- -
- 100%
- +
– Моя старшая, Людмила. Английская буржуазия эксплуатирует в представительстве табачной фирмы как экономиста. А на трехколёске – внучок, Мартин. Видишь, какие виражи выписывает!
Зеленоглазая красавица, бегло взглянув, снова уткнулась в журнальчик. Василий Ильич завел гостя в беседку-ротонду, в которой устоялся запах изабеллы и муската. Без всякой подсказки та же домработница принесла поднос с фарфоровым сервизом и угощением, – конфетами и круассанами. А хозяин продолжал чеканить фразы, собственноручно разливая чай по китайским чашкам.
– И мы, большевики, нужны новоявленным буржуям. Консультирую их иной раз… Покрепче? Или нельзя? А я не отказываю себе, хотя и гипертоник. Раиса! Принеси бутылочку виски. С черной наклейкой. Ты как?
– За рулем.
– Дам свою визитку! На территории района ни один гаишник не тронет.
– Чаек в самый раз… Не знаешь, как поживает моя бывшая жена?
– Марина? Честно скажу, не знаю. Помнится, лет… этак семь назад твоя дочка кредит у меня оформляла. Передавала привет от матери. Раскрутилась твоя Наташка с ростовскими мафиози на купле-продаже земли. А «крышуют» их москвичи. В Госдуме каны. Во-первых, красавица. Во-вторых, девка умная и с характером. Слышал, в агрохолдинге сейчас заправляет. Вы что, не контактируете?
– К сожалению, нет.
– Почему? Кровь-то родная. Похожа, кстати, на твою мать.
– Оправдываться мне не в чем. Поверь, я всё делал, чтобы отношения сберечь. Но поезд шел в одну сторону… Пока маленькая была, – переписывались. Я приезжал сюда. И Марина поощряла нашу дружбу. Но… характер у Натальи сложный.
– На то она и казачка! Сделай шаг первым. Узнай телефон. И позвони! А хочешь, я спрошу ее номер у директора элеватора?
– Буду благодарен.
– Ну-с, чем занимаешься? Небо городское коптишь?
– Числюсь в поликлинике электриком. Хотя делаю всё подряд. И мебель ремонтирую, и штукатурю, и траву кошу на газонах…
– И это ты, отличник просвещения Российской Федерации?
– На мою учительскую пенсию, Василий, лекарств не накупишься… Сын наш далеко. Одни с Аллой. Она тебя в пример ставит. Упрекает, что в райком не пошел, когда звали…
– А что упрекать? – поморщился хозяин и отхлебнул чая. – Ты рожден «сеятелем знаний». А я другого замеса. Поработал в школе математиком и понял, что не моё… Управлять людьми – высочайшая наука! До сих пор номенклатуру ругают за привилегии. Но сравни, как тогда жили и что теперь! Прежде социальная справедливость хоть как-то соблюдалась. Опора была на человека труда. А сегодня? Два полюса: олигархи и презренная чернь.
– Величайшую в цивилизации империю – Византийскую – погубили именно олигархи. Западноевропейским купцам доверили вести торговлю, а предатели из местной знати разворовывали страну.
– Наши – круче! Ты, к слову, не член КПРФ?
– А ты?
– Упаси боже! Социалист-протестант. С правым уклоном.
– И я не против богатых. Я за то, чтобы бедных не стало! А разве это возможно, если коррупция и безнаказанность сильных мира сего, невесть кем управляемые общественные отношения. У молодежи – потребительская психология. Но в «силиконовой долине» хлеб не вырастишь и совесть не пробудишь. Компьютерная революция не решит основных гуманитарных проблем. У такой России незавидное будущее.
– Будущее – это дети и внуки. А мы, старшие, обязаны о них позаботиться. То, о чем разглагольствуем, от нас не зависит.
– Я отношусь к истории серьезно. Для меня она – фундамент нравственности. Об этом и у Карамзина: «Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие».
– «Согласить выгоды людей»… Полная утопия! У нас это «не катит», как сейчас говорят. Вообще, молодым история Отечества «до фени». Многие и слыхом не слыхивали, какую такую Победу мы отмечаем 9-го мая! Слава богу, стали теперь участвовать в мероприятии «Бессмертный полк».
– Наша извечная беда в том, что отрекаемся легко и беспощадно. За последний век сколько раз это было! Сначала царя низвергли, затем, в гражданскую, отказались от воинских присяг и убивали однополчан. В тридцатые не друзей ли, партийных соратников, предавали анафеме, чтобы удержаться у власти? В Великую Отечественную тысячи красноармейцев служили в вермахте. Потом расстрел Берия, развенчание «культа личности», смещение Хрущева. Следом череда похорон генсеков и – Горбачев, могильщик Союза. Наконец, ельцинский переворот, расстрел Думы…
– Диалектика, милый мой. Закон отрицания отрицаний… – поучительно заметил бывший партиец.
Домработница принесла на серебряном подносе бутылку с желтоватой жидкостью, два бокальчика и нарезку рокфора. Хозяин плеснул гостю, себе налил до краев и заговорщицки прошептал:
– Пусть мы не гусары, но и не старцы, понимаешь. У меня подружка в налоговой на двадцать лет моложе. Я ее «наложницей» зову… За встречу!
Андрей Петрович, не выказав особого восторга, подождал и перевел разговор.
– Заехал к тебе по дороге в Бариловку. Наследство объявилось.
– И большой куш?
– Теткино подворье на хуторе Майском.
– Глухомань. Жаль, что завещал не дядька миллионер, проживающий в Америке или Канаде…
– Да, недурно было бы! – засмеялся Андрей Петрович.
– Заночуешь у меня? Видишь, какой дворец воздвиг!
– Прежним принципам не противоречит?
– Наоборот! Живу в условиях, близких коммунизму. Тебе легко язвить. А побыл бы в моей шкуре… Вкалывал инструкторишкой райкома, завотделом, потом в обкоме. Дорос до первого секретаря в перестройку! Болтологией Горбач занимался, валил страну. А мы туалетное мыло и сахар на уровне бюро райкома делили! Анекдот… Больной приходит к врачу. «Что со мной? Всё, что до „перестройки“, помню досконально, а то, что после, – в голове белым пятном. Это, доктор, склероз?» – «Нет, что вы. Это – счастье!»… Ну, давай за коммунизм в отдельно взятом дворе! – Василий Ильич и второй раз выпил полный бокальчик, потянулся к свисающей кисти темно-розового муската. – Элитный. Слаще, чем у персидского шаха!
– А где же Зоя?
– Зоя Николаевна, мой друг, по Италии раскатывает. В турпоездке с внучкой. Людмилочка помогла. Муж ее у министра референт-помощник. Ну, и бизнесом занимается. А младшая, Нинок, врач-косметолог. В Ростове… Мы с Зойкой ни от кого не зависим. Хватает моей пенсии персональной. Недаром двенадцать годков денежками в банке ворочал… Рад, что заехал. Старый друг лучше новых слуг! Это – современная поговорка! Не слыхал?.. Алла твоя держится? Помню, выбивал ей путевку в Болгарию, как лучшей медсестре. А как готовила пироги с грибами! Шустрая она у тебя была, танцевальная…
– Прибаливает. Вспыльчивая очень. А в девяностом году в демократку перекрестилась.
– Твоя Алла?!
– Портрет Ельцина на митингах таскала.
– Да-да… Смутные были деньки. Зомбировали народ! Я полтора месяца скрывался у дядьки, в Батайске. Рая! Отгони же ос! Туча кр-ружит, – повернувшись к входу, рявкнул хозяин с начальнической вибрацией в голосе.
Прислуга точно бы материализовалась из зеленого затенья. Живо заплясала, вскидывая вафельный рушник в разные стороны, сбивая на лету и отпугивая сластолюбивых воровок. Лукьянченко строго наблюдал поверх очков.
– Молодец. Как пропеллером срубила. А теперь «спой, светик, не стыдись».
– «Русское поле»? – охотно отозвалась Раиса.
– Давай про молодость!
У женщины оказался красивый распевный голос. И едва начала она песню, как бывший секретарь райкома в такт застучал ложкой по столу, подхватил:
И снег, и ветер, и звезд ночной полет…Меня мое сердце в тревожную даль зовет!– Нет, сегодня ты не в форме, – вдруг остановил он поющую. – Иди… Было время, Андрюша, – мечтали… А сейчас никуда уже не тянет, ни в какую даль…
– Мне пришлось уйти из школы по инвалидности. Тяжело дался крах державы!
– Да брось ты! Хрен с ним, с Союзом! Дорожи дружбой. Знаешь, что… Недавно я взял «БМВ». А тебе, боярин, свою «Ниву» пожалую. С царского плеча. А?!
– Машину? – растерянно вымолвил Андрей Петрович.
– В хорошем состоянии. Белую. С импортной резиной.
– Не за тем меня сюда занесло! – отшутился гость, уловив в хмельной интонации приятеля нотку куража.
– Ты, Андрюшка, не выкаблучивайся… Я тебе не милостыню даю. Завтра позвоню начальнику ГАИ, переоформим на тебя, заверим у нотариуса фиктивную куплю-продажу. Налоги беру на себя.
– Ты вправду? Или по пьянке? – уже серьезно спросил Андрей Петрович, заподозрив прихоть захмелевшего приятеля разыграть его.
Василий Ильич обернулся, – нет ли кого рядом, – и понизил вдруг голос:
– Ты не смотри, что я веселый… Рак у меня, Андрюшка, третьей стадии… Правое легкое, сволочь, рвануло! Повторный курс «химии» прохожу. Короче, время сочтено… Я тебе первому об этом говорю… Никогда не просил. А сейчас прошу поклон-но! Это мне нужней, чем тебе. Много накуролесил. Часто забывал о близких людях… Будешь ездить и – обо мне вспоминать!
– Почему же ты не сообщил об этом родным? Нечестно по отношению к ним…
– Раскиснут заранее… – скороговоркой произнес хозяин. – Люську фирма на два года командирует в Бразилию. Зоя через месяц в Москву перебирается на присмотр внуков. Младшая дочь да Раиса меня досмотрят…
– А выглядишь неплохо. Может, обойдется? И виски пьешь.
– От боли и какой-то космической тошноты… Еле отправил Зойку, чтоб не догадалась. Я в последнее время Пушкина перечитываю. Помнишь, Ибрагим уехал, не простившись со своей француженкой. Так и у меня не хватает духу признаться жене…
Он с внезапной тревогой оглянулся. Людмила, прежде говорившая по мобильнику как бы сама с собой, пересекла двор раскованно-летучей походкой, – блондинка голливудского пошиба.
– Венеция! – объявила отцу, с улыбкой подавая изящный красный айфон.
– Ау! Легкая на помине, Зоинька. Только что говорили о тебе с Андреем Баклановым. Да, у нас. Передаю горячий привет тебе и – обратно… Откуда звонишь, с площади Сан-Марко? Знаю. Гулял там. Корм для голубей по евро или подорожал?
Путешественница что-то рассказывала, а Лукьянченко улыбался, вскидывал брови, хмыкал, порываясь возразить. Наконец, вернул «игрушку» дочери, тут же удалившейся.
– Значит, ночевать не остаешься… А куда спешишь? Ты пойми, что нет «сельского района» в прежнем понимании. Отдельно земля, отдельно агрохолдинг, отдельно – администрация и население. Рядом с нашим хутором руду нашли. Немцы должны были комбинат закладывать. В связи с санкциями застопорилось…
– Василий, ты очень дорог мне. Но, извини, я не приму машины. Есть в этом что-то холопье… Понимаешь?
– Не понимаю. И не пойму! Если считаешь меня настоящим другом, то любой подарок твое самолюбие задевать никак не может. Если, конечно, считаешь…
– Я уже сказал.
– Тогда давай паспорт… Рая! Откопируй на ксероксе!
Солнце, перевалив через купол беседки, сбоку осветило вощанистые виноградные листья, крупные гроздья (карминного теперь) муската. Андрей Петрович все более испытывал беспокойство, не позволяющее соглашаться с тем, что не радовало, казалось принужденным. И, пряча в барсетку паспорт, возвращенный Раисой, признался:
– Все-таки неловко… А как отнесутся твои родные?
– Дочери – люди вполне обеспеченные. Можно сказать, богатые. А Зоя будет в восторге… Знаешь, когда гнул жизнь под себя, думал, что суть не в смене формаций, а в натуре самого человека. Он жаждет благ! Пришлось со всякой нечистью якшаться, в клюв по куску сыра давать! Гордился тем, что я – человек состоявшийся и способен на сильные поступки. А теперь, на краю бездны, по-другому всё представляется. Ничего не надо, кроме здоровья и окружения родных, – с откровенной болью вымолвил приятель и опустил глаза.
Безмолвно и медлительно они потянулись к выходу. Мимо крыльца, мимо гонявшего мяч Мартина, мимо задремавшей в кресле очаровательной москвички. Оба ощущали подступившую неведомую грусть. Перед калиткой Андрей Петрович обернулся, выдержал испытующий взгляд хозяина.
– Есть восточная притча, – сказал он со вздохом. – Конфуций застал как-то двух спорящих мальчиков, которые попросили его рассудить: кто из них прав. Первый говорил, что солнце ближе всего к Земле на восходе и закате. И приводил пример, что предметы с увеличением расстояния уменьшаются, – так это происходит со светилом, когда оно в зените. Второй же утверждал, что солнце именно в зените ближе всего к Земле, потому что в полдень становится нестерпимо жарким, а на зорях оно прохладнее. «Разве приближаясь к огню, мы не испытываем усиливающийся жар?» – спросил этот мальчик. Конфуций выслушал их и ничего не ответил. Оба заблуждаются. Оба по-своему правы …
– Да, родились в одном хуторе, учились в одной школе и работали вместе, а прожили по-разному! – заключил хозяин, напоследок пожимая руку. – Завтра, Андрюшка, увидимся. Когда поедешь к нотариусу решать свой вопрос, обязательно позвони мне!
4На знакомом перекрестке Андрей Петрович свернул с трассы, надвое рассекающей райцентр. Желание увидеться с Мариной и разузнать об их дочери одолело все сомнения и былые обиды!
На том месте, где прежде в курене бабушки жили они с Мариной, небо подпирал замок, наполовину скрытый кирпичным забором. Сверху смотрел глазок видеокамеры. Неужели в этом доме живут Марина и его дочь?!
Он, сбиваясь с шага, приблизился к металлической двери и нажал на кнопку переговорного устройства. Весь обратившись в слух, ожидал, что сейчас отзовется Марина. Но в динамике щелкнуло, мужской голос промямлил нечленораздельно, с акцентом:
– Что хотели? Ну?
– Марину Сергеевну могу я видеть?
– Нет у нас такой!
Раздумывать было некогда. Неподалеку жила семья Самусенко. Михаил, помнилось, вёл физику, а жена, Тамара, кухарила в школьной столовой.
Андрей Петрович без труда нашел их домик, в котором бывал когда-то. Во дворе пожилая женщина граблями ворошила кучу золотистых кукурузных початков. Прокаливала на солнце. Она вопросительно замерла, когда напротив ворот остановился «жигуленок» и солидный водитель направился к палисаду.
– Не узнаете? Я в школе с вами работал, Бакланов. Муж дома?
– Заходите! Жарища неподобная… Мишенька! Гость к нам, – позвала, вытирая руки о фартук миловидная хозяйка. – Заодно и пообедаем!
– Только от стола, – улыбнулся Андрей Петрович, становясь в тень развесистой полувековой груши. – Я на минуту.
По деревянным ступенькам спустился не ухарь с богатырским развалом плеч, а по-мальчишески сухопарый грустноглазый старичок. Он признал гостя тотчас, приветливо бросил:
– С приездом, Андрей! Что привело?
– Хочу узнать, где теперь Марина. Моя бывшая жена.
Но отозвалась Тамара.
– Да как мужа похоронила, – сразу к дочке уехала. Сергей Митрич ее, даром что шоферил, а на все руки был мастер. Жалел Сергеевну…
– Понятно…
– От давления помер. А Наташка забрала мать в Ростов. Ох, и натурная она у вас! – покачала головой Тамара. – Смалочку своевольничала, а повзрослела и подавно! Некому было приструнить. А дорогу в жизни сама себе пробила! Была этой, как его… «челночницей». Потом замуж вышла за «крутого» богача, его посадили, а в тюряге укокошили… Наталья вместо него дела приняла. Плакала Сергеевна, отговаривала Наташку, да куда там! Та-акая отчаянная…. Неподобная! Теперь в Ростове депутатом от нашего района. Миллионерша! Частным банком заправляет и по сельскому хозяйству орудует. По телевизору на днях выступала.
– А Марина?
– Умненькая девочка, здесь она и училась, пока мать не забрала. До самого отъезда Сергеевна работала. Днями в классах, а ночами – за тетрадками. Цветы, как на выставку, разводила. Майорки и дубки от нее завела. И розы перенесла, когда чеченцы курень рушили… Отзывчивая была. Ветеранов опекала. А какая рукодельница! Красками картины рисовала… Не раз вспоминала о вас… Адресок ее у меня записан. Правда, в этом году открыток от нее почему-то не было. Сейчас я напишу вам…
Несмотря на все отговорки, Самусенко усадили бывшего коллегу за стол, раскололи спелый рубиновый арбуз. Как выяснилось, и физик уже второй год не преподавал.
– ЕГЭ – злоумышленная диверсия, – горячился Михаил, рубя по воздуху ладонью. – Нам навязали на погибель эту бабу-Ягу компьютерную! Кажется, элементарно просто: заучи и дай ответ. А на самом деле, школьников превратили в придаток машины. Оценка зависит не от мыслительных способностей, а от зубрежки. Это шоу, этот экзамен-представление практически не контролируем. Взятки из институтов переместились в районо. Об этом знают все! Стопроцентные баллы – в горных аулах. Кто в это поверит?
– В нашем крае учатся тысячи студентов из республик. В основном, они ведут себя уважительно. Но как-то весной, в Страстную пятницу, юные джигиты устроили свои ритуальные пляски возле Казанского собора…
– Спишем на молодость. И будем надеяться на… толерантность, – печально произнес Михаил и спохватился. – Погоди, кое-что прочту!
И принес из дома исписанный лист. Водрузил на переносицу массивные очки.
– Недаром предупреждал Макс Вебер: «О своем учителе американский юноша имеет вполне определенное представление: за деньги моего отца он продает мне свои знания и методические принципы, точно так же, как торговка овощами продает моей матери капусту». Узнаешь концепцию господ Фурсенко и Ливанова? У нас искореняется само понятие «учитель», утвердившееся еще при Ушинском.
– Его «переформатируют» в торговца знаниями, – подтвердил Андрей Петрович. – Бедный русский язык…
– А нравственная миссия? В школе забыта духовность. Вещественное мировоззрение. Избиения учителей старшеклассниками. Слава богу, мы не доработали до такого позора… Школа начинается с дисциплины, которую отвергли в угоду богатым маменькам и папенькам.
– Оно, и учителя пошли не те, – возразила Тамара. – Со своими старшеклассниками в связь вступают… Что в университетах, то и в школах…
Беседа, захватившая Андрея Петровича, прервалась некстати: Михаила вызвал сосед помочь перенести мебель. Старые приятели обнялись. А хозяйка, завернув в бумагу пирожков с картошкой, сунула их в руки гостя и проводила до машины.
– Сдал Миша за лето. И курит, как паровоз, – жаловалась Тамара. – Спасибо, что заехали. Хоть отвлекли! Будете писать Сергеевне, привет передайте. Считай, всю жизнь соседствовали. А ведь мне она как-то намекнула, что забыть вас не может. Так, значит, полюбила когда-то…
День цепенел в полуденном зное, и в салон автомобиля, учуяв аромат айвы, влетела настырная оса. И флейтовую свою песнь рядом, в кроне белоствольного осокоря, терпеливо допевала иволга…
Андрей Петрович простился и медленно поехал к выезду из городка. Смотрел, смотрел на дорогу, а видел перед собой милое лицо, припоминал самый звук её речи. Годы существовала Марина в его воображении – стройная, с гривкой волос, достающей до лопаток, с чувственным изломом губ.
– Значит, и она меня помнит…
Андрей Петрович не узнал своего голоса – так прозвучал он сокрушенно. Былая боль вновь ужалила сердце! Вот ведь как. Два человека, столь необходимые друг другу, жили разлученно, порознь. И виновник этому – он, не устоявший когда-то перед соблазном.… Значит, на самом деле, подступала старость, – становился ощутимей бег времени. Охотно вспоминалось о давнем. И Марина снова властвовала в памяти…
5За станицей потянулись знакомые до бугорка, до ложбинки холмистые поля. Слева, с западной стороны, точно вырос гористый кряж, маяча бурыми пожухлыми склонами и меловыми распадками. Солнце влекло короткую тень впереди машины, по новому асфальту, еще отдающему гудроном. Всё вокруг сливалось в одно короткое слово: родина. В этом краю казачьем начат его земной путь. А где прервется и когда? В неведении последнего мига, пожалуй, и таится особая мудрость мироустройства…
В открытое окошко врывался горячий воздух, неся душные осенние запахи. Он едва охлаждал потное лицо и шею. Знойное марево дрожало по горизонту, изнуряя землю. К насыпи дороги, пугая взгляд, серыми гадюками сползались трещины. Блеклые, с детский кулачок, свисали шляпки подсолнухов, до срока обеспложенные суховеем. Сиротски выглядела кукуруза, малорослая и сутулая. И в атомный век земледелец зависел от природы-матушки. Поволжье измучила засуха. Пожары прокатились по лесам исконной Руси. Жарынь загостилась и на Дону. От бескормицы гурты коров прибивались к дорожным насыпям, выщипывали в бурьянах молодую травку и стебли озими, возросшие самосевом.
Дюжина буренок паслась в низине, куда нырнула дорога. И взгляд Андрея Петровича выхватил степняка, опирающегося на палку с тряпкой. Вблизи оказалось: на древко с выгоревшим алым полотнищем, украшенным серпом и молотом, – флагом Советского Союза.
Пастух на призывный окрик обернулся. Он походил на казака-разбойника, – густая пегая щетина пощадила лишь нос да глаза, буравчиками сверлящие из-под соломенной шляпы. Из «бермут» цвета хаки торчали худые загорелые ноги. Выгоревшая серая майка была мокрой от пота.
– Что орешь? Твое какое дело? – взревел он, выслушав обличительную речь. – Теперь это – сигнальный флажок. Разворачиваю, когда стадо дорогу переходит.
– Вы же оскверняете стяг великой державы! – выкрикивал Андрей Петрович, стоя у машины. – Вы родились и выросли при советской власти. И так поступаете…
– Отцепись, дед, пока не послал… Флаг достался мне от колхоза. Я его к делу приспособил.
– Надо уважать государство!
– Какое? Старое или новое? – подхватил пастух. – А за что уважать? За хорошую жизнь? За покой и богатство?! Колхоз разворовали. Земельные паи курвина адвокатша оформила на себя и сгинула. А мы остались с воздухом одним! Весной выбрали директора сельхозпредприятия, а суд решение отклонил. Я семнадцать лет механиком проработал на свинокомплексе. А теперь, с образованием, коровам хвосты кручу. Не бреюсь, чтоб не узнавали… А ты распинаешься!
Хуторянин вскинул древко на плечо, распустив по ветру полотнище, и размеренно, как на демонстрации, потянул вдоль дороги. И брань его далеко разнеслась по степи, затененной кучевыми облаками.
С высокого увала открылась речная долина и – островками садов и хат, линиями улиц и аллей – три хутора по берегам. Бариловка ютилась в подножье холмов, заслоняющих ее от северного ветра, а крайней улицей, с востока, вплотную прилегала к речке Лазорихе. Сердце радостно дрогнуло. Непостижимо, отчего такой властью обладают места детства…
Странно повело машину, она вильнула к обочине, и Андрей Петрович ощутил, как закружилась голова и обмякло тело. Он сбросил газ, на «нейтралке» скатился с косогора к лесополосе. Наверняка поднялось давление. И сердце колотилось как загнанное! Сказывались, конечно, и жара, и нагрузка – семь часов за рулем. Он путался в названиях лекарств, ориентировался по упаковкам. И сейчас привычно принял зеленую таблеточку, запив степлившимся нарзаном. Точили горло приторно-терпкие запахи паслена и амброзии, джунглями вставшей вдоль огорода. На нем в наклонку работали женщины. Вкрадчиво шумели высокие, сквозящие листвой ясени, под которыми укрылся «жигуленок». Осенняя степь жила своей неизменной испокон веку жизнью: отдавала взращенное людьми и – пустела, раскрывалась, тихо готовилась к холодам.
Андрей Петрович вспомнил совет врача: думать о хорошем, когда прихватывает сердце. И сразу же перед взором предстал образ матери, – неизъяснимо дорогой, ласковый, – озаряющий мир. Она помнилась и молодой красавицей, и седеющей, статной, с морщинками у глаз, и совсем старенькой, с палочкой. Материнская любовь, конечно же, Божья милость и благодать. И пока была жива мама, всё у него, единственного сына, ладилось. А в девяносто первом потерял её – и будто земля ушла из-под ног…
Прикрыв повлажневшие глаза, он подождал, пока станет легче. Прикинул, куда поедет рыбачить. Пожалуй, в Бирючий лог, на старицу. Именно туда они приезжали вдвоем с Мариной, позже работали в пионерском лагере…
И снова представилась она! Не всеобъемлюще, как мать, а удивительно ясно и осязаемо – какой запомнилась в час первой встречи…
Он встретил Марину как раз в ту пору, когда жизнь впереди казалась неоглядной, полной счастливых открытий и свершений. Он мечтал о славе историка, напряженно обдумывал, как совершенствовать обучение, следуя методе Михаила Ефимовича. Но все новшества сразу же пресек завуч, орденоносец Великой Отечественной и последователь Макаренко. Он потребовал неукоснительного выполнения стандартной программы. Ни шагу в сторону! Всё же Андрей тайком экспериментировал, использовал редкие исторические источники…
Девушка вошла в учительскую весенним утром, стройная, сероглазая, пахнущая талой водой, с румянцем на щеках, в шубке и белой вязаной шапочке, из-под которой торчали косички с бантами. Не учительница, а старшеклассница! Андрей ощутил, как замерло в груди при появлении красавицы, – и неотрывно смотрел на нее, улыбчивую.