На доблесть и на славу

– Не стану. Я позора не приму! – задрожав подбородком, громко проговорила Лидия и вышла в зал. Припав спиной к теплым изразцам печи, беззвучно заплакала. Такой одинокой и несчастной она еще никогда не была! Несколько минут лейтенант сидел молча, чего-то ждал. Затем, громыхнув табуретом, поднялся.

– А теперь – слушай, гражданка Шаганова, и запоминай! – грозно окликнул оперуполномоченный из горницы. – Так и быть, повременю. Даю сутки на сборы. Ты – красивая женщина. А придется носить арестантскую робу, вкалывать до кровяных мозолей и спать на гниднике. Такова расплата за предательство родственника! Не скрою, я хотел бы помочь… Но и ты меня должна понять… Я здоровый и молодой мужик! В хуторе буду два дня. Люблю, когда красивая, как ты, женщина угощает вином и стелет постель…

Он помедлил, со скрипом натянул кожаные перчатки. И, звякнув щеколдой, решительно вышел. Сквозь заливистый лай Жульки едва улавливался разговор офицеров, сошедшихся на базу. Чуть погодя, они остановились на анбончике, и Лидия услышала приглушенный голос лейтенанта:

– А еще? Более существенное?

– Царский орден. Георгиевский крест, на черно-желтой колодке. Приобщил к делу.

– Чей орден?

– Это – деда Тишки, его отца, – подсказал Прокопий.

– Тебя не спрашивают! – оборвал худосочный офицерик. – Иди лучше коли дрова и топи баньку.

– Есть! Я живочко устрою, в таких делах – мастак! – уверил угодливый Прокопий и – по двору к калитке. Вскоре ушли и энкавэдисты. И странно пусто стало на подворье и в хате, точно после похорон. Пусто и страшно.

Лидия, задыхаясь от табачного тумана, распахнула двери, выбежала на крыльцо. И долго простояла на верхней ступеньке, проветривая комнаты, жадно вдыхая морозную свежесть и запах молодого снега, слетающего с небес мелкими терновыми лепестками…

15

Итоговое заседание Комиссии по казачьим делам, созданной по инициативе генерала Киттеля при ростовском представительстве штаба Походного атамана, собрало публику весьма разношерстную: ученых, казачьих офицеров, творческую интеллигенцию, чиновников. Попытка поборников донской самостийности переписать казачье население была одобрена немецким командованием. Рассматривая в перспективе создание на Дону марионеточного казачьего правительства, Киттелъ сделал широкий жест: поручил профессору Миллеру, местному историку-археологу с мировым именем, возглавить комиссию по дальнейшему устройству области войска Донского.

Среди присутствующих были и представители оккупационной стороны: капитан Кубош и лейтенант Шаганов. Обсуждался документ, дополняющий «Декларацию Войска Донского». Оживленный спор возник о границах. Вопреки дореволюционной карте, почти все активно высказались за их расширение: присоединение к землям Войска Царицына (Сталинграда), Богучара, Юзовки (Донецка) и Бахмута (Артемовска). Украинский уголь и волжская рыба укрепили бы экономическую мощь казачьего государства. Павел Тихонович внимательно слушал и делал записи, даже принял участие в дискуссии по четвертому пункту, предложив вместо волостных старшин и сельских старост ввести в неказачьих селениях должность наказных атаманов, подчиняющихся только войсковому правительству. «Профессорская группа» серьезно поработала, и ни у кого не появилось возражений ни по правам жителей области, ни по структуре управления, ни по судебному установлению. Так же единогласно был поддержан двадцать третий пункт, регламентирующий создание Донской армии, авиации и флота. Сюсюкин настоял на внесении поправки: в рамках тесного сотрудничества с вермахтом.

Завершилось заседание под вечер. Не давая его участникам разойтись, полковник Одноралов попросил внимания:

– Господа и братья казаки! Мы хорошо потрудились сегодня. И есть предложение в таком же составе посетить «Казачий курень», всем известный ресторан. По согласованию с немецким командованием мы в представительстве решили отметить десятилетие прихода к власти великого фюрера Адольфа Гитлера. Столы уже накрывают!

– За вождя можно выпить и дома, – не без ехидства заметил сотник Донсков, исподлобья глядя то на начальника представительства, то на Сюсюкина. – А вы афишируете пьянку в тот час, когда за Доном бьют пушки большевиков и решается судьба Второго Сполоха!

– Петр Николаевич, не надо так волноваться, – обратился седовласый профессор, укоризненно улыбаясь. – Рюмка водки, смею думать, не повредит казачеству.

– Если бы рюмка! Я вообще не пью. Хоть одна голова должна быть трезвой. А вот они, Сюсюкин и Духопельников, намедни приперлись ко мне домой, пьяные-распьяные, отравили атмосферу комнат перегаром и отрыжкой, нанесли грязи, испачкали покрывало на кровати. И убеждали меня вступить в заговор против Походного атамана, поддержать их предательский план по развалу донского казачества. Нет, ставленники «краснюков»! Ваша затея не удастся!

– Ты, никак, рехнулся, Петя? – съязвил Сюсюкин, тряхнув остроконечной бородкой. – Угрожаешь нам, выше тебя по званию? За нарушение уставной дисциплины надлежит тебя перед строем выпороть и разжаловать до рядового.

– Меня? Вы… Выпороть? – Донсков побагровел, подступая и ястребом косясь на обидчика. – Мерзавец! Я вызываю тебя на дуэль!

– Сам ты – полоумный! Стихоплет!

Их растащили. Павел Тихонович проводил Донскова до ближайшего переулка и вернулся к представительству. Провожатым гостей назвался Духопельников. Шаганов шел рядом с профессором Миллером, который не скрывал взаимной заинтересованности, присматривался к лейтенанту, оказавшемуся к тому же потомственным казаком.

– Извините, профессор. У меня к вам вопрос, – обратился Павел Тихонович, поймав на себе доброжелательный взгляд из-за очков.

– Да, пожалуйста.

– Если бы возникла необходимость создания донского правительства, вы согласились бы его возглавить?

– Батюшки светы! Я не имею достаточного опыта. Правда, приходилось служить в Таганроге мировым судьей. Зигзаг судьбы! Занесло меня, будучи археологом, во второй университет, в Харьковский. Вышел со степенью кандидата юридических и экономических наук. Но вскоре понял, что это – не моя стезя. После Гражданской занялся всецело историей. Так что служба не по мне. А вот подсказать, проследить путь донского казачества…

– Я слышал, что ваш брат-ученый репрессирован?

– Да, Саша был арестован без всяких оснований. Канул бесследно….

– А мой брат погиб в начале декабря. Подстерегла партизанская сволочь!

– Искренне сочувствую, – приостановившись, с дружественной теплотой сказал профессор.

Окна ресторанного зала были наглухо задернуты бордовыми портьерами. Под потолком горела люстра, отражаясь в надраенном паркете. Столики сдвинули так, чтобы получилась русская буква «Г» (с намеком на фамилию вождя). Ярко белела накрахмаленная скатерть. Весь стол был уставлен тарелками: чернела паюсная икра, из горок квашеной капусты выглядывали черносливы и яблоки, багровели пласты вяленой сомятины и куски сельди, украшенной кольцами лука, а посередине, на длинном подносе, красовался в смуглой корочке запеченный осетр. Кувшины с янтарным вином соседствовали с приплюснутыми бутылками шнапса и самогона. Две официантки: глазастая черноволосая развратница, с вихляющей походкой, и молодая рослая блондиночка с вызывающе накрашенными губами, завершали сервировку стола.

– На стол равняйсь! Водку внести! – дурашливо скомандовал Духопельников и, сквозь хохот, добавил: – Шапки долой!

– Не кощунствуй, – остановил его Одноралов, стягивая свой светлый полушубок и бросая его на руки подбежавшего молодого казака. У других гостей одежду принимали также бойцы штабного взвода.

Загромыхали отодвигаемые стулья. Одноралов, держась хозяином, размещал участников застолья. Капитана Кубоша, профессора и Павла Тихоновича усадил рядом с собой. Поблизости устроились неразлучные Сюсюкин и Духопельников. Интендант Беляевсков сел напротив престарелого полковника Елкина, благообразного офицера еще царской школы, привлеченного к работе в представительстве. Далее разместились помощник бургомистра и еще несколько человек, незнакомых Павлу Тихоновичу.

Разлили по рюмкам. Одноралов, с осанистым видом, оглядел гостей, торжественно воскликнул:

– Братья казаки! Господа! Нами подготовлены документы, необходимые для согласования с германским правительством о создании казачьего государства. Без преувеличения – это историческое событие. Оно совпало с десятилетним юбилеем прихода к власти Адольфа Гитлера, чьи доблестные войска принесли нам освобождение… Предлагаю тост за воинское братство и сотрудничество донского казачества и Третьего рейха!

– Любо! Любо! – вразлад выкрикнули адъютант Абраменков и некто с всклокоченными волосами и помятым лицом.

Ледяной, как снеговица, самогон взбодрил Павла Тихоновича. Он охотно закусывал, переговаривался с соседями. Наискосок, человека через три от него, возвышался плотный, седоватый есаул в сером кителе, которого раньше он не встречал. Из-за круглых очков скользил вдоль стола щупающий взгляд. Бритое, холеное лицо излучало добродушие и довольство. И это, неведомо почему, насторожило Павла Тихоновича. «Странный гость, – подумал он, прислушиваясь к негромкой журчащей речи незнакомца. – Откуда взялся? Не похож он на казака!» И, не в силах прогнать гнетущего подозрения, спросил у Одноралова:

– Кто это, в очках?

– Представитель Павлова в Шахтах, Доманов.

Павел Тихонович вспомнил, что атаман сетовал на безынициативность своего начальника штаба и, собираясь заменить его, называл именно эту фамилию.

– И чем же хлеб зарабатывал раньше, при Советах?

– А бог весть! Слышал, снабженцем был в Пятигорске.

– А как здесь оказался?

– Вроде бы давний знакомый Павлова…

Профессор Миллер, которому Одноралов предоставил слово, поднялся, держа в подрагивающей руке бокал с красным винцом.

– Друзья мои! Мне не приходилось носить военную форму. С юности я выбрал поприще науки. История, смею утверждать, наука не только о прошлом. Верные знания позволяют объективно оценивать настоящее и предвидеть. История казачества свидетельствует о величии дел, несгибаемости духа и ошеломляющей храбрости! Напомню слова Ермака накануне битвы с Кучумом, когда малодушные стали роптать: «О, братия наша единомысленная, камо нам бежати, уже осени достигши, и в реках лед смерзается; не дадимся бегству и тоя худыя славы себе не получим, ни укоризны на себя не положим, но возложим упование на Бога; не от многих бо вои победа бывает, но свыше от Бога помощь дается… Воспомянем, братие, обещание свое, како мы честным людям перед Богом обеты и слово свое даша, и уверившися крестным целованием, елико всемогий Бог нам помощи подает, а отнюдь не побежати, хотя до единого всем умрети…» И ныне не число воинов, а дух казачий и Божья помощь могут принести победу. Я считаю себя донским казаком, хотя в жилах течет немецкая кровь!

Ему зааплодировали.

– Царь даровал моих предков за верную службу и землей, и этим великим званием. Войсковые атаманы Павел Граббе, Федор Таубе, Михаил Граббе, много сделавшие для донского края, также были немцами. Казаков и немцев роднит ратный дух. Об этом не устает говорить Петр Николаевич Краснов. наш прославленный атаман и писатель. Предлагаю тост за его здравие и скорый приезд!

Пирующие выпили стоя. Одноралов сочным тенором, громко завел:

Всколыхнулся, взволновалсяПравославный Тихий Дон.И послушно отозвалсяНа призыв свободы он.

Вытянувшись, подтягивал и Павел Тихонович, как всегда при общем пении, с особой остротой понимая слова гимна Донской республики.

В боевое грозно времяВ память дедов и отцов,Вновь свободно стало племяВозродившихся донцов…

С криками «ура» и «любо» снова выпили. Тосты пошли вразнобой. Они не отличались оригинальностью. «За донских казаков и Германию!» – таким восклицанием завершали свои монологи все говорившие. На предложение Одноралова «толкануть речь» Павел Тихонович, заметно охмелевший, грубо возразил: «После! Я знаю, когда…»

Он довольно быстро потерял интерес к застолью. Угрюмо оглядывал сподвижников. Они роились перед глазами: одни пили и спорили, другие беспрестанно курили, третьи танцевали с казачьим ансамблем, вовремя появившимся в зале, и «играли» под гармонь песни. Павлу нравились рассудительные полковник Елкин и профессор Миллер, но какие из них ратники? А прочие, собравшиеся в этом ресторане, не вызывали уважения. Постоянно мельтешил, угодничал очкастый Доманов. Журчал, журчал его голосок. И порой Павлу Тихоновичу казалось, что в зале не один, а трое или четверо Домановых. Зарумяневший и грузный Духопельников вел себя по-скотски, крыл матом. Сюсюкин нервно теребил бороденку, шнырял глазками. Кубош, долгую речь которого Шаганов переводил рассеянно и неточно, держался со снисходительностью истинного хозяина. С ним все было ясно, он – офицер пропаганды. Но эти… В сущности, оборотни, сменившие шкуру советских патриотов на мундиры ревнителей Дона!

– Шаганов! Казачура, мать-перемать! – облапил сзади и лез целоваться Духопельников. – Люблю тебя, друзьячок! Мы еще покажем, кто на Дону войсковой атаман! Ты скажи прямо: уважаешь нас? Уважаешь? Тогда тебя посадим! А Павлова – под зад!

– Прекрати бузить! Ты слишком много выпил, – отстраняясь, сердито осадил Павел. – Войскового атамана не сажают, а выбирают!

– Пар-рдон! Пр-роехал… – вскинул ладонь Духопельников и, качнувшись, хмыкнул: – За что его ценить? Безвольная личность. Скажу по секрету. Нам предписали на днях перебираться в Таганрог. Мы выходим из-под его подчинения! За нами – генерал Клейст!

Взгляд Павла Тихоновича остановил хвастливые выкрики, заставил дуролома ретироваться. Одноралов терял над застольем власть. Уже присаживались и выпивали, кто с кем хотел. К Павлу подходили и Елкин, и профессор, и какой-то дьячок, и – с медоточивой улыбкой – Доманов. Увидев близко его лоснящееся лицо, Павел поморщился и мотнул головой:

– Больше пить не хочу!

– А я не настаиваю. Просто хотел бы познакомиться.

– В другой раз. Честь имею!

Доманов, удерживая в глазах радостное выражение, поклонился и покорно пошел вдоль стены к своему месту. Вскоре Одноралов, зычно командуя, собрал-таки разгулявшихся гостей за стол и вопрошающе уставился на Шаганова. Тот застегнул верхнюю пуговицу мундира, катая на скулах желваки, встал. Компания постепенно умолкла. Павел взял наполненную рюмку и почему-то вновь поставил.

– Может, я и обижу кого… – негромко начал он, опершись пальцами о край стола и глядя то в одну, то в другую сторону, замечая поощряющие взгляды. – Вы зря улыбаетесь… Земля наша горит под ногами, а мы пируем. Конечно, фюрер – союзник. Если бы не его армия, у нас не появилось бы надежды на возрождение Дона! Гитлер несет ответственность за свой народ, а мы, казаки, – за свой край.

За столом зашушукались.

– Мы водку пьем и пляшем, а за Доном – Красная Армия! Казачьи сотни проливают кровь за каждую пядь родной земли. На дорогах – беженцы, их тысячи! У меня у самого отец где-то в степи… Вот о чем сердце болит. А вы тосты плетете, упражняетесь… Да еще Павлова хулите… И ты не скалься, Духопельников! Вдоволь нашутились! – Павел задохнулся от негодования, громыхнул стулом. – Мне недавно анекдот рассказали. У Ленина спрашивают: «Что делать с пленными казаками?» А он отвечает: «Расстрелять! Но перед этим каждому – по чарочке…» Мы, уважаемые, как те пленные. Веселимся. А надо с казаками быть, о них думать…

– Наплел ты, лейтенант! – неодобрительно прервал Сюсюкин.

– Он уже сказал: за казачество! – пояснил адъютант Абраменков, вскакивая и вороша свой пышный чуб. – Гармонист! Жги «Пчелушку»!

И выбежал из-за стола, растопырив руки и ладно кривя в танце ноги, коршуном кружа вокруг красивых молодиц из ансамбля в ярких юбках и тирасках. К ним под переливы гармошки подвалил Духопельников, его догнали и Беляевсков, и непричесанный испитый тип, и даже капитан Кубош вышел в круг, притопывая и стуча в ладоши.

Павел Тихонович рванул за кобуру… Оглушающе ахнул выстрел. Пуля, пробив край портьеры, шлепком вонзилась в стену. Потянуло порохом.

Гармошка захлебнулась. Дико вскрикнула испугавшаяся певичка. Хоровод замер в цепенеющем безмолвии.

– Я не договорил! – выкрикнул Павел, держа парабеллум в вытянутой руке.

К нему, с моментально взмокревшими белокурыми волосами, подбежал капитан Кубош, отрывисто пророкотал:

– Herr Leutenant! Das ist mir sehr peinlich. Und was kam heraus?

– Ja, leider. Aber missverstehen Sie mich nicht[10], – ответил Павел и вновь обернулся к залу: – Пируйте! Но запомните, что вы народу казачьему не нужны! Да и он вам нужен, как летошный снег… Красуны! Вы только форму позорите! Ну, и черт с вами! Как пену, смоет волной и разнесет… – Павел Тихонович, ощущая на себе озлобленные, недоумевающие, испуганные взгляды, убрал пистолет в кобуру, опустился на услужливо придвинутый полковником Елкиным стул.

Убедившись, что гроза миновала, Одноралов, с нескрываемым отчуждением, посоветовал:

– Ты, Павел Тихонович, больше не пей. А то еще перестреляешь нас, как перепелок! Нельзя так. На тебе немецкая форма. Должно, и присягу на верность фюреру давал. А нагородил непотребное! Оскорбляешь, пуляешь в потолок. Прошу от сердца, – не хулигань.

Несколько минут Павел сидел с закрытыми глазами, ощущая, как надсадно пульсирует висок и трезвеет голова, невольно слыша спор между полковником Елкиным и Домановым о первой заповеди Христа, о том, что она мало применима к казачьему образу жизни: казакам богом уготовлено воевать и, стало быть, «убивать».

– Вся наша история противоречива и очень запутана, – елейно тек голос Доманова. – Отстаивали и утверждали мы веру православную саблей и пикой, поневоле нарушая библейские заповеди. И в то же время нет нас набожней, истовей в молениях… Парадокс!

– Позвольте! А институт полковых священников? С именем Господа донцы шли в атаки и побеждали!

– Да, лишь до октября семнадцатого. А потом отреклись и от царя, и от бога ради обещанной большевиками земли и богатства. Победил ленинский материализм! Это, извините, факт.

Павел Тихонович, кликнув казака, оделся и, ни с кем не попрощавшись, вышел на вечернюю улицу. Недалеко от перекрестка он догнал прихрамывающую девушку в казачьем наряде, угадал в ней певицу из ресторанного ансамбля. Слыша за спиной шаги, она вильнула с тротуара, тревожно обернулась. Красота ее пригвоздила Павла на месте.

– Что с вами? – вымолвил он участливо.

– Ничего. Спасибо! – настороженные темные глаза посветлели. – Дотанцевалась, что каблук сломала. Щиколотка припухла… Я дохромала бы кое-как, да, боюсь, не успею до комендантского часа…

– Я довезу вас. Один момент! – Павел Тихонович глянул в оба конца сумеречной улицы, она была совершенно пустынна. Лишь вдалеке, у подъезда трехэтажного дома, гомонили мальчишки. Несколько минут они простояли молча, провожая глазами грузовики с солдатами. Заметив, что бедняжка дрожит от холода, Павел Тихонович решительно сказал:

– Так мы можем торчать до второго пришествия! Уж не смущайтесь, но придется ради вас тряхнуть стариной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Южак (южн. диал.) – ветер с юга.

2

Пырять (южн. диал.) – таскать.

3

Винцерада (южн. диал.) – плащ.

4

Голасвета (южн. диал.) – невесть куда.

5

Аманат (южн. диал.) – обманщик.

6

СМЕРШ – военная служба безопасности и контрразведки Красной Армии.

7

Доля (южн. диал.) – земляной пол.

8

Зипунка (южн. диал.) – короткое пальто.

9

Цыбатая (южн. диал.) – худая.

10

– Господин лейтенант! Это непозволительно. Чего вы добились?

– К сожалению… Но не поймите меня превратно… (нем.).