он, впрочем, смотрит, как на могущественный талисман, благодаря которому супруга жандарма избавилась от обезьяны, а он, Сунгойя, отвоевал себе престол.

Во всем этом он сознался парижанину, будучи безобразно пьян, и все-таки до талисмана не только не позволил дотронуться, но даже и взглянуть на него не дал.

Медальон висел у него на шее, на цепочке, в кожаном футляре.

От одного чужого взгляда он мог утратить свою чудодейственную силу.

Фрикэ нужно было взять его в руки хоть на одну секунду, чтобы вытащить из него лотерейный билет, имеющий большую ценность. Хотя он и не имел причин быть особенно довольным госпожой Барбантон, все же считал своим долгом содействовать отысканию пропажи.

Он стал следить за Сунгойей, решив при первом же удобном случае вытащить из медальона содержимое, саму вещь оставив негру.

Случай не замедлил представиться.

Однажды Фрикэ сидел с Сунгойей и по обыкновению спаивал его пивом и ромом. Чтобы не возбудить подозрений в чернокожем монархе, Фрикэ делал вид, что тоже пьет: всякий раз подносил стакан ко рту и выливал себе за рубашку. По окончании выпивки он пошел к себе переодеться после душа из алкоголя, как вдруг его остановили бешеные вопли, раздавшиеся со всех сторон.

Часовые с передовых постов отступали с криком:

– К оружию!.. Неприятель!..

Селение зашевелилось, наполнилось движением и шумом.

Черные ополченцы в относительном порядке собрались на указанных местах. Появился сам Барбантон в полной форме, важный, торжественный, на целую голову возвышаясь над толпой.

Так как все распоряжения на случай атаки были сделаны заранее, то каждый уже знал, что ему делать, и потому оборона была организована в один миг.

Фрикэ наскоро вооружился скорострельным «винчестером», который в бою гораздо удобнее тяжелых охотничьих ружей, и принял командование над отборным отрядом, чтобы защищать королевскую хижину и священную особу монарха, находившегося в это время в состоянии полной невменяемости. Крики усилились. Сражающиеся перекликались подобно гомеровским героям, треск перестрелки раздавался со всех сторон. Бой разгорался по всей линии фронта. Штурм, к которому давно готовились, начался.

Тут-то и выявился во всем блеске стратегический гений полководца, который в продолжение месяца был душою обороны.

Не будь им сделано известных распоряжений, оказавшихся теперь весьма дальновидными, вчетверо сильнейший неприятель овладел бы столицей без единого выстрела.

Но первый же вражеский натиск был остановлен бамбуковым забором, из-за которого осажденные довольно успешно палили, сами не неся никаких потерь.

Тем временем Фрикэ, будучи, так сказать, в резерве, достал у себя из походной аптечки флакон с нашатырным спиртом, накапал в воду надлежащее количество капель и влил в рот пьяному королю.

Сунгойя вскочил, точно глотнул расплавленного свинца, встряхнулся, потянулся, протер глаза, стал чихать и в конце концов пришел в себя.

В двух словах ему объяснили, что наступила решительная минута. Тут он выказал себя молодцом и собрался принять деятельное участие в спектакле, исход которого, впрочем, волновал его больше, чем кого-либо другого.

Перестрелка как будто стала стихать. Неужели осажденные выдыхаются? И раскатистых команд «генерала» что-то не слышно. Между тем осаждающие кричат все громче, и выстрелы с их стороны участились. Что же это значит?

Неужели какая-нибудь непредвиденная катастрофа изменила положение дел так, что вместо первоначального несомненного успеха случилось поражение?

На войне все так переменчиво, все зависит от случая. Слабо защищенный забор проломлен во многих местах; разъяренные черные демоны со всех сторон врываются в селение. Стрелки Сунгойи отступают в полном порядке, без потерь, и занимают королевский дворец, который Фрикэ непочтительно назвал «правительственной избой».

Число нападающих растет в ужасающей прогрессии.

Дворец защищен хорошо. Обороной командует Фрикэ. Сунгойя рядом с ним – взволнованный, пепельно-серый. Фрикэ его успокаивает:

– Ну, ну, монарх, ободрись. Защищай свою шкуру. Ведь если ты будешь побежден, твоя песня спета.

Около дворца кипит бой. Стрелки не успевают заряжать ружья. Начинается рукопашная. Вдруг раздается знакомый резкий свисток.

Стрелки узнают сигнал, падают на землю ничком. Хрупкие стены дворца словно воспламеняются. Гремит залп сотен ружей! На осаждающих обрушивается целый ураган свинца.

Несколько десятков черных тел валятся на землю, обагряя ее кровью. Раненые корчатся и воют от боли и ярости. Атакующие деморализованы, но скоро оправляются от испуга и снова идут на штурм. Их ведет высокий негр в мундире английского генерала. Это сам низложенный король. Он молодчина: храбр и энергичен. Но лицо его очень уморительно выкрашено в белую краску, а щеки даже в розовую. Имитация белого человека для пущей важности. Он дерется отчаянно храбро и умеет подбодрить своих воинов. Те с безумной отвагой лезут вперед. Они совсем не похожи на выродившихся негров морского побережья. Впрочем, отсюда до берега более пятисот верст.

Защитники дворца стараются изо всех сил. Они поддерживают непрерывный ружейный огонь, но нападающих такое множество, и все прибывают новые и новые силы.

– Эти черные чучела дерутся молодцами, – сам с собой рассуждает Фрикэ. – Мне даже неприятно бить их из ружья, как кроликов. Я вообще не люблю убивать, и если бы дело шло не о спасении собственной жизни, я бы теперь чинно и благородно сидел сложа руки. Черт бы побрал этого жандарма с его побегом и его черномазого приятеля с его престолом и милицией… К черту всю эту поганую лавочку!.. Однако дела наши из рук вон плохи… Между тем у меня нет ни малейшей охоты подставлять свою шею под ножи. Ждать больше нечего. Придется прибегнуть к сильному средству.

Он схватил свои тяжелые ружья, бывшие у него тут же под рукой, принялся расстреливать негров, ломившихся в дверь.

Окутанные облаком порохового дыма, под градом всесокрушающих пуль, нападающие отхлынули в беспорядке.

Вождь попытался повернуть их в наступление, но произошел новый инцидент, довершивший расстройство их рядов.

В тылу вдруг раздался зычный голос «генерала». Барбантон, взяв с собой отборных стрелков, совершил обходной маневр и теперь бегом приближался к месту битвы.

– Пли!..

Нападающие очутились между двух огней. Видя, что сопротивление бесполезно, они побросали оружие и обратились в бегство. Но «генерал» принял меры. На побежденных со всех сторон были направлены ружья. Бежать немыслимо.

Барбантон вложил саблю в ножны, взял в левую руку револьвер и подошел к потрясенному, растерявшемуся вождю разбитой армии.

Схватив его по-жандармски, правой рукой за шиворот, он объявил:

– Вы мой пленник… И вы, солдаты, долой оружие! Сдавайтесь, а не то хуже будет. Я не могу ручаться ни за что.

Глава XV

После победы. – Пословица неверная. – Пленники. – Недостойное обращение. – Массовое избиение. – Бесполезный протест. – Друзьям все это кажется отвратительным. – Приготовления к отбытию. – На другой день после избиения. – Негр находит, что у белых делается то же самое. – Дипломатия дикаря. – Сунгойя собирается угостить своих воинов слоном. – Великие полководцы не любили охоту. – Барбантон тоже не любит. – Поиски. – Нет слона! – Похищен змеей.

Сделанный Барбантоном обходной маневр решил исход битвы. Сунгойя торжествовал. Победа была тем полнее, что соперник его сам попался в плен.

Взял его сам «генерал», собственноручно.

Числа убитых никто не знал, да об этом и не заботились.

Все внимание победителей было сосредоточено на пленных. Их было около пятисот человек, в том числе много раненых. Обезоруженные, крепко связанные, они валялись на солнцепеке, точно скот, назначенный на убой.

Фрикэ и жандарм не без тревоги задавались вопросом о том, что с этими несчастными сделают.

Победители пока лишь утоляли жажду, поглощая неимоверное количество пива.

Сунгойя, после одержанной победы окончательно укрепивший свою власть, как бы поставил себе целью опровергнуть пословицу, – конечно, неверную, как и большинство их, – будто бы «благодарность есть добродетель негров».

На европейцев, оказавших ему такую сильную поддержку, он почти и не глядел.

– Каков болван! – ворчал Фрикэ. – Дует пиво, а нам ни слова благодарности, даже ни единого взгляда.

– Да, он что-то не особенно предупредителен с нами, – согласился Барбантон.

– Это с его стороны довольно гнусно. Я вовсе не претендую на титул герцога для вас или для себя, но сказать «спасибо» не мешало бы. Впрочем, чего же ждать от этих черномазых? Все они дрянь страшная.

– Боже мой! Что такое они хотят делать?

– У меня мороз пробегает по коже.

Сунгойя отдал приказ, который взволновал всех его подданных. Даже самые отчаянные пьяницы перестали пить.

Все бросились к пленным, подтащили их к забору и привязали стоя к кольям. Несчастные, несмотря на крайне грубое и жестокое обращение с ними, вооружились гордым терпением и не издали ни одного стона.

Все было сделано с невероятной быстротой. Сунгойя объявил, что пленных сначала накажут розгами женщины и дети.

Этого объявления, очевидно, все ждали. Оно было встречено дикими криками. Из хижин, вопя и сотрясая палками, высыпала целая армия отвратительных мегер и противных маленьких уродцев с толстыми животами и тонкими ногами.

На пленников посыпался град ударов. Несчастные корчились, скрежетали зубами, выли, как звери, обдираемые заживо.

Терпению человеческому есть предел.

Победители тем временем оттачивали свои дрянные сабли, одобрительным хохотом поддерживая истязателей.

Фрикэ и Барбантон в страхе догадывались…

Покрасневшие от крови палки ложились на спины истязуемых все реже и реже. У истязателей устали руки.