Хуже не будет. БутАстика – 2. Мистика, ужасы. Рассказы
- -
- 100%
- +
– Конечно же, мама! Конечно же, я обещаю, что никуда не сбегу без тебя. Ты можешь мне верить и спокойно заниматься делами.
– Я тебе верю, – прошептала мать, и вот он-то ей сейчас не поверил.
Впрочем, он сдержал свое слово. Он не ушел, пока ее не было дома. Он сделал это, когда она вернулась с подойником, полным парного молока.
– Мама, мне надо идти, – сказал он.
– Куда?! Не пущу! – бросилась к нему мать, опрокинув подойник.
Молоко белой лужей растеклось по комнате. Любимый белый цвет придал ему уверенности.
– Мне нужно, мама. Действительно нужно. Очень!
Он не обманывал ее. Он в самом деле знал, что идти нужно сегодня, сейчас, не откладывая. Именно сегодня, он был уверен в этом, состоится его схватка с черным врагом.
Но мать обхватила его цепкими, сильными руками и прижалась к нему всем телом, отталкивая от двери.
Он тяжело вздохнул, сорвал с гвоздя возле двери кольцо бельевой веревки, осторожно, но сильно отнял от себя руки матери, подтолкнул ее к стулу и прочно привязал к спинке. Из глаз его текли при этом слезы, он приговаривал, всхлипывая:
– Прости меня, мама. Мама, прости! Мне надо, очень-очень надо! Ты скоро узнаешь, скоро все узнают, что я лишь хочу всем добра.
Он выскочил из дома, забыв от волнения взять нож. Вспомнив об этом на полдороги к реке, он хотел повернуть назад, но тут же махнул рукой и лишь прибавил ходу. Дорога была каждая минута, а с черной бестией он готов был сразиться и голыми руками, настолько переполнял его праведный гнев, придавая телу новые силы.
Он торопился еще потому, что сегодня жертвой исчадия должна была стать Оля. Да-да, та самая Оля – никакая не Лена и не Света, – с которой он целовался в то роковое лето. Откуда он знал, что напасть должны именно на нее, он не смог бы ответить, да это было сейчас и не важным. Важно было спасти Олю, его первую любовь, и уничтожить черного зверя, его первую ненависть.
Думая об этом, он вовсе не замечал так пугающей его совсем еще недавно темноты, которая вновь неукротимо опускалась на землю. Потеряв время с матерью, он опоздал к закату. Но и это не досаждало ему. Он еще налюбуется светом, когда покончит с настоящей тьмой – жестокой, свирепой и коварной!
Теперь же – он даже не отдавал себе в этом отчета – ему и вовсе не нужен был свет, он прекрасно стал видеть в темноте. И он вдруг увидел Ольгу – столь близко, что почувствовал давно забытый горьковато-сладкий запах ее волос. Да это было и немудрено, ведь он крепко держал ее сзади за талию, приставив к ее горлу нож. Тот самый нож, который он вроде бы потерял.
Странно, он видел все это словно с двух точек: оттуда, из-за спины до немоты напуганной девушки, и спереди, в какой-нибудь паре шагов от нее.
– Не подходи, – сказал он. Тот он, который был с ножом. – Иначе… – он напряг руку, словно готовясь полоснуть Ольге по горлу.
– Я стою!.. – сказал другой он. – Но… почему? Как?.. Что это значит?
– Знаешь, это как у летчиков есть ведущий и ведомый, так и у нас есть опережающий и опережопый. Угадай, кто из них ты?.. Просто я опережаю тебя, вот и все. Всегда. С тех самых пор. Ты сам знаешь. И всегда знал. И даже помнишь, как это было.
Он и в самом деле помнил. Помнил и раньше, а теперь увидел эту картину в памяти и вовсе отчетливо: разрывается берег, рушится вместе с ним к черной воде, и он разрывается тоже, и одна его часть остается в густой темноте, а вторая падает в такую же темноту внизу. Только кто он – тот что остался, или тот, что упал?
Тот он, что держал Ольгу, расхохотался:
– Говорю же, я всегда опережаю тебя! Опередил и тогда, упав первым. Я первым достиг тьмы. Знаешь, как я люблю ее? В мире нет ничего совершеннее черного цвета.
– Неправда! Совершенней всего белый цвет! Чистота – это самое прекрасное, что может быть в мире.
– Белый цвет, фу!.. – скривился он, тот, что с ножом. – Его так легко испачкать. Черный цвет идеален. На нем не может быть пятен.
– Но для чего ты убиваешь людей?! – воскликнул он, сделав полшага вперед.
– Стой, где стоишь! Я убиваю их, чтобы скорей подарить им тьму. Я совершаю для них истинное добро, а не стремлюсь к никчемной славе, которую возжелал вдруг ты. – Он с ножом снова захохотал. – Ты никогда ничего не достигнешь, потому что я всегда опережаю тебя, как тьма всегда опережает свет.
– Нет же, нет! – закричал он, делая еще полшага. – Сначала идет свет, и лишь потом его ненадолго гасит тьма!
– Ненадолго? А где был твой свет миллиарды лет назад и где он будет через миллиарды лет в будущем? Сама Вселенная – это сплошная тьма, разбавленная лишь крохотными, хлюпенькими недолговечными искорками. Ты знаешь, что темная материя составляет основную массу галактик? Конечно же, знаешь, ведь ты – это я. Только ты – моя слабая, светлая часть. Тьма сильнее света стократно. Я легко раздираю тела, а ты не сможешь оторвать и мизинец!
– Отпусти Ольгу, и давай померяемся, кто из нас слабый. Прикрываться женщиной – это и есть самая настоящая слабость.
Он с ножом отшвырнул девушку с такой силой, что она пролетела несколько метров, едва не разбив голову о древесный ствол. Он без ножа прыгнул на свою черную ипостась, но понял вдруг, что он – это и правда он: единственный и неделимый, хоть и состоящий из двух половинок. И он отчетливо понял, что как день сменяет ночь, так и ночь сменяет день, что не может быть опережающей тьма, как не может быть опережающим свет, и что в мире вообще есть все остальные цвета спектра, кроме черного и белого, которых в чистом, идеальном виде попросту не существует в природе. А ведь он их так любил – черный и белый! Только черный и только белый. Какой же смысл оставаться в мире, в котором их нет?
Неизвестно, какой из двух его «я» стал в этот раз опережающим, когда нож вошел в грудь против сердца сильно, с хрустом, по самую рукоятку. Последней вспышкой его сознания была уже не глупая надежда славы и добра, а всего лишь желание увидеть долгожданную тьму. Но он не увидел ничего, потому что там, куда он ушел, не было цвета. Впрочем, он не ушел. Он просто туда вернулся.
Степаныч не успел всего на чуть-чуть. Когда тебе под шестьдесят, трудно угнаться за двадцатилетним психом…
Он увидел под белесо-призрачными, будто фосфоресцирующими в темноте стволами берез более светлый чем трава бугорок и дрожащей рукой направил туда луч фонаря. Он был уже почти уверен, что увидит там окровавленное, разорванное тело. Но там лежала, зажав от яркого света глаза ладонями, живая и на первый взгляд невредимая девушка.
– Жива? – шумно дыша, прохрипел участковый. – Где он?
Девушка отняла от глаз руки и молча махнула в сторону. Степаныч направил туда луч фонаря. В черной траве что-то ярко блеснуло. Это был нож. Обычный хозяйственный нож для разделки мяса с широким, длинным лезвием и наборной, двухцветной, словно жезл гаишника, ручкой: черный и белый, черный и белый, черный и белый…
Они придут
Рано или поздно кто-то обязательно приходит.
(Кто-нибудь когда-то да сказал)Он проснулся, осознавая: «Они придут». Что это было – остатками сна, обрывком старого воспоминания, случайным «замыканием» мозговых синапсов в момент пробуждения? Но откуда в таком случае это непререкаемое, отчетливое убеждение? Он был уверен, что они придут, не имея даже понятия, кто такие «они». Знал только, что придут они к нему. За ним. И что ничего хорошего ждать от этого прихода не стоит.
Сначала он пытался проанализировать свое убеждение, вычислить его подоплеку, определить источник опасности. Но ничего в голову не приходило. Под недружелюбно-зловещим «они» могли скрываться некие кредиторы, но он много лет не брал ни у кого в долг, не состоял заемщиком в банках, не являлся ответчиком по исполнительным листам. К нему не имело смысла приходить рэкетирам, поскольку он никогда не занимался бизнесом. Ему не могли предъявить претензии обманутые мужья, брошенные женщины, незаконнорожденные дети, потому что таковых в его биографии попросту не имелось, как, впрочем, детей и женщин вообще. Даже банальным ворам нечем было бы поживиться в его доме. Так кто же тогда эти «они»? Охотники за внутренними органами? Инопланетяне? Потусторонние скупщики душ? Неведомые силы тьмы?
Перед внутренним взором возникла картина: темное, мрачное, нависшее тяжелой могильной плитой небо. Кажется, будет гроза, но воздух сухой, застоялый, будто и впрямь пропитанный запахом тлена. Однако молния все же сверкает. Нет, это не молния. Это широкой огненной трещиной разверзлись черные небеса. И оттуда, из кроваво-алой щели, протянулись к замершей в леденящем ужасе земле длинные извивающиеся щупальца. Но они тянутся не просто к земле, не наугад, не наудачу. Толстые змееподобные отростки ищут что-то конкретное. Впрочем, ему и так уже ясно, что именно они ищут. Вернее, кого. Щупальца, влажно поблескивая отсветами небесного пламени и конвульсивно подергиваясь, судорожно мечутся в поисках только его…
Картина выглядела настолько реально, что он невольно зажмурился. Однако это не помогло – веки не способны закрыть внутренний взор, не могут оградить от того, что происходит по другую их сторону. Тогда он лихорадочно затряс головой, прикрыв для чего-то ладонями уши. Видение начало стремительно блекнуть, пока не исчезло совсем. Да, это, к счастью, было всего лишь видение, разыгравшаяся в напуганном сознании фантасмагория. Но осознание этого не принесло ему полного облегчения. Он все равно знал: «Они придут».
Непонятная уверенность не находила правдоподобных объяснений. И, тем не менее, она оставалась в нем, не делаясь зыбче, как это происходит с увиденным сном или случайно ухваченной мыслью. И, словно пытаясь еще сильнее убедить его, не дать позабыть, всё в этот день старалось ему напомнить об этом. Утром, выходя из квартиры, он столкнулся с соседом, который, стоя на пороге, напомнил жене: «Они придут». Впервые услышав эту фразу, произнесенную вслух, он испуганно вздрогнул. Однако тут же успокоил себя: это могло означать что-то совершенно безобидное; скорее всего, соседи просто ожидали гостей, сантехника, электрика, денежный перевод. Но фраза была произнесена, и его уверенность в неизбежности предстоящего получила свое подтверждение. Пока только одно, но даже то, что эти два слова стали первыми, услышанными сегодня, уже сказало ему о многом. Тем более, вскоре он услышал их снова. А потом еще, еще и еще…
До пешеходного перехода оставалось шагов десять, когда зеленый сигнал светофора начал мигать. Бежать не имело смысла, да он пока никуда и не опаздывал, в отличие, видимо, от выскочившего из-за его спины мужчины. Тот, размахивая толстым потрепанным портфелем, мчался к переходу изо всех сил. К проезжей части мужчина поспел как раз в тот момент, когда светофор зажег для пешеходов красный свет. Однако это не остановило опаздывающего. На что он рассчитывал? Неужто думал, что сможет перемахнуть шестиполосную дорогу за доли секунды? Или что рванувшие с обеих сторон перекрестка машины войдут в его положение и сами прижмут к барабанам колес тормозные колодки, не рассчитывая на реакцию водителей?.. Которой, конечно же, хватило не всем. Красный потрепанный «жигуленок» ударил мужчину краем капота в бедро. Удар был не особенно сильным, развалюха не успела еще разогнаться, но его оказалось достаточно, чтобы сбить торопыгу с ног. Взлетел и раскрылся портфель, повестками смерти заскользили к асфальту бумаги. Мужчина упал прямо под колеса черного внедорожника, который, дважды подпрыгнув на живой еще «кочке», принялся заполошно и бестолково сигналить. А в это время едущая следом «Газель» завершила начатое, остановившись задними колесами прямо на спине несчастного. Быстро растекающаяся под головой лужа крови словно запоздало вещала: «Красный! Красный! Красный!..» Ее безмолвные вопли накрыл, будто маленьким саваном, белый листок.
Визг тормозов, скрежет металла, крики очевидцев слились в диссонансный аккорд. А потом наступил долгий такт неестественной тишины. И – трехтоновое пиликанье набирающего тревожный номер мобильника. Взволнованная скороговорка звонящего и облегченный выдох: «Они придут!»
Понятно, что речь шла о спасателях или медиках, хотя было вполне очевидно, что спасать и лечить уже некого. И все равно его передернуло: второе напоминание! Второе подряд и такое на сей раз недвусмысленное.
Он добрался до работы совершенно бессознательно, как сомнамбула, не видя и не слыша ничего вокруг. В себя его привело напоминание сослуживца:
– Они придут! Ты слышишь, они придут! Да что с тобой? Проснись же!
– Кто?.. – разлепил он склеенные ужасом губы. Онемевший язык с трудом шевелился в пересохшем рту. – Кто придет?
– Аудиторы. Неужто забыл? Все подтвердилось, они придут уже сегодня.
Смысл этих слов доходил до него долго. Зловещее «они придут» затмевало собой все остальное. Но когда осознание все-таки наступило, он почувствовал столь непередаваемое облегчение, какое должен, наверное, чувствовать приговоренный к смертной казни, узнав о помиловании. Аудиторы! Ну конечно же, аудиторы! Как он мог об этом забыть? Ведь в конторе вчера целый день говорили только об этом. Разумеется, и во сне эту информацию продолжал пережевывать мозг. Отсюда и уверенность в том, что они придут. «Они» – это всего лишь инспекторы из налоговой! Предстоит всего-навсего проверка финансовой деятельности конторы, о которой слишком поздно стало известно.
– Не пойму, почему ты сияешь? – свел брови коллега. – Или не знаешь, чем это чревато?
– Знаю, – не сумел он спрятать улыбку. – Они придут!
Захотелось броситься в пляс. На него смотрели, как на помешанного, но сейчас ему было на всех и на всё плевать.
Радость длилась недолго, до половины пятого, когда бухнула выстрелом новость: выбросилась из окна главный бухгалтер конторы. Он не ринулся вместе со всеми вниз смотреть на измятое тело. Ему и отсюда, с тринадцатого этажа, все хорошо было видно. И не только жуткий, обведенный кровавой помадой оскал на белом лице мертвой бухгалтерши, но также и то, что никакие аудиторы не «они». А если и «они», то не для него, а для этого вот истерзанного земным притяжением трупа. Невольно он позавидовал главному бухгалтеру. Для нее «они» уже пришли. Он же по-прежнему вынужден ждать. Ожидание страшного куда нестерпимее, чем предвкушение радости.
Словно в подтверждение его мыслей, из-за двери прозвучало:
– Они придут.
– Уже сообщили?
– Да, сразу же. Они придут.
Его не смогла обмануть кажущаяся логика услышанного. Вроде бы речь шла о родственниках погибшей, но он-то уже знал: это очередное сообщение для него. Они придут. Это так же очевидно, как и наличие силы всемирного тяготения.
Возвращаясь домой, он отовсюду слышал зловещую фразу. «Они придут», – говорили друг другу и в телефоны прохожие. «Они придут», – шептались между собой пассажиры маршрутки. «Они придут», – делились новостью дети во дворе. Даже ступив за порог и закрыв на оба замка входную дверь, он услышал, как тишина его одинокой квартиры многозначительным вязким молчанием сообщила ему: «Они придут».
Когда стремительно почернело небо, он всюду зажег свет. Затем исследовал каждый закуток ставшей вдруг незнакомой квартиры, каждый шкаф, каждую тумбочку, каждый ящик стола. Не остался без внимания ни один предмет мебели – он заглянул в каждый и под каждый из них. В конце концов перевернул все вверх дном, а напоследок открыл даже унитазный бачок.
Он не смог бы ответить, что именно искал. А точнее – кого. Просто хотел убедиться, что «они» еще не пришли. И все же, скорее всего, он надеялся найти их, потому что уже хотел, желал, чтобы нестерпимая мука ожидания поскорее закончилась. Неважно чем. Ждать больше не было сил.
Не выключив света, он лег на кровать, понимая, что вряд ли заснет. Когда, мигнув, погасли все лампы, он даже на миг не допустил мысли, что это всего лишь технические неполадки. Он был уверен: это «они», и, затаив дыхание, напрягся, сжавшись в комок. Несмотря на окружавшую его полную тьму, он хотел зажмуриться, но осознал, что не может этого сделать, словно веки оставались последней преградой, отделяющей его сознание от небытия. Его взгляд, словно сам по себе, не подчиняясь более его воле, переместился к окну. В темноте окна не было видно, но память услужливо нарисовала в сознании прямоугольник – черным по черному. Траурной рамкой по мраку. Он вдруг с ужасом вспомнил, что не задернул шторы. Это значило, что он всматривался сейчас прямо в небесную тьму. А скорее, это как раз тьма всматривалась в него – намеченную к скорому закланию жертву. Вспомнилось утреннее видение: могильно-черное небо, пропитанный запахом тлена воздух. Теперь оставалось дождаться, когда разверзнутся огненной трещиной небеса и протянут к нему змееподобные щупальца. Он больше не думал о том, что это всего лишь больные фантазии разыгравшегося воображения. Теперь он был твердо уверен, что именно так и случится. Они придут, они придут, они придут…
Он так и не дождался подтверждения своей непоколебимой уверенности. Санитары из морга пришли за ним лишь на третий день, когда пропитавший комнату запах смертельного страха разбавил сладковатый душок начавшегося разложения.
Урочище Огненных духов
Паровоз, вяло шевеля колесными дышлами, устало отфыркивался, окутывая перрон клубами пара. Поезд почти остановился, а мне все еще казалось, что он прибыл с одной только целью: уничтожить меня. Подмять, раздавить, изрубить тяжеленными ножами-колесами.
Наверное, эта глупая фантазия посетила мою голову оттого, что я в принципе отвык от поездов. А к паровозу в роли локомотива вряд ли уже и привыкну. Он представлялся нелепым и жутким, словно оживший динозавр. Может, именно из-за этого и сам поезд вызывал во мне чувство невольного отторжения. Глупо, конечно. Учитывая, что это была не длинная железная гусеница из воспоминаний молодости, а всего лишь куцый огрызок: за паровозным тендером пристроилось всего три вагона – два пассажирских и крытый грузовой. Все они, потрепанные и грязные, выглядели очень старыми. Да и откуда взяться новым? Последние двадцать лет все мы донашивали то, что осталось от лучших времен.
Второй вагон удивил меня решетками на окнах: ржавыми арматурными прутьями, приваренными явно наспех, вкривь и вкось. Но тут в головном вагоне открылась дверь, и мое внимание переключилось на человека, быстро спустившегося на перрон.
Навскидку он выглядел моим ровесником, вряд ли ему перевалило за пятьдесят. Хотя волос он растерял куда больше моего и посверкивал теперь загорелой лысиной под нежаркими лучами заполярного солнца. Остатки прически густо приправила седина. Седыми были и жидкие усики под длинным, слегка искривленным носом. Одет был мужчина в потертую кожаную тужурку, чем вызвал невольное сравнение с большевистскими комиссарами из старых фильмов. Впечатление усиливала пистолетная кобура, пристегнутая к туго затянутому поверх куртки ремню. Ниже наряд был вполне современным: камуфляжные штаны, заправленные в высокие ботинки армейского образца.
Мужчина огляделся, остановил на мне взгляд и неуверенно кивнул. Я кивнул в ответ и подошел к нему.
Голос у мужчины оказался густым и мягким. Эдаким, как писали в романах, бархатным.
– Иван Игоревич? – спросил «комиссар». Я снова кивнул. Он протянул руку. Ладонь, против моих ожиданий, оказалась твердой, шершаво-мозолистой. – Приятно наконец познакомиться лично. Профессор Губкин.
– Здравствуйте, Василий Артемович, – сказал я. – Мне тоже приятно.
Пожалуй, я не кривил душой. Мой заочный знакомый при личной встрече и впрямь показался мне приятным человеком. Помимо голоса, подкупали еще и глаза: голубовато-серые, умные, без той пренебрежительной снисходительности во взгляде, что зачастую присутствовала у людей высокого положения при вынужденном общении с «плебсом».
На перрон вышли три офицера. Не глядя в нашу сторону, двое из них направились ко второму вагону. Лишь один, лет сорока, высокий и плотный, остановился рядом. На нем была полевая камуфляжная форма с полковничьими погонами. Подчеркнуто не замечая меня, он козырнул Губкину:
– Прикажете начинать разгрузку, Василий Артемович?
– Познакомьтесь, – положил мне ладонь на плечо Губкин. – Это наш проводник, Иван Игоревич Фастов.
Я потянул было руку, но военный вновь козырнул:
– Полковник Дубасов.
Он смотрел вроде бы на меня, но взгляд его настолько явно фокусировался где-то за моей спиной, что я ощутил себя прозрачным. Впрочем, полковник быстро перевел взгляд на Губкина и снова спросил:
– Прикажете разгружать?
Профессор покрутил головой и обратился ко мне:
– Где озеро?
– С той стороны, – показал я на вагон. – Совсем рядом.
– Отсюда можно отчалить?
– Вполне, – кивнул я.
– Начинайте, – сказал Губкин полковнику. Тот, козырнув, зашагал вдоль вагона, а профессор вытянул ладонь в сторону открытого тамбура: – Прошу ко мне.
В профессорском купе было уютно. Во мне шевельнулся сладкий ностальгический комок: прежде я любил ездить в поездах, правда, довольствуясь чаще плацкартными местами.
Губкин сел на мягкую бордовую полку, указав на сиденье напротив. Я присел и, внезапно почувствовав робость, стал теребить выцветшую грязно-желтую занавеску. За пыльным стеклом виднелось приземистое, такое же грязно-желтое, здание нашего вокзальчика, где размещалась моя так называемая школа, где жил я сам, и где обитало еще пять семей, не имеющих возможности построить собственный дом.
– Хотите чаю? – спросил Губкин. Он заметил мое смущение и мягко, по-доброму, улыбался.
– Да, – сказал я, хотя чаю не хотел. Мне просто нужно было собраться. Но я тут же почувствовал во рту давно забытый вкус настоящего чая и повторил, с радостью отметив, что нежданная робость столь же внезапно прошла: – Было бы недурно.
Губкин поднялся и скрылся за дверью. Я огляделся. Купе выглядело нежилым. Постельное белье было уже убрано, лишь на перекладине у стены висело аккуратно свернутое полотенце. В вагоне было абсолютно тихо, возможно, профессор с полковником и теми двумя офицерами являлись его единственными пассажирами. Но при чем тут вообще военные? И кто ехал в зарешеченном вагоне?
Эти вопросы, откровенно говоря, меня не особо интересовали. После того как уехали Катя и Олюшка, меня вообще мало что интересовало в жизни. Любимой работы не стало двадцать лет назад. Кому нужны программисты, когда нет промышленности, нет экономики, науки, нормальной системы образования? То, что от них осталось, вполне обходилось без компьютеров. А уж сельскому хозяйству – основной теперь отрасли – было и вовсе не до них. К тому же – экономия во всем. Какие уж тут компьютеры-интернеты и прочее баловство? Впрочем, мой древний ноутбук все еще работал. Аккумулятор давно не держал заряд, но от сети – когда в ней был ток – он по-прежнему исправно пахал. Жаль, не буквально. Пахать – в прямом смысле слова – было сейчас куда актуальней. Но я не умел пахать в этом смысле. А потому обучал, чему мог, местных детишек. Увы, их осталось всего трое. Двадцать лет назад в городе было три школы, а теперь он пуст и заброшен, люди перебрались ближе к земле – огородам, к озеру – рыбе, и лесу – грибам-ягодам и зверью-дичи. От двадцатитысячного населения осталось полторы сотни взрослых и трое детей. И один никому не нужный программист. Надо ли говорить, как я обрадовался, когда мне позвонил Губкин? Сам способ, которым он со мной связался, выходил за грани реальности. Из областного центра, который еще существовал за счет моря и рыбы, прибыла в первых числах июня подвода. Железной дорогой давно не пользовались, потому что не было паровозов, да и нечего было по этой дороге возить. А на лошадях, запряженных в старые разбитые легковушки, мы раз-другой за год в центр выбирались. Так вот, подвода прибыла в начале лета; это был переоборудованный под гужевую тягу микроавтобус, запряженный двумя лошадьми. Автобус был полицейский, с облезлой синей полосой по белому борту, и поселок – без того малолюдный – тут же вымер. Как оказалось, напрасно, поскольку прибыли по мою душу. Но не забирать – да и за что, собственно? – а, напротив, чтобы мне кое-что передать. Спутниковый телефон! Я бы подумал, что это глупый розыгрыш, если бы не вытаращенные от подобострастия глаза областного начальника, который привез его лично. Через этот-то телефон я и пообщался впервые с профессором Губкиным. То, что он мне сказал, я тоже долго не мог воспринять всерьез. До сегодняшнего дня. Вот до этого самого момента.
– Кто заказывал чай? – вывел меня из раздумий жизнерадостный голос Губкина. Профессор вошел в купе, держа в одной руке два стакана в подстаканниках, а в другой – бумажный пакет.
– Извините, сахара нет, – сказал Губкин, поставив на столик стаканы. – Зато остались сухарики, – протянул он мне пакет. – Приятного аппетита.
Чай был остывший и плохо заваренный. Скорее всего, заварка использовалась по второму, а то и третьему разу. Но все равно, это был чай! Настоящий, а не суррогат из листьев брусники, кипрея и прочих заменителей. Губкин, потягивая из стакана, улыбался и глядел на меня. Мне это не понравилось. Профессор заметил это и перевел взгляд за окно.