Джинниня из лампочки

Пролог

Черное августовское небо было бы действительно черным, не сочись оно призрачным светом мириадов искорок-звезд. Под таким небом хорошо мечтать, лежа в копне сена и покусывая пахучую сухую травинку. Куда хуже падать с него, нарушая огненным росчерком звенящую тишину звездной симфонии.

И все же что-то с этого неба падало. Прочертив тонкую, яркую дугу над спящим городом, падающее «нечто» скрылось меж каменными коробочками домов. Произошло это на удивление тихо, без ожидаемого грохота взрыва, без малейшей вспышки. Любому стороннему наблюдателю это, безусловно, показалось бы странным. Но свидетелей непонятного явления не было. По крайней мере на земле. Зато там, в вышине, кто-то решил повторить действо, и через пару-тройку секунд все произошло, как при кинематографическом повторе: снова яркий росчерк по той же, что и в первый раз, траектории. И вновь все случилось в полной тишине.

Хорошо, что стояла глухая ночь, – магазин, разумеется, не работал. Иначе покупателей и продавцов ожидало бы немалое потрясение: сквозь стеклянную витрину «Товаров для дома» ворвался огненный сгусток величиной с шарик для пинг-понга, но яркий, как кусочек солнца. Зависнув над центром торгового зала, шарик начал стремительно расти, распухать, грозя, казалось бы, неминуемым взрывом. На самом же деле огненная клякса приняла очертания человеческой фигуры, а еще через мгновение в зале стояла рыжеволосая, под цвет недавнего шарика, женщина в длинном, ярко-алом, сверкающем переливами драгоценных украшений платье и в таких же алых, с изящными и очень длинными носами, сапожках. Она была словно живым воплощением родившего ее пламени.

Происшествие на этом не закончилось. Не успела женщина-пламя сделать первый вздох, как в магазин через ту же витрину ворвался еще один огненный шарик. Женщина ахнула и метнулась в сторону. Увидев перед собой дверь, она стремительно распахнула ее и влетела в открывшееся темное помещение, бывшее магазинным складом.

Из второго сгустка пламени появилась еще одна фигура – на сей раз мужская. В отличие от огненной женщины, мужчина был одет во все черное. Черные длинные волосы обрамляли его бледное лицо, казавшееся по контрасту с остальным ослепительно-белым пятном.

Завершив чудесное превращение, мужчина крутанул головой влево-вправо, развернулся на каблуках, взмахнув при этом полами плаща, словно ворон крыльями, и хищно потянул носом воздух. А затем уверенно направился к двери в склад.

Войдя туда, он на мгновение застыл, вновь принюхался и торжествующе зарычал. Судя по всему, обоняние вполне заменяло ему прочие органы чувств, не действующие при определенных обстоятельствах. В данный момент таким обстоятельством была кромешная тьма.

Легкое шуршание складок плаща указывало направление его движения. Огненноволосая женщина, прятавшаяся за стеллажами с коробками, поняла, что мужчина идет именно к ней. Она обладала не менее развитыми органами чувств, да и физической силой наделена была немалой, поскольку брошенная ею первая попавшаяся под руку коробка попала точнехонько в голову мужчине.

По складу пронесся тихий металлический звон – в коробке, видимо, хранились гвозди или шурупы – почти заглушенный ревом ушибленного преследователя. Женщина тут же схватила вторую коробку и швырнула следом за первой. На сей раз звон имел стеклянный характер – тонкий, нежный, даже немного жалобный – скорее всего, его издавали бьющиеся электролампочки. Рев мужчины изменился, звучал теперь торжествующе-довольно – лампочки все же полегче гвоздей.

Но радовался он преждевременно. Преследуемой повезло: она напала на целый штабель металлических банок с краской, и мужчине пришлось туго, поскольку интервал между летящими в него банками был не больше секунды. Черный пришелец задействовал на полную мощность осязание и слух, поскольку лишь колебания воздуха да легкий свист говорили ему, откуда ждать опасности. Впрочем, обоняние тоже включилось быстро: очередная банка, попав мужчине точно в середину лба, раскрылась, и густая маслянистая жидкость потекла с головы на плащ, насытив воздух едким запахом.

Теперь преследователь уже не просто рычал, а кричал и вопил, прерываясь лишь на то, чтобы выплюнуть попадавшую в рот краску. Но при этом упорно двигался вперед, неотвратимо приближаясь к забившейся в угол жертве, у которой остались под рукой лишь две банки с краской, рулон обоев и круглая малярная кисть.

Наконец последние «снаряды», отрикошетив от черепа мужчины, укатились в темноту склада. Обои, наполовину размотавшись, повисли над стеллажами невидимым транспарантом. Женщина застыла в опустевшем пространстве, выставив перед собой, подобно кинжалу, малярную кисть.

Мужчина, убедившись, что в прямом и переносном смысле зажал противника в угол, перестал рычать. Он громко захохотал и начал понемногу светиться – не в фигуральном смысле, от радости, а по-настоящему, в видимом волновом диапазоне, ближе к красной его части. Свечение все нарастало, вскоре в помещении можно было читать крупно набранные надписи на этикетках.

И тут мужчина заговорил. На Земле существует столько языков, что лишь незначительную их часть мы слышали хотя бы раз в жизни. Но эта речь сразу показалась бы нам неземной – настолько чуждой была она человеческому слуху. Смысл же произнесенного в переложении на родной, великий и могучий сводился к следующему:

– Ну что, далеко убежала? Хотя, не спорю, далеко, в погоне за тобой даже моя Сила почти иссякла. Только сейчас, как видишь, она стала восстанавливаться. А вот твоей лишь на швыряние какого-то хлама хватило. До чего ты докатилась, Марронодарра! Где же твоя хваленая Сила? Что же ты не не распылишь меня на атомы?

Женщина ответила ему. Язык остался тем же, неземным, но голос звучал пением райских птиц, звенел весенним ручейком:

– Я не привыкла убивать, Герромондорр! Даже таких негодяев, как ты! А моя Сила – всегда со мной. Пусть ее сейчас не так много, но она никогда не иссякнет до конца. Скоро она восполнится, и тогда…

– И что тогда? Ты же не привыкла убивать!..

Тот, кого женщина назвала Герромондорром, раскатисто захохотал. Но вскоре оборвал смех и злобно зашипел:

– У меня сейчас и впрямь мало Силы, но ее как раз хватит, чтобы успокоить тебя на время. До местного полудня я успею восстановиться, и тогда мы с тобой отправимся ко мне в гости. Надеюсь, втайне ты всегда мечтала стать моей послушной рабыней, исполнять мои маленькие прихоти…

Договорить он не успел – волосяная часть малярной кисти ткнулась ему прямо в раззявленный рот.

Это был последний выпад загнанной в угол женщины. В следующее мгновение из черных, пустых как Ничто глаз Герромондорра вырвались два тонких огненных луча и вонзились в ее тело. Марронодарра вздрогнула, как от удара током, засветилась и стала быстро превращаться в подобие шарика для пинг-понга, залетевшего минутами ранее в магазин. Вскоре шарик утратил огненную яркость и напоминал уже бледное облачко дыма, зависшее в полуметре от пола.

– Куда бы тебя деть? – Герромондорр выплюнул кисть и завертел головой. – Ага, вот как раз то, что нужно!

На глаза ему попалась злополучная коробка с лампочками, часть из которых разбилась при столкновении с его головой. Но и целых было еще много. Герромондорр взмахнул руками подобно дирижеру. Коробка медленно поднялась в воздух, зависла, слегка покачиваясь, и плавно опустилась на полку стеллажа. Из нее выпорхнула лампочка в гофрированной картонной упаковке и закружилась в плавном, завораживающем танце.

Маленькое облачко, бывшее совсем недавно огненноволосой красавицей, поддавшись чарам, поплыло навстречу лампочке – сначала медленно, будто нехотя, затем все быстрее и быстрее. Вот оно уже слилось в продолжающемся танце со стеклянно-картонным партнером. Странная пара закружилась вокруг общей оси, стремительно набирая обороты.

По складу разнесся гул. Запахло озоном. Впрочем, им пахло еще с тех пор, как Герромондорр испустил из глаз лучи, – просто сейчас запах перебил даже ароматы лакокрасочных изделий. А потом все резко стихло. В воздухе висела электролампочка. Только теперь она казалась матовой из-за переместившегося внутрь неповрежденной колбы маленького бледного облачка. Затем она аккуратно опустилась в коробку.

Герромондорр – главный дирижер произведенного шоу – покачнулся. Он был смертельно бледен. Из-под запачканного краской плаща клубился легкий парок. Последнее действо отняло у него остаток Силы. В помещении вновь стало темно.

На негнущихся ногах Герромондорр медленно, продолжая покачиваться, направился к выходу из склада. Сначала он даже подумывал о том, чтобы завалиться на какой-нибудь стеллаж, но решил все-таки, что это будет совсем уж унизительно для него. Надо выбраться в город и подыскать более подходящее для отдыха место.

Подергав входную дверь и поняв, что замок ему не сломать, он, теряя последние крупицы Силы, превратился в мутный туманный сгусток и вытек через оплавленное по краям отверстие в стекле витрины. На свежем ночном воздухе ему стало чуточку лучше. Он снова обрел человеческий облик, вдохнул полной грудью воздух, слегка переобогащенный, на его вкус, кислородом, и неспешно зашагал, уже не качаясь, по освещенному редкими фонарями тротуару.

Место для ночлега Герромондорр так и не успел найти. Очень скоро из-за темного куста его окликнул подростковый, с пробивающейся хрипотцой голос:

– Эй, дядя, огонька не найдется?

Герромондорр понял смысл сказанного, так как вообще был очень способным к языкам. Разумеется, ему хотелось дать незнакомцу такого «огонька», чтобы испепелить того мгновенно на месте. Но Силы для этого уже не было. Ее не хватило бы даже на то, чтобы вступить в рукопашный бой. Вопреки собственным принципам – никогда не подавать милостыню нищим и вообще никому не помогать безвозмездно, – он протянул к незнакомцу палец, дабы явить из него искру.

Незнакомец же – на самом деле их было трое, двое других прятались сзади в тени – понял его жест по-своему. Он стремительно бросился под ноги Герромондорру, сбил его на землю, свистнул, подзывая приятелей, а потом град шести кулаков и стольких же ботинок обрушился на поверженное тело.

После пары минут веселой молотьбы кто-то из троицы ахнул:

– Мужики, у него кровь зеленая!

Двое других, по инерции пнув распростертое на асфальте тело еще по разу, остановились, приглядываясь.

– Да не, это отсвечивает от кустов… – неуверенно протянул один.

– Отсвечивает?! Да она сама светится! – взвизгнул, отпрыгивая, второй.

Все трое попятились. А тело, которое они только что пинали, стало вдруг, шипя, съеживаться, словно сало на сковородке; от него потянулась струйка зеленоватого, светящегося дыма с мерзким запахом паленой шерсти, серы и масляной краски. Через минуту на асфальте тускло отсвечивала в неверном свете далекого фонаря небольшая лужица разноцветно-игривых, радужных оттенков.

Глава 1

Генка проснулся от свирепого девичьего вопля:

– Ты когда вкрутишь в туалете лампочку?!

Он перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. Но крик сестры не стал менее пронзительным:

– Мне надоело испражняться в темноте!

Генка понял, что поспать уже не удастся. Он отбросил одеяло и рявкнул:

– Это что еще за выражения?!

Рыжая Юлькина голова просунулась в дверь его комнаты:

– Какие выражения, ты, лодырь? Вот были бы живы мама с папой…

– Стоп! – отрезал Генка, вскакивая с дивана. – Запретная тема! Их нет, так что давай разбираться сами.

– Сами… – Юлька всхлипнула. – Ты даже лампочку вкрутить не можешь!

– Вкручу! А вот выражаться непотребно все же не стоит.

– Да как я выразилась-то?! – округлила глаза Юлька.

– Ты сказала: испражняться… – потупился застенчивый Генка.

– А как я должна была сказать? Ну-ка, озвучь!

– Отставить! – завопил Генка. – И вообще, нечего на меня пялиться – видишь, я не одет!

– Ой-ей-ей! – замотала головой сестренка. – В трусах и в майке – и не одет! Ты еще лыжи нацепи!

– Ты как разговариваешь со старшим братом?! – всерьез рассердился Генка. – А ну брысь из моей комнаты!

Пока одевался, раз пять тяжело вздохнул, думая о сестре. Вон какая уже деваха вымахала – скоро пятнадцать. А ему всего двадцать. Ну какой из него воспитатель? А куда деваться? Что тут поделаешь, если полтора года назад судьба выкинула такой жестокий фортель.

Он тогда служил в армии. Как раз на присягу и ехали к нему родители. Поезд должен был прийти ночью. С самого подъема Генка ходил радостный в предвкушении скорой встречи. Да что там ходил – летал! И не он один – еще к восьмерым пацанам из учебки ехали этим же поездом родные, друзья, невесты…

Повезло лишь тем пятерым, к которым родные летели самолетом, и тем, к кому вовсе никто не собрался. Потому что поезд не пришел. Толком никто ничего не знал, а командиры если и знали – помалкивали.

Присягу Генка и восемь его товарищей принимали без всякого настроения, «на автомате» – мысли были об одном: где же те, кто должен был приехать?.. Конечно, страшные мысли тогда еще в голову не приходили: все надеялись, что хоть и с опозданием, но долгожданное свидание состоится – может, прямо сейчас, после присяги, может, чуть позже…

А вечером их девятерых вызвал к себе командир части. Предложил присесть, приказал ординарцу налить всем чаю. В приемной маячила фельдшерица из здравпункта. А командир все ходил взад-вперед по кабинету и молчал, молчал, молчал… Каждым шагом словно заколачивал острый гвоздь в гроб последней Генкиной надежды. Оказалось, и правда – в гроб…

Поезд потерпел крушение. Генкины родители погибли. Погибли и те, кто ехал к его новым друзьям. Восьмерых отпустили домой на похороны. Генку отправили насовсем: у него осталась Юлька – тринадцатилетняя сестренка. И больше никого в целом мире – ни бабушек, ни дедушек, ни дядей-тетей. Так уж распорядилась судьба. Но он все равно был ей благодарен – хотя бы уже за то, что в том страшном поезде не оказалось Юльки. А ведь поначалу и она собиралась с родителями, но поехала с подругой на дачу. Потом, умываясь слезами, рассказывала, как папа и мама были против, как подружкины родители приходили их упрашивать, обещая, что с ней ничего за две недели не случится, что их дочка весь год мечтала, как они отдохнут вместе…

Юлька рыдала, вспоминая мамины слезы при расставании. Даже папа подозрительно отвел глаза в сторону. «Они все чувствовали, чувствовали! – голосила сестра. – Почему я не поехала вместе с ними?!»

«Как хорошо, что ты не поехала! – сказал тогда Генка, прижав к себе рыдающую сестренку. – Что бы я теперь делал один?»

Да уж, эти полтора года скучать ему не приходилось. Он постарался стать для Юльки и мамой, и папой, и остаться братом. Может, не всегда получалось так, как хотелось бы, но выжили ведь. Юлька одета-накормлена, учится более-менее, почти без троек. С дурными компаниями вроде пока не связалась, тьфу-тьфу-тьфу!.. Самому Генке, правда, пришлось оставить до «лучших времен» мечту о высшем образовании, престижной работе, забыть о личной жизни. На могиле родителей он поклялся, что выведет Юльку в люди, что пока не сдаст ее в надежные руки будущего мужа – будет заботиться о ней. И клятвы своей он пока не нарушил. Ну, лампочка в туалете не в счет.

Завтрак на сей раз приготовила Юлька. Они договорились с сестрой, что в будни, раз ему все равно рано вставать на работу, готовить будет Генка, а уж в выходные она даст ему поспать. И вот – нате вам! Из-за какой-то перегоревшей лампочки подъем в девять утра!..

Юлька ела, уткнувшись носом в газету. Дурная привычка досталась ей от папы, почему Генка с ней и смирился. И зря! Сестренка вдруг фыркнула, разбрызгав чай по столу. Брызги полетели на Генкины лицо и рубашку.

– Да ладно, Гендос, не сердись, – отсмеявшись и откашлявшись, примирительно загундела Юлька. – Я тут смешной факт прочла. Географическая новость! Ты и не знал, наверное? – Сестра хитрюще сощурила глазки, зная, что география Генкин конек.

Он неторопливо вытерся полотенцем, с сожалением посмотрел на испорченную рубаху, тяжело вздохнул, но все-таки взял себя в руки и, стараясь быть невозмутимым, спросил:

– Чего там?

– Ты знаешь, почему мыс Доброй Надежды называется именно так? – с загадочной интонацией проговорила Юлька.

– Моряки надеялись на лучшее, проплывая мимо, – пожал он плечами.

– А вот и нет! – залилась сестра колокольчиком. – Там жила девушка Надя, которая не могла отказать ни одному матросу!

– Ну, знаешь, это уж слишком! – отбросил Генка в сторону полотенце. – Все, я пошел в магазин за лампочкой, а ты прибери здесь все это непотребство, – обвел он рукой залитый стол. – И прекрати читать похабные бульварные газетенки! Я же тебе выписал «Комсомолку»!

– А это, по-твоему, что? – Юлька сунула ему под нос газету с пятью орденами на первой полосе.

– Ну, я не знаю тогда! – развел он руками. – Докатились! О чем тогда пишут в желтой прессе?

– О… – начала Юлька.

– Не надо! – решительным жестом остановил ее Генка.

Сменив липкую рубашку на почти еще чистую футболку, он отправился в магазин.

На подходе к «Товарам для дома» Генка увидел, что в магазине творится бедлам. Всплескивая руками, бегали по залу продавщицы. Покупателей не наблюдалось, кроме двух в милицейской форме. А вот и милицейский уазик у крыльца…

Замедлив шаг, Генка по инерции дошел до витрины, уже понимая, что лампочку он сейчас вряд ли купит: в магазине определенно что-то случилось. Тут же получил и подтверждение собственным мыслям – прямо посреди витрины в толстом стекле зияли два оплавленных по краям отверстия сантиметра по три в диаметре. «Стреляли, что ли? – подумал он. – Для пуль, пожалуй, дырки великоваты. Да и края оплавлены. Странно…»

Тут его заметила Люська Мордвинова – бывшая одноклассница, а теперь продавец продырявленного магазина. Некрасивая толстушка выглядела сейчас еще более некрасивой: красные испуганные глаза, ярко выделявшиеся на побледневшем лице прыщи.

Узрев его через стекло, Люська попыталась улыбнуться и помахала рукой. Генка глазами спросил: что тут, дескать, случилось? Люська опасливо пожала плечами, покосившись на милиционеров в глубине зала. Те как раз подходили к дверям складского помещения, и Люська изобразила пальцами, что сейчас выйдет.

– Привет, Люся! Что у вас стряслось? – спросил Генка, когда она показалась на крыльце и попыталась прикурить прыгающую в губах сигарету. В конце концов та вылетела из дрожащих губ и откатилась в лужу. Люська выругалась. Генка непроизвольно поморщился.

– Ген, прости, – всхлипнула одноклассница. – У нас тут такое… – Она по-мужски высморкалась, отчего он внутренне содрогнулся, и продолжила: – Ночью кто-то весь склад раздолбал! Все раскидано, краской залито… Кошмар! Но самая-то… ерунда, – запнулась, подыскивая приличное слово, Люська, – что все замки и контрольки целы. И сигнализация не сработала!

– Так в витрине же дырки, – ткнул он пальцем в стекло.

– Не сработала! – с непонятным восторгом замотала головой Люська.

– Парадокс… – выдохнул Генка.

– Ты вроде раньше не матерился?.. – удивилась одноклассница и тут же забеспокоилась: – А чего пришел? Надо что-нибудь?

Люська, хоть была некрасивой и не очень, мягко говоря, умной, отличалась удивительной добротой и сочувствием к людям. Генку же после трагедии с родителями жалела до глубины души и старалась всегда помочь: где баночкой краски со скидкой, где теми же лампочками. По великой доброте душевной готова была и на большее – даже намекала порой ему на это почти в открытую, но он делал вид, что намеков не понимает, а сам при этом мысленно крестился.

И сейчас она готова была броситься на помощь, не раздумывая. Но Генка только отмахнулся:

– Да чего уж тут, раз такие дела…

– Говори-говори, Геночка! – закудахтала Люська. – Чем могу – помогу! Говори!

Видя, что та все равно не отвяжется, Генка признался:

– Лампочку хотел купить.

Люська хитро прищурилась и задребезжала, хихикая:

– А я как чувствовала, что тебе лампочки понадобятся! Еще до приезда ментов увидела на складе коробку с семидесятипятками, наполовину битыми, отобрала с десяток целых… Все равно ведь спишут, – торопливо добавила она, увидев, что он в ужасе замотал головой. – Это ж не ворованные, ты че? Это бой!

– Я лучше потом приду и куплю, – вставил наконец слово Генка.

– Никаких потом! Стой! Сейчас…

Люська, перепрыгнув через две ступеньки, колобком покатилась в магазин. Через пару минут вернулась злая и красная.

– Девки… заразы! Сперли уже все! Одна вот осталась. Матовая только почему-то… – Она достала из кармана халата лампочку в гофрированном картоне и протянула Генке. – Я не проверяла, правда, если что – приходи попозже… У, заразы, воровки! У своих же прут! Менты уедут – я им устрою иллюминацию!

Генка слегка удивился, что в лексиконе бывшей одноклассницы отыскалось столь сложное слово. Вслух же сказал:

– Спасибо, Люсь! Правда, не стоило так беспокоиться. Ну, я пошел.

– Может зайти вечером, помочь чем? Юлька дома будет?

– Юля будет дома, – нарочито отчетливо произнес он. – Спасибо, ничего не надо, сами справимся.

– Сами, сами… С усами, – наконец-то закурив, пробурчала Люська, когда Генка отошел на приличное расстояние. – Бабу тебе надо, Геночка. Ой, надо!

Глава 2

Лампочка вызвала у него подозрение, едва он вынул ее из упаковки. Да, она казалась матовой, но еще больше было похоже, что внутри колбы – белесый туман. «Похоже, брак, – подумал Генка. – Наверняка герметичность нарушена».

За отсутствием альтернативы он все-таки решился на испытание. Ввернув лампочку, вышел из туалета и потянулся уже к выключателю, как из комнаты вынырнула Юлька и завопила:

– Ты что, не чувствуешь?! Нюх потерял?! У тебя же картошка горит!

Генка, забыв о лампочке, метнулся на кухню. Из-под крышки сковороды действительно струился вонючий дымок. Надеясь спасти хотя бы часть блюда, он голой рукой схватил горячую крышку и заплясал с ней по кухне, шипя от боли. Наконец догадался швырнуть злополучную крышку в мойку, разбив там попутно тарелку. Картошка продолжала шипеть, причем все более угрожающе.

Он заметался. Схватил зачем-то осколки тарелки, снова бросил их в раковину, кокнув лежавший в ней стакан. Это Генку окончательно добило. Он впал в ступор. А кухня заполнялась дымом.

И тут завопила Юлька – страшно, истошно. Он, так и не выключив плиту, кинулся к сестре. Та сидела на полу перед открытой дверью туалета, продолжая кричать. Свет в туалете не горел, но и так было видно, что там кто-то есть. Этот «кто-то» сидел на унитазе и тревожным женским голосом отчаянно чирикал:

– Чу-ту чив-чив м-м-нна-тач чава чу-ту-ту-ту! Чиу-чив, чу-ту, ти-ти-ти-сок! Сок-сок-сок чу-у-у!

Генка даже заслушался. К тому же засмотрелся: фигура на унитазе загадочно и красиво переливалась всеми цветами радуги, словно осыпанная бриллиантами.

Налюбоваться зрелищем всласть ему не удалось. Юлька, перестав вопить, вскочила на ноги, судорожно захлопнула дверь в туалет и потащила его за руку подальше от странного явления – в задымленную кухню. Там ее сразу охватил кашель, она замахала руками, из глаз брызнули слезы. Собралась было рвануть обратно, но, вспомнив, видимо, что придется пробегать мимо туалета, вместо этого ринулась к окну и распахнула его настежь.

– Ты куда?! – испугался Генка. – Четвертый этаж!

– Ты дурак, да?! – заревела Юлька. – Я проветрить!

Только теперь он наконец-то вышел из ступора. Быстро выключил плиту; вооружившись тряпкой-прихваткой, схватил чадящую сковороду с картофельными углями, швырнул все в раковину, разбив еще одну тарелку, и открыл на всю катушку кран с холодной водой.

Сковорода гневно зашипела, стреляя брызгами черного масла. Кухня окуталась паром. Впрочем, где дым, где пар было уже не разобрать.

Но раскрытое окно сделало свое доброе дело: воздух в кухне постепенно обрел приемлемую прозрачность. Они с сестрой, откашлявшись, испуганно посмотрели друг на друга.

– Кто там?!.. – зашипела Юлька почти как чуть ранее сковорода.

– А я почем… – начал было Генка.