Мотыльки Психеи. Невероятные хроники сорока летних дней

…опять 18 июля, четверг, утро

Не знаю, долго ли я так просидел, тупо глядя в свое отражение и слушая голос Фрекен Бок, но потихоньку сознание начало возвращаться, а с ним и миллион вопросов, от которых можно было сойти с ума. Стоп, успокаиваемся, считаем до десяти, глубокое ровное дыхание. Набрав в легкие побольше воздуха, как перед погружением в воду, я встал со стула и бережно, словно живую, поставил тетрадку с исчезнувшей статьей на полочку ажурной этажерки. Медленно выпустил воздух из легких и прислушался к своим внутренним ощущениям. Всё тело было ватным и безвольным, сердце ещё сжимала тоскливая тревога, но главное – голова. Голова решительно требовала освежения и перезагрузки.

Я влез на велосипед и, разгоняя навалившуюся вялость, рванул на реку, нещадно накручивая педали. Встречный ветер приятной прохладой обдувал мою разгоряченную голову, и я гнал в предвкушении момента, когда смогу занырнуть поглубже в желанную прохладу реки всем своим томящимся телом, пылающим лицом и раскаленной, как пивной котел, головой.

За площадью здания Администрации, у оврага, я спешился и, держа велосипед за руль, скатил его вниз к берегу реки. И пошел по траве вдоль берега к своему насиженному месту у соснячка. Нет, сегодня, пожалуй, лучше расположиться в самом соснячке, в тенечке. Немного не дойдя до соснячка, я чуть было не наехал колесом велосипеда на спрятавшиеся в мягкой траве женские ноги. Буркнув извинения, я поднял глаза на обладательницу ног. И остолбенел. Моя бедная голова разом опустела, а сознание маленьким вихрем вывинтилось из макушки.

Когда оно ввинтилось обратно, я подобрал челюсть и выдавил сквозь схваченное спазмом горло: «Ирина? Ты? Привет. А ты чего тут? Я думал, ты уехала в Москву по делам. А ты вот – не стала меня дожидаться и отправилась на реку? Хоть бы записку оставила!» Ирина молча смотрела на меня. На её лице сменялись выражения гнева, обиды и удивления. Она села. «Какую записку? Я прождала тебя на станции больше часа, а потом решила, что раз уж я сюда приперлась, было бы глупо уехать обратно, даже не искупавшись. Тетки на станции мне объяснили, как дойти до реки, и вот я здесь. И где я должна была тебя дожидаться? На станции? Ну, извини! Ты так просил приехать, я приехала, жду его как дура, а он ещё и недоволен, что его не дождались, видите ли!»

У меня в голове опять закружились вихри – дежавю! Я уже слышал нечто подобное вчера вечером, когда она пришла ко мне домой: я звонил, просил приехать и не пришел на станцию. А может, это вчерашний день? «День сурка»? И к вечеру она сама пришла бы ко мне домой? Бр-р-р, я попытался стряхнуть наваждение. Нет, вчера утром я не был похмельным, значит, сегодня – завтра. Ну, в смысле, сегодня не вчера, а новый день. «Ир, я не знаю, давай не будем начинать всё сначала – я же говорил тебе вчера, что у меня нет твоего телефона, я его куда-то засунул и не могу найти. Ну?»

Я положил велосипед в траву и сел рядом с ней. Она внимательно смотрела на меня: «Значит, не звонил, не просил приехать, не говорил, что для тебя это очень важно? И, кстати, действительно – откуда у тебя мой телефон? Ты так и не сказал». Я затосковал. «Ир, погоди, мне надо макнуться, мне очень нехорошо. Я сейчас». Я скинул шорты и плюхнулся в воду, затем, в поисках прохлады, нырнул поглубже и там издал гулкий подводный вой, вырывавшийся из меня пузырями, и который, к счастью, не мог быть услышан с берега.

На берегу я расстелил свою плащ-палатку, переселил на неё Ирину и лег рядом с ней. Собравшись, как мог, с мыслями, я осторожно начал: «Понимаешь, вчера был очень трудный день, и некоторые моменты у меня выпали из памяти. Если не трудно, расскажи, пожалуйста, когда я тебе позвонил, что было потом и когда ты приехала? Мне это очень поможет разобраться в некоторых непонятных мне, ну, скажем так, коллизиях».

Ирина сидела, обхватив руками колени, смотрела на меня с подозрением своими блестящими черными глазами и слегка раздувала ноздри. Но после небольшой паузы всё-таки заговорила тихо, ровно и спокойно, как с больным: «А что тут особенно рассказывать, тут и рассказывать нечего – ты позвонил мне вчера вечером, я ещё удивилась, откуда ты взял мой телефон, и очень просил приехать сегодня в двенадцать в „Раздоры“. Я приехала – тебя нет, прождала на станции больше часа, не дождалась и пошла сюда купаться. Вот и всё. А потом ты явился со своим велосипедом».

«Это всё? – спросил я, – больше ничего не было?» «Всё». «И ни вчера, ни раньше тебе не приходилось бывать у меня дома?» «Да когда же? Нет, конечно! Ты тогда, после похода в замок, звал нас со Светкой остаться, но твоя Тётушка была категорически против, и мы укатили домой на электричке. А вчера вдруг ты объявился – позвонил. А всё-таки, где ты взял мой телефон? И что случилось? Почему так просил приехать?» – с живым интересом уставилась на меня Ирина.

Мне снова захотелось нырнуть в речку поглубже. И уже не выныривать. Да, ясно, что со мной происходит что-то не то. Не может же быть, чтобы она просто решила свести меня с ума. И зачем? В отместку? За что?

«Ир, скажи, я тебя ничем не обидел? Ну, если не считать мою неявку сегодня на станцию?» – в моем голосе дрожало отчаяние. «Да вроде нет. И когда? В первый день всё было хорошо, а сегодня у тебя и времени ещё не было, ну, если не считать твою „неявку на станцию“, – она немного расслабилась и повеселела. – Так что же случилось? Зачем приглашал?»

«Ир, слушай, тут в двух словах не объяснишь, тут надо разбираться постепенно, последовательно и осторожно!» Именно осторожно – подумал я, не хватало, чтобы она тоже решила, что я рехнулся. А кто еще так думает, что значит – «тоже»? Да, похоже, я уже и сам начал так про себя думать. Тут или я свихнулся, или весь остальной мир. Что реальнее? Все-таки весь мир, это вряд ли. Хотя…

Я полез в корзину багажника валявшегося рядом велосипеда и вытащил оттуда пару бутылок пива, которые предусмотрительно прихватил в магазине, ненадолго прервав свой стремительный рывок к реке. Река – это, конечно, замечательный врачеватель, но подкрепить эффект от внешнего целебного воздействия ещё и внутренним вливанием животворной антипохмельной микстуры, это, безусловно, очень правильный ход. Впрочем, в момент посещения магазина эта мысль была бы слишком сложной и громоздкой для моего раздавленного разума, поэтому покупка пива была актом чисто инстинктивным.

Я с жадностью прильнул к горлышку бутылки, и Ирина тоже немного отхлебнула из своей. «Знаешь, Ир, я тебе сейчас расскажу одну историю, а ты поможешь мне решить, как это всё понимать и что с этим делать. Только, пожалуйста, отнесись ко всему спокойно и не делай преждевременных выводов, если можно. В общем, понимаешь, дело обстоит так…», – и я начал осторожно рассказывать ей о событиях двух последних дней, описывая их так, будто бы всё это был один необыкновенный сон.

К вечеру мы стали собираться домой. Я предложил Ирине пойти ко мне поужинать. Она посмотрела на меня внимательно своими черными, как вишни, глазами и после недолгого раздумья согласилась. Выходит, она всё-таки не посчитала меня совершенно безумным после всего услышанного. А может, она действительно приняла это за пересказ сна или какого-нибудь литературного сюжета, а может быть, решила, что это такая оригинальная форма соблазнения? Черт его знает, что в голове у этих женщин!

Мы оделись и собрали вещи в корзину велосипеда. Правда, меня немного удивило, что вчера Ирина приехала ко мне в бриджах и синей майке с белыми буквами на груди, а сейчас она была в легкой просторной светлой блузке и голубой юбке. Казалось, меня уже ничего не может удивить, но вот, поди ж ты… Или она привезла сменку с собой, или… Это «или» все-таки сведет меня с ума.

Мы, не торопясь, прогулочным шагом прошли через сосновый бор, обволакивавший нас в этот вечерний час безмолвием, покоем и запахом смолы, поднялись через остывающее поле на горку к деревне и заглянули в магазин, чтобы пополнить мои домашние запасы, потому что Тетушкин рассольник был почти на исходе.

Ужин на веранде заканчивали уже под зажженным абажуром, а в раскрытую дверь заглядывала притихшая деревенская ночная темнота. Мы сидели рядом у стола на диване, соприкасаясь плечами, и я положил свою ладонь на её руку. «Так ты говоришь, что в тот вечер после „замка баронессы“ мы как будто бы все вместе с твоей Тетушкой и Светкой тоже ужинали здесь на веранде, а потом… пошли спать?» – спросила Ирина, посмотрела на свою руку, накрытую моей, и подняла на меня свои влажные глаза. Черт, что за глаза! «А где же спала… Света?» – она опять сверкнула на меня глазами. Я улыбнулся: «Света спала здесь, на этом вот диване. Но после ужина не сразу пошли спать, сначала посетили душ. Ты посетила первой».

Я смотрел на Ирину, казавшуюся мне очень привлекательной в мягком свете старого оранжевого абажура, на эту молодую женщину, которую я едва знал, но почему-то вдруг ставшую такой знакомой и близкой, и неожиданно я почувствовал, как в груди поднимается теплая нежность к ней, подогретая, к тому же, откровенным разговором и расслабляющими напитками.

Я смотрел на неё и думал: если то, что она говорит, правда, и она действительно не помнит ничего из того, что тут было в воскресенье ночью, то для неё, выходит, ничего ещё и не было. А ведь я-то помню, помню её тело, её дыхание, её запах, помню её стоны, её запрокинутое лицо, наконец, её попу-луну в раме окна. И, пожалуй, я сейчас проведу её снова, ещё раз, по второму кругу по всему тому, что уже было, что она якобы не помнит, и посмотрим, вспомнит она всё, или действительно всё будет для неё в первый раз. Или как в первый раз? Господи, пошли нам в эту ночь свой обычный обильный дождь!

Я встал из-за стола, пошел в комнату, нашел в шкафу и принес ей то самое синее полотенце. Я внимательно следил за её реакцией. Она не проявила никакой, даже самой легкой эмоции узнавания, и спокойно взяла полотенце у меня из рук, вставая с дивана. Молодец, или всё же… Нет, ни о чем сейчас не стану задумываться, пусть всё идет как идет, буду только немного направлять процесс в нужную сторону и проживать всё заново и с двойным удовольствием – от самого происходящего и от предвидения, предвкушения того, что будет в следующий момент.

В этом что-то есть – она не знает, а я знаю и веду её туда, куда надо мне. Такое ощущение всемогущества, что ли? Подобно тому, как Всевышний играет с нами, запуская в жизнь, полную неожиданностей и непредвиденных поворотов, о которых он в своем всеведении всё знает, но с любопытством наблюдает, как мы, муравьишки, будем самопроявляться, что мы будем делать в предложенных обстоятельствах, как себя поведем и как будем выкручиваться и договариваться с самими собой, а подчас и с собственной совестью.

Что это для него – игра, развлечение? Или мультипликация своих ощущений, открытий и нового познания этого мироздания, созданного им самим и развивающегося по заложенным им же законам, мироздания, которое он наполнил жизнью и сознанием? Да, хотя бы немного прикоснуться к такой возможности – это многого стоит! Ого, и это здорово вдохновляет!

Я аккуратно заправил ей за ушко упавшую на щеку волнистую прядь черных волос. «Пойдем, я покажу тебе, где у нас душ», – я взял её за руку и повел с крыльца по еле видной в темноте дорожке вдоль забора вглубь темного двора к деревянной будочке душа. Всё должно быть в точности как тогда – я завел её в душ, прикрыл за ней дощатую дверь, звякнувшую крючком, и остался снаружи. Вот сейчас она попробует открыть туго затянутый вентиль…

Дверь скрипнула, и из неё высунулась Ирина, прикрываясь полотенцем: «Я не могу открыть воду, помоги, пожалуйста». Майки в этот раз на мне не было, я зашел в душ и ослабил вентиль, из которого тут же побежала струйка теплой, прогретой солнцем воды. Я повернулся к Ирине в тесном пространстве душа. Она стояла у стенки, придерживая на груди то самое синее полотенце. Я посмотрел ей в глаза, зная, надеясь увидеть в них… И да, я увидел в её чудном влажном взгляде то, что и ожидал, и снова, как тогда, сердце отчаянно заколотилось.

О сладкий миг! Я взял её ладонями за щеки и, приблизив её темные глубокие глаза к своим, мягко и нежно прихватил своими губами её приоткрывшиеся пухлые губы. Да, глаза закрылись. И полотенце еле слышно прошуршало, падая вниз на пол, и Ира обхватила меня руками за шею. Я прижал её к себе, зная, что почувствую, и почувствовал на своей груди её большие теплые груди. Мои руки скользнули вниз по её талии к ягодицам.

Теплая струйка воды тихо стучала мне по затылку и стекала на шею и спину, но меня это не волновало, меня волновало совсем другое, я её и не чувствовал, эту струйку. Все мои чувства были заняты другим.

Вернувшись к дому, мы прошли в большую комнату, где я, не зажигая свет, скинул покрывало с уже застеленного бельем дивана, освободил Ирину от полотенца, сел на простыню и привлек её за руку к себе. Она подалась вперед, я обхватил её бедра и стал покрывать нежными долгими поцелуями её мягкий живот, потом перенес активность на большие тяжелые груди. Ирина взяла меня ладонями за голову, подняла мое лицо, наклонилась и прижалась своими полуоткрытыми влажными губами к моим.

Я стал медленно заваливаться на спину, ощущая на своем теле теплую тяжесть её грудей и живота, которыми она придавливала меня к постели. Я погрузился в запах её волос, мыла и упругого молодого тела. Все шло не в точности как прошлый раз, но тоже хорошо, может быть, даже и лучше. Мы были уже изрядно разогреты ещё с душа, и всё развивалось быстро и правильно, и всё совпало, и всё пошло как надо и куда надо…

Господь услышал меня, и среди ночи зашумел проливной дождь, громко колотя по железной крыше и по плитке дорожки. Тогда я поднял Ирину и сказал, что мы пойдем танцевать под дождем. Она охотно согласилась, как и тогда. С ней вообще было как-то легко, просто, комфортно и… уютно, что ли. Она первой вскочила с постели и устремилась на веранду к двери. Я не успел ее перехватить и перенаправить к окну, чтобы вылезти через него в палисадник, как в прошлый раз, впрочем, сейчас мне нужно было найти этому какое-то оправдание, ведь ни Тети, ни Светы на нашем пути этой ночью не было. Ладно, я последовал за ней. Мы разом выбежали в палисадник перед домом, где росли могучие высокие березы, она только сперва тихо ойкнула, когда на неё обрушились потоки дождя, и тут же пустилась вертеться и танцевать под тугими освежающими струями.

Мы снова кружились, как суфии, в первозданной наготе и в восторге от чуда жизни, подняв руки к темному льющемуся на нас небу, растворенные в природе, слитые с дождем, шлепая босыми ногами по вымокшей траве. На какой-то миг я даже забыл, что это происходит с нами уже во второй раз, так было дивно растворяться в этой благодатной природе. И, отдавшись чувству этого бескрайнего счастья, Ирина двигалась рядом настолько естественно, раскованно и радостно, с удивительной мягкой, плавной, женственной грацией, что я залюбовался её танцем и её радостью, и её пластикой, и её женственностью, насколько это было возможно в ночной темноте.

И я снова, как и в прошлый раз, ощутил острое желание обнять её, но в этот раз оно было еще и с оттенком нежной благодарности к этой женщине за её доверие ко мне после всех моих безумных рассказов, и я подшагнул к своей партнерше по этому счастливому танцу жизни и, обхватив её сзади, поймал большие тяжелые танцующие груди, приподнял их и, опять так же поигрывая пальцами и сжимая соски, крепко прижал её к себе спиной, по которой стекали струи дождя, и холодной мягкой попой и с упоением уткнулся носом в густые мокрые волосы, которые так знакомо пахли дождем и еще чем-то теплым. М-м-м, как это хорошо, и как это чертовски правильно!

И снова вода стала собираться озерцом в ложбинке, образованной её ягодицами и моими бедрами, а когда смыкание ослабевало, вода устремлялась вниз, щекоча её между булочек, а меня в паху и ниже. Она стояла, замерев, наслаждаясь лаской, и вот – этот момент, когда она повернулась и подняла ко мне лицо, по которому быстро катились капли дождя.

Все повторялось: дождь стекал по её волосам на плечи и между её полными грудями, которыми она прижималась ко мне. Мы стояли в темноте, и по отблеску в её зрачках огонька далекого уличного фонаря я видел, я знал, что она смотрит мне в глаза своими влажными темными глазами. Потом она потянулась губами к моим губам, я к её, и мы, слившись в тесном объятии, медленно поплыли по кругу в парном танце под потоками воды, льющейся на наши головы, шелестящей по листве берез и сирени, и этот шелест сливался с неровным шелестом наших ног по мокрой траве. И да, настал тот момент, когда мы поняли и почувствовали, что хотим перенести продолжение танца в теплую постель.

Мы могли бы вернуться обратно, как и вышли, через дверь, но я никак не мог отказать себе в удовольствии еще раз пережить тот дивный миг восхода двух лун. «Постой, а давай влезем в дом через окно? Это будет чудесным и необычным завершением нашего танца!» «Давай, – с готовностью подхватила она, похоже, эта мысль ей реально понравилась. – Я с детства по окнам не лазила!» И она направилась к распахнутым окнам. Я был в полном восторге!

Я опять сначала подставил плечо, чтобы она оперлась на него и взобралась на завалинку, пока я придерживал её рукой за скользкую прохладную талию, а затем, когда она закрепилась на завалинке, схватившись руками за раму, подсел на корточки и, подхватив её под ягодицы, осторожно подтолкнул вверх её круглую белую попу, помогая подняться коленями на подоконник.

И перед моим взором снова предстало это дивное зрелище – этот вид отсвечивающей белизной полной луны, или, если угодно, двух полулун. И снова это простое действо, и это очаровательное зрелище крупным планом восхода полной луны в раме темного окна, привело меня в восторг и подхлестнуло мое желание поскорее добраться с этим небесным телом до постели. Пара сухих полотенец, заранее заготовленных мною, висела на спинке стула рядом с окном, и снова началось взаимное обтирание, перемежаемое поцелуями, потискиваниями и поглаживаниями особо чувствительных мест.

В какой-то момент, когда она, наклонив вбок голову и свесив свои мокрые волосы, отблескивавшие как вороново крыло, энергично вытирала их полотенцем, вдруг приостановилась и сказала задумчиво: «Ты знаешь, я начинаю тебя понимать, мне и самой кажется, будто я уже видела этот момент раньше, и с окном, и вот этот наш танец под дождем. Это так странно…» Я обхватил ее и крепко прижал к себе. К горлу подкатился ком. Меня душили слезы.

Когда мои родители впервые сняли дачу в Шульгино, там не было ни газа, ни водопровода, ни, разумеется, канализации, как и теперь, впрочем, и это при том, что деревня находится всего в семи километрах от МКАД. Это был 1963 год, и осенью я должен был пойти в первый класс. Воду носили в ведрах из глубокого колодца с воротом, на который наматывалась звонкая крепкая стальная цепь с приделанным к ней болтами большим цилиндрическим ведром из нержавейки, литров на пятнадцать, чтобы хватило наполнить за раз даже самое большое ведро. Полные ведра были тяжелы даже для бабушки, не говоря уж о нас, малолетках, а тащить их от колодца нужно было метров сто пятьдесят, не меньше.

Поэтому бабушка иногда пользовалась услугами соседки тети Лиды, которая предлагала принести воду и брала по десять копеек за ведро. Мужем ее был пастух дядя Сережа, который с раннего утра и до вечера выпасал на дальней опушке леса деревенское стадо в пару десятков коров. Тетя Лида всю жизнь трудилась, не покладая рук – кроме работы в совхозе, у неё ещё было большое хозяйство: две коровы, огород, картофельное поле, требовавшее постоянного внимания – то сбора колорадских жуков, то окучивания, то прополки и полива.

И еще она пыталась подработать как могла – и целый день можно было видеть её, проходящую туда-сюда по улице мимо нашего забора с коромыслом на плече, на котором висели два ведра, и третье в свободной руке. А рано утром, пока мы еще спали, она наливала свежее молоко утренней дойки в выставленную с вечера на крыльцо отмытую до блеска стеклянную литровую банку. А вода в колодце была потрясающе вкусной и очень холодной.

Принесенные домой ведра с водой ставили на специальную лавку у входа на веранду, прикрыв крышкой, а на крышке лежал алюминиевый черпачок, чтобы наливать из ведра воду в чайник и кастрюли, или просто, чтобы набегу хлебнуть пару глотков сладкой чистой природной водички. Эту же воду наливали в алюминиевый конус умывальника с палкой-дрыгалкой внизу в узкой части, которую надо было приподнять, чтобы потекла вода. А умывальник висел на столбе в садике, в трех шагах от крыльца. Прочие удобства были в деревянной будке на огороде, подальше от дома, рядом с дощатым ящиком для пищевых отходов, которые перемешивали с сеном или соломой и готовили компост для удобрения огорода.

А мусорников в нашем сегодняшнем понимании не было вовсе, потому что и мусора не было – пластиковых пакетов и коробок тогда не знали, в магазин ходили с кошелками и плетёными авоськами, и все покупки заворачивали в плотную бумагу, которая потом шла на розжиг печки, а всё прочее, вроде старого тряпья, просто сжигалось или обменивалось старьевщику на какие-нибудь безделушки или мелкие монетки.

Готовили на керосинках и керогазах. Но керогазов в деревне боялись – они гудели, выдавая мощное пламя, и ходили слухи, что они часто взрываются, хотя никто таких случаев припомнить не мог, а вот вода на них закипала очень быстро. Другое дело керосинка с её парой пропитанных керосином фитилей, горевших тихо маленькими ровными сине-жёлтыми огоньками, которые подкапчивали донышки кастрюль и чайников. Конечно, ждать, пока на керосинке закипит чайник, приходилось примерно полчаса, но кто в те времена в деревне особенно торопился, да ещё и на дачном отдыхе.

Раз в пару недель воздух оглашался громкими пронзительными звуками дудки – по деревне проезжала цистерна с керосином, и все хозяйки, гремя пустыми квадратными жестяными баками, бежали в уже давно известные места на улице, где будет останавливаться цистерна, занимать очередь.

Главное было поставить свои баки за такими же уже стоящими «в очереди», и можно было идти заниматься своими делами до следующего сигнала керосинщика, который он давал, когда подъезжал к нашему скоплению пустой тары, заполнив такие же баки на предыдущем месте остановки, коих вдоль главной улицы было пять или шесть. Желтоватая пахучая прозрачная жидкость сливалась из цистерны в большой бак, над которым качались прозрачные испарения, и откуда керосинщик, сидя на табуретке, зачерпывал литровым мерным черпаком на длинной ручке эту жидкость с молочным туманом на поверхности и заливал через воронку в бачки и железные бутыли покупательницам, придирчиво считавшим количество залитых черпаков-литров, нервно перебирая в руках медяки и «серебро».