Мотыльки Психеи. Невероятные хроники сорока летних дней

Ворон, не отрывая от меня взгляда, вытянул вперед шею и, приоткрыв свой здоровый черный, чуть искривленный клюв, громко и раскатисто каркнул. С дуба сорвалась пара желудей и, грохотнув, как камни, по крытой посеревшим деревянным лемехом крыше терема, скатились по ней и с шорохом провалились в заросли огромных лопухов. За моей спиной послышался скрип двери.

Я вскочил на ноги – на крыльце у открытой тяжелой двери стоял старец с длинной белой бородой и такими же белыми густыми бровями над пронзительными и совсем не стариковскими голубыми глазами. И весь он тоже был белый – в грубой белой холщовой рубахе, подхваченной то ли тонким пояском, то ли просто веревкой, и в таких же холщовых широких шароварах, под которыми я был готов увидеть лапти в дополнение к его сказочному облику. Но старик был в синих китайских кедах на белой резиновой подошве. Он шикнул на ворона: «Nun, warum krächzen Sie?» «А? Чего расшумелся?» и снова устремил свой пронзительный взор на меня. «Немец – по-русски не понимает, – он чуть качнул седой головой в сторону ворона. – Заходи. Можешь не разуваться, полы еще не мыты сегодня». Он повернулся и шагнул через порог внутрь дома. Я последовал за ним.

В тереме было светло, чисто и пахло свежеиспеченным хлебом. Посреди просторного помещения стоял длинный тяжелый деревянный стол с выскобленной добела столешницей, а по обе стороны стола утвердились крепкие широкие деревянные лавки. На столе царил большой, сияющий начищенной медью пузатый самовар на таком же медном подносе.

Старец вытащил из печи горячие булки, свалил их с деревянной лопаты в простую широкую глиняную миску, налил в мисочку поменьше мёду из большого деревянного жбана и сел на скамью поближе к самовару. А мне указал рукой на скамейку по другую сторону стола и стал наливать кипяток из самовара в большой щербатый заварной чайник. По дому разлился запах каких-то трав.

Я почувствовал умиротворение и покой. Усталость стала отпускать ноющую спину и отяжелевшие ноги, и я вдруг понял, что испытываю страшную жажду и не могу дождаться, когда заварится травяной чай и можно будет откусить кусок свежей, ещё теплой булки, облитой прозрачным янтарным мёдом, и запить его большим глотком духовитого горячего напитка.

Старец внимательно наблюдал, как я уплетаю булки с мёдом, и одобрительно кивал головой, улыбаясь глазами, а мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не ел. Возможно, Старец улыбался еще и губами, но с его густыми белыми зарослями на лице об этом можно было только догадываться. И как он ест? Как попадает куском в рот? Как пробирается ложкой сквозь эти джунгли? Наконец я почувствовал, что наелся и напился.

Я отодвинул от себя чашку и сказал: «Спасибо большое, очень вкусно!» «Ну, если ты больше ничего не хочешь, то можешь идти обратно», – в глазах старика сверкнул голубой лукавый огонек. Тут я спохватился и выпрямился на своей лавке: «Нет, я никуда не уйду. Мне нужно узнать самое главное – как видеть то, что есть, как понять, что я вижу, и как отличить реальность от сна, а сон от реальности?»

«А зачем тебе это? – прищурился Старец. – Разве сон, когда ты в нём, менее реален, чем реальность? А реальность лучше сна? Вот я вижу отметку у тебя на лбу, а это значит, что тебе стоит только захотеть, и ты сможешь увидеть даже то, чего никогда не было, и то, что когда-нибудь случится. Но как только ты это увидишь, это станет реальностью, как ты это называешь. Если не в твоем мире, то в другом, соседнем. Не на той «нити бытия», по которой ты движешься во времени со всем своим окружением, но на соседней, очень схожей с твоей. Настолько схожей, что и не отличить от твоей. А если не отличить, то и какая разница? Вот ты точно знаешь, на какой ты «нити бытия» сейчас?

Я опешил. Я понял, что не знаю, что ни в чем не уверен, но почему-то очень хочу это знать. А действительно, зачем? «Но если это не важно, то что тогда важно?» – спросил я. «Смотря для кого, – ухмыльнулся Старец. – Для тебя – состояния, которые ты переживаешь, и поток информации от твоих органов чувств, который через тебя протекает. И любовь, которую ты получаешь и сам даришь этому миру. И это важно не только для тебя, но и для всей Вселенной.

Ты – инструмент Творца и сам Творец. Ну да ты и сам это знаешь. И чем больше чувств, информации, творческих образов и идей ты сквозь себя пропускаешь, чем больше излучаешь любви, тем лучше для тебя и для Вселенной. Даже страдания важны. Причем для тебя в первую очередь, как ни странно. Они помогают двигаться по пути эволюции, мотивируют это движение и расширяют сознание.

Дело в том, что все, что ты делаешь, видишь и чувствуешь, надо осознавать. Лучше осознавать. А для этого хорошо, когда сознание расширяется. Когда сознание расширяется и повышается в своей чистоте и вибрационной частоте, начинают меняться желания, интересы и приоритеты. Со временем ты станешь осознавать, что ты, и только ты сам, являешься Творцом своей жизни вопреки всем внешним видимым обстоятельствам.

Тогда ты научишься принимать на себя ответственность за собственную жизнь, как подобает истинному Мастеру-Творцу, вместо того чтобы вслепую в панике метаться из стороны в сторону под ударами якобы независящих от тебя внешних жизненных обстоятельств. Ты сможешь использовать свой опыт и знания, чтобы создавать для себя новую реальность, ту, которую ты сам захочешь.

Ты сможешь создать жизнь, наполненную красотой, радостью, легкостью, любовью и счастьем. Если ты правда поверишь, что это возможно, поверишь всем сердцем, что ты можешь творить реальности, когда очистишь сознание от старых убеждений и стереотипов, которые только мешают и создают ненужные ограничения, твои желания и мечты станут претворяться в жизнь и становиться реальностью. Ты будешь жить той жизнью, которую всегда внутренне желал, может и неосознанно, и боялся даже признаться себе в этом, потому что это казалось чем-то нереальным, этакой далекой несбыточной голубой мечтой.

Он замолчал, пристально вглядываясь в меня – понимаю ли я, о чем он говорит. «Старче, – сказал я, – а может человек жить сразу в нескольких реальностях? Скажем, порхать как мотылек из одной реальности в другую?» «Человек не может, а сознание может. Но зачем? Ты же слышал, ты можешь создавать себе любую реальность. Создай и живи. Люби и радуйся! И лучше это делать на той нити реальности, на которой ты рожден.

Ты ведь не просто так попал именно в эту реальность, в этот мир. В этом есть предначертание, эволюционный замысел. Да, ты в состоянии перенестись сознанием в параллельную, схожую с твоей реальность и жить там, но это будет против предначертания. Ты можешь даже смещать свой фокус сборки на другие моменты времени и на других «нитях», но это будет вне замысла Творца. Подумай об этом.

Ключевой вопрос – зачем? Удовлетворять любопытство, насыщать жажду познания и расширять сознание лучше в данной тебе реальности, в реальности, выбранной тобой самим до рождения. Там, где лежат твои кармические связи всех уровней. А если хочешь что-то изменить в своей жизни, то просто сделай это. Это в силах любого живущего. Просто будь свободным и открытым для всего нового. И точно знай, чего ты хочешь». Тут Старец усмехнулся, а я в задумчивости крутил пустую чашку на блюдце, стараясь осознать и уложить в своем новом сознании всё услышанное.

Старец встал и взял у меня из рук чашку: «Тебе пора возвращаться. Скоро начнет темнеть». Потом посмотрел на меня очень внимательно, притронулся пальцем к моему лбу над бровями, поцокал языком и сказал негромко: «Можно видеть, не глядя, и не видеть, смотря в упор. И ещё запомни очень мудрые слова – «Если хочешь постичь ясную истину, не заботься об истинном и ложном. Конфликт между истинным и ложным – это болезнь ума». «Да-да, это я знаю…» – пробормотал я задумчиво.

«Знать – мало, даже и понимать – тоже мало, надо ПРИНИМАТЬ как истину, причем принимать не умом, а сердцем, всем своим естеством, сделать это своей органикой, своей сущностью. Тогда будет толк, и жизнь начнет меняться!» Я покачал головой и поднял глаза. Старец смотрел на меня как-то по-доброму снисходительно.

Я вдруг испытал такую симпатию и благодарность к этому белоснежному средоточию мудрости и доброты, что со слезами на глазах вскочил со скамейки, горячо поблагодарил Старца, прижав руки к груди, и поклонился ему в пояс, по старому сказочному обычаю. Мой взгляд упал на носки синих кед, и я тут же выпрямился.

Старец засмеялся и проводил меня на крыльцо: «Ну давай, отправляйся, дорога неблизкая – через лес, а ну как стемнеет, как станешь добираться». Он смотрел на меня, а в глазах его прыгали лукавые искорки. «До свидания», – я спустился с крыльца, представляя себе дорогу с горы через темный лес по едва заметной тропинке, по скользким камням и предательски торчащим кореньям.

И тут меня прошибло, в голове вспыхнули слова Старца: «Создавай сам свою реальность!» Я засмеялся, собрал все внимание в области солнечного сплетения и, оттолкнувшись от земли, легко поднялся в воздух и полетел сквозь листву к верхушкам деревьев.

Снизу донеслось удивленное и осуждающее гортанное карканье ворона и звонкий молодой смех Старца. Я поднялся выше деревьев, потом еще выше и, исполненный легкостью и безбрежной, как небо, радостью, быстро полетел сначала вверх, туда, где я был один – только я, бескрайнее светлое голубое небо и яркий диск солнца.

Подхваченный этой радостью, как вихрем, я устремился вперед, оставив далеко внизу зеленые кудри леса, поднимаясь все выше и выше в небесную синь. Восторг распирал мою грудь, я раскинул в стороны руки, словно хотел обнять все небо, и закричал навстречу ветру: «О-го-го!»

В ту же секунду я услышал откуда-то справа эхо своего голоса, что было немыслимо в пустоте голубого пространства, и вдруг желтый сияющий диск клонившегося к западу солнца разъехался на два диска, и мне показалось, что от неба до земли мгновенно поставили огромное зеркало, в котором отразилось солнце, небо, земля внизу… И еще я увидел справа от себя в этом гигантском зеркале маленькую фигуру летящего человека с так же раскинутыми в стороны руками, кричащим навстречу ветру, как и я.

Это видение длилось секунду, потом гигантское зеркало поперек горизонта исчезло так же внезапно, как и появилось, а вместе с ним исчезла летящая фигура и второе солнце. Я взглянул вниз на землю и начал спускаться спокойно и уверенно, как вольный орел прерий, описывая большие круги, к тому месту, где меня ждал мой Проводник.

Проводник встретил меня на краю обширного цветущего яблоневого сада. Белые лепестки маленьких ароматных цветков, кружась в воздухе, прозрачным дождиком тихо падали на землю, укрывая мягкую зеленую траву белым, как снег, пушистым покровом.

Мой Ангел внимательно и долго всматривался в моё сияющее лицо, наконец, удовлетворенно улыбнулся и сказал: «У тебя был трудный день, тебе надо успокоиться и отдохнуть. Пойдем, я тебя провожу».

Он указал на белую «пушкинскую» скамейку с резной спинкой в глубине сада, всю засыпанную лепестками яблоневых соцветий, и, взяв меня за руку, как маленького ребенка, повел под свод цветущего сада.

Мне снова стало спокойно, легко и беззаботно, как в детстве, когда я гулял с бабушкой во дворе нашего дома. Я шёл, держась за надежную крепкую руку, не думая ни о чём, просто растворяясь в бытии, вдыхая ни с чем не сравнимый аромат цветущих яблонь, а мне на плечи, голову и лицо мягко, беззвучно и ласково падал дождь осыпающихся легких белых нежных лепестков.

Я ещё чувствовал ласковые прикосновения лепестков к своему лицу, когда из белой пелены выплыло знакомое и такое неожиданное в этот момент лицо Кёрка. Он держал меня за руку. Я глубоко вздохнул, смахнул с век сонное оцепенение, зачем-то потрогал лоб чуть выше бровей и сел на кресле, выпрямив спину.

Кёрк улыбнулся, вглядываясь в мои глаза: «How are you?» («Ты как?») «I’m fine» («Все хорошо»), – улыбнулся я в ответ, чувствуя удивительную легкость во всем теле и кружащийся сумбур мыслей и растворяющихся видений в голове. Кёрк похлопал меня по тыльной стороне ладони и помог подняться с кресла. Я ещё раз сказал ему спасибо и пошел к открытому окну, чтобы глотнуть свежего вечернего воздуха.

Я смотрел, как опускаются на остывающие крыши домов московские сумерки, чувствуя некое родство с этим бездонным, наливающимся вечерней синевой прохладным небом, когда почувствовал, что меня кто-то взял под руку. Я обернулся. Рядом со мной стояла Ирэн.

«Я что-то говорил в трансе?» – вдруг озаботился я. «Немного. Иногда отвечал на вопросы Кёрка. Особенно вначале, когда повстречал свой Полный Потенциал». «А-а, он был моим проводником». «Да, я примерно представляю, по каким местам и архетипам он тебя провел. Когда соберешься с мыслями, расскажешь поподробнее, если захочешь, конечно, – улыбнулась Ирэн. – Кёрк говорил с тобой по-английски, а ты отвечал ему по-русски. Пришлось подключить переводчицу…»

Я повез Ирэн к её дому, стараясь совладать с разбегающимися мыслями и рассказать ей по дороге о своих ощущениях и впечатлениях от пребывания в трансе и о том, как я все это оцениваю и что по этому поводу думаю. Рассказ получался путаным, с продолжительными паузами – я еще не совсем пришел в себя после своего путешествия в ярком мире грез и всех этих живых видений. Если это были видения. У меня было полное ощущение, что всё это происходило со мной в реальности. Ирэн слушала внимательно, не перебивая, иногда в паузах задавая уточняющие вопросы, причем весьма уместные, будто и сама тоже ходила вместе со мной по тем полям и садам.

У её дома она, прежде чем выйти из машины, немного помолчала и произнесла, глядя куда-то себе под ноги: «Мне тут недавно попалась одна книжица, посвященная даосским практикам, ну, книжица в целом – так себе, для дилетантов, но там была одна очень интересная притча, я её запомнила.

Вот послушай: однажды мудрецу Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка. Он весело порхал с цветка на цветок и был совершенно счастлив. Он не знал, что он – Чжоу. Но потом он проснулся и удивился тому, что он – Чжоу. «Странное дело, – подумал он, – то ли Чжоу снилось, что он – бабочка, то ли бабочке снится сейчас, что он – Чжоу?»

Хорошо, да? Видишь ли, по большому счету, человек, который думает, что открывает тайну мира и своего места в нём, решает именно такую задачку. И, конечно, он путается. Потому что логика здесь не поможет. Здесь нужно применять сердце».

Она опять задумалась. «Знаешь что, – подняла она голову, словно очнувшись, – мы сделаем так: ты поезжай домой, анализируй и переваривай полученные впечатления, а я загляну в кое-какую литературу и ещё поговорю с кое-какими умными людьми. А на следующей неделе ты мне позвони – обменяемся мыслями и подумаем, что дальше с этим делать».

Ирэн улыбнулась, похлопала меня по плечу и вышла из машины. У подъезда она обернулась и помахала на прощание рукой. А я сидел в задумчивости, пытаясь уложить в голове всё увиденное и услышанное, а перед моим внутренним взором легко и бесшумно порхали голубоватые полупрозрачные мотыльки. Как там – «…перелетал с цветка на цветок и был счастлив…»?

Я остановил машину недалеко от входа в подземный переход, где был пункт проявки плёнок «Кодак», и вылез из машины. Заперев дверь, я сунул руку в задний карман брюк, но квитанции там не было. В панике обыскал все карманы, но квитанции не было нигде. Черт, куда она могла подеваться? Может, выпала, когда я одевался? Или когда валялся в кресле у Кёрка?

Я перерыл содержимое кейса, но и там квитанции не обнаружилось. Чертыхаясь и кляня всё на свете, я влез обратно в машину, зло хлопнул дверью и быстро поехал к дому. Войдя в дом, я устало рухнул в кресло, стараясь успокоиться и прийти в себя после этого полного событиями и переживаниями дня.

Я бросил взгляд на журнальный стол, вяло надеясь, что, может быть, на нем я увижу забытую квитанцию, и аж подпрыгнул на кресле! На столе лежал желтый конверт с логотипом «Кодак»! Я схватил конверт, высыпал из него на стол фотографии и стал их судорожно разбирать. Я даже не стал задаваться вопросом – откуда здесь фотографии и когда я их успел принести? Или – кто их сюда принес? Устал я от этих вопросов.

Я перетасовывал фотографии, как будто в них мог найти ответы на свои бесконечные вопросы и загадки или хотя бы зацепку, какой-нибудь намек на их разгадку. Мне снова нужна была опора, пусть шаткая, но опора под ногами в этой зыбкой реальности. Реальности, ха! Особенно после сегодняшних ошеломляющих откровений.

Но это были всего лишь снимки дачи, берез, хозяев, Серёжки и прочее и прочее. В целом все получилось неплохо: и закат, и ажурные кружева берез, через которые проливались солнечные лучики, и Виктор Николаевич в обнимку с Анной Ивановной, и Серёжка, несущий на плече длинную доску, и, в общем, все остальные кадры тоже. Но я искал снимки с Ириной, которые я сделал у лесного озера на трехствольной сосне.

Я дважды перебрал все фотографии, но кадров с Ириной не было. Я пересчитал карточки. Их оказалось тридцать две. Последних четырех кадров не было. Я вытряхнул из маленького кармашка конверта нарезанную короткими полосками пленку и стал разглядывать ее на просвет. На одном кусочке четыре кадра были просто черными – значит, на них ничего не было снято. Вот они – те самые четыре кадра, на которых должна была быть Ирина, но вместо неё была безнадежная чернота.

Я снова рухнул в кресло и закрыл глаза. «Сон бабочки», понимаешь! Всё – с меня хватит! Как же мне сейчас был нужен тот мой Проводник, мое Высшее Я! Я вдруг снова малодушно почувствовал себя мелким раздавленным червяком…

На Смоленской площади я выбрался, наконец, из переполненного людьми душного трамвая и сразу же направился во Второй Гастроном. Зайдя в двери, я попал в большой торговый шумный зал с высокими потолками, украшенными цветными живописными плафонами. Кассы находятся в центре зала, и, чтобы не проталкиваться сквозь толпу покупателей, я отталкиваюсь от пола и взлетаю по широкой дуге в высоком прыжке к потолку, туда, к плафону. Люди внизу смотрят на меня, задрав головы, с удивлением, но без испуга.

На меня вдруг накатывает игривое настроение, я решаю немного пошалить и похулиганить – опускаясь в прыжке к мраморному полу магазина, цепляю на лету рукой и опрокидываю легкую будку торговца трамвайными билетами, стоявшую у касс гастронома. Из лежащей на боку будки доносятся приглушенные крики и ругань продавца билетов. Отталкиваюсь от пола и снова взлетаю по дуге к потолку, на ходу срывая с зазевавшегося усатого грузина клетчатую кепку, и забрасываю её на свисающую с потолка роскошную хрустальную театральную люстру.

Под гвалт и возмущенные крики с хохотом вылетаю из гастронома, и первое, что вижу – это здание КГБ, которое стоит на месте высотного здания МИД. Меня это здорово удивляет, но разбираться нет времени. Я опускаюсь на землю, оглядываюсь по сторонам и, как ни в чем не бывало, чинно иду по тротуару и сворачиваю на Арбат. Но всё-таки мне не удается остаться незамеченным. Краем глаза вижу, что сзади меня нагоняют какие-то зловещие, одетые во всё черное люди. Кто они? Агенты КГБ? Думать некогда, надо уносить ноги!

Чтобы оторваться от преследователей и ускользнуть, я в панике начинаю делать акробатические кульбиты и, стараясь взлететь повыше и перепрыгнуть через головы подступающих «агентов», взлетаю в прыжке на крышу какого-то неустойчивого строения, представляющего собой каркас, собранный из деревянных брусьев, между которыми натянута плотная черная бумага. Мои преследователи в чёрных плащах и таких же чёрных шляпах со свирепым выражением на перекошенных злобой китайских лицах пытаются вскарабкаться, как чёрные пауки, на это легкое строение.

Вдруг главный из этой шайки, взобравшийся выше всех, прячет под шляпой свой злобный раскосый взгляд и кричит вниз остальным: «Осторожно! У него меч Зигфрида!» И тут я замечаю, что я, стоя на покатой фанерной крыше, оказывается, размахиваю длинной тонкой полосой плотной белой бумаги.

Преследователи в испуге скатываются обратно на мостовую и быстро растворяются в толпе людей, продолжавших всё это время спокойно прогуливаться по Арбату, не обращая внимания на мои прыжки и моих чёрных преследователей. Я, оглядевшись и успокоившись, тоже осторожно спускаюсь вниз с крыши на землю и направляюсь обратно к Смоленской площади. Вдруг раздается вой сирены, возникает паника, все куда-то бегут, кричат: «В убежище! В убежище! Китайские ракеты!»

Толпа сметает меня и тащит в другую сторону от площади, и мы все, толкаясь и наступая друг другу на ноги, мчимся куда-то вдоль улицы и оказываемся на широкой мраморной лестнице, ведущей вниз. Толпа скатывается по этой лестнице, и я вижу, что вокруг меня всем плохо, будто нас всех отравили каким-то ядовитым газом.

Меня оттесняют к перилам лестницы, и я чуть не падаю на девушку в белом платье с широкими оранжевыми полосами, которая стоит на коленях – её рвет прямо на мраморные ступени. Я в изнеможении от этого панического бега и в полном отчаянии громко восклицаю: «Где же спаситель?», поворачиваюсь и смотрю вверх, навстречу бегущим по лестнице людям.

Рядом со мной появляется молодой обнаженный мужчина с густыми темными волосами и заявляет негромко, печально глядя мне прямо в глаза: «Я – спаситель…». Я с надеждой кидаюсь к нему, но вижу, что и он, похоже, тоже в отчаянии. «Что делать, спаситель? Что делать?», но он, понурившись, молчит и только печально качает головой. Я в приступе нахлынувшей ярости от его беспомощности и горечи от крушения нашей последней надежды тычу ему в обнаженный бок острым стилетом, неожиданно оказавшимся у меня в руке. В этот момент я вижу, что мои руки почему-то в ярко-желтой пене рвоты.

Спаситель грустно и с укоризной смотрит на меня, зажав рукой кровоточащую рану в боку, и опускается на ступени. Я в ужасе от содеянного отбрасываю стилет, он звенит, скатываясь по ступеням, а я устремляюсь бегом вниз и оказываюсь на мощеной булыжником неширокой площади, окруженной двух- и трехэтажными домами, окрашенными в светло-розовый и светло-желтый цвета. Вокруг меня множество оборванных, растрепанных женщин, они кричат, дерутся, таскают друг друга за нечесаные космы и вырывают друг у друга из рук какие-то объедки жуткого, отвратительного вида.

Меня охватывает чувство омерзения от этого зрелища, а потом возвращается ощущение опасности и понимание, что нас предали, мы все оказались в смертельной ловушке, и надо спасаться. Я в непроходящем чувстве отчаяния отталкиваюсь от камней площади и снова взлетаю в воздух в парящем гигантском прыжке. И о чудо! Когда я оказываюсь высоко в воздухе, чувства опасности, страха и отчаяния исчезают, и меня охватывает ощущение душевного подъема, удивительной легкости и светлой безбрежной радости! И всё вокруг вдруг тоже чудесным образом преображается. Отсюда сверху я вижу, понимаю, что всё вокруг другое и все вокруг совсем другие, и даже те, что ловили меня, они тоже совсем не то, что мне казалось.

Я медленно опускаюсь вниз и оглядываюсь вокруг себя. Да, паника, ужас и отчаяние закончились, всё преобразилось, у всех, на кого ни взгляни, молодые светлые светящиеся лица, все одеты в роскошные одежды – то ли нарядные тяжелые тоги, то ли дорогие балахоны темно-синего, бордового и пурпурного цвета. На головах у всех остроконечные золотистые колпаки из блестящей мягкой ткани. Я снова взлетаю и быстро лечу горизонтально на уровне голов собравшихся на площади людей, как будто специально выстроившихся в ряд.

Я лечу, раскинув руки, накрытые полами откуда-то взявшегося сиреневого плаща, и краем этого плаща легко, как крылом, касаюсь головы или лица каждого, мимо кого пролетаю. Их лица и устремленные на меня глаза сияют любовью. У меня ощущение удивительной радости, счастья и легкости. «Я люблю вас всех! Я люблю тебя!» – говорю каждому, кого касаюсь, и всем одновременно.

Одна фигура на голову выше всех в ряду, она тоже в роскошном тёмно-лиловом балахоне до пят, но на ней не золотистый, а черный колпак и глухая чёрная маска на лице. Я подлетаю к ней, беру руками за голову: «И тебя люблю и принимаю!» И в этот момент я понимаю, что это – Смерть! Я начинаю снимать с её лица чёрную маску, вижу, что под ней другая – темно-фиолетовая, под этой опять чёрная, но ни на одной из масок нет прорезей для глаз.

Я чувствую, что должен увидеть её лицо, что это смертельно опасно, что это приведет к моей смерти, но я понимаю, что должен это сделать, что надо умереть, надо принять Смерть, чтобы преобразиться, возродиться.

Но тут меня начинает охватывать ужас от предчувствия того, что я могу увидеть под этой последней маской. Что там – голый череп? Или что-то еще страшнее? Всё тело охватывает слабость от накатившегося страха, и… я просыпаюсь.

Слышу, как часы в гостиной бьют четыре раза. В области солнечного сплетения – резкая, пульсирующая жгучая боль, которая не проходит несколько минут. Последняя мысль перед окончательным пробуждением: «Это была проекция астрального тела…»