Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России. Том II
- -
- 100%
- +
Завод Г.Н. Бутовича был старинный: он существовал свыше ста лет. Первые сведения о нем мы находим в издании 1839 года «Статистические сведения о коннозаводстве». Там указано, что завод производит верховых лошадей и основан в давние времена. Последующие упоминания встречаются в справочнике, изданном коннозаводским ведомством в 1854 году, а затем в изданиях 1870-х годов, где сообщается, что завод перешел на производство упряжных лошадей рысистого сорта. Это произошло уже при отце Г.Н. Бутовича. Производителями в заводе тогда были Волчок (Несогласный – Волчиха), р. 1868 г., завода Коробковых, и Епископ (Идеал – Барсиха), р. 1869 г., завода Беляковых; позднее – Сокол (Седой – Славная), р. 1874 г., завода С.М. Шибаева. Славная была матерью знаменитого Кряжа. Матки были тогда почти все из заводов харьковских коннозаводчиков Гендрикова, Шидловского и Наковалина.
Получив от отца завод, Г.Н. Бутович некоторое время вел его в прежнем направлении. Производителем у него тогда был Клад 2-й (Дараган от Клада – Голубушка), р. 1878 г. Однако в 1895 году Г.Н. Бутович коренным образом переформировал завод, придав ему под влиянием К.П. Черневского призовое направление. Основой послужил известный завод полтавского коннозаводчика П.К. Башкирцева, отца знаменитой Марии Башкирцевой, купленный Г.Н. Бутовичем в полном составе. К группе башкирцевских маток были куплены производители: известный Мужик 2-й (Мужик 1-й – Совершенная), р. 1877 г., завода Роговых, и Табор 2-й (Талисман – Чудная), р. 1888 г., завода В.И. Кублицкого, известный призовой рысак своего времени. Позднее у М.Я. Сухотина был куплен рыжий жеребец Смерч (Петух – Томная). Он бегал в цветах Бутовича, а затем поступил в завод. К группе башкирцевских кобыл были добавлены матки заводов Сухотина (Игла), Варшавского (Весна, Завирюха) и Кублицкого (Темза). В заводе было тогда не более двенадцати-пятнадцати маток. После реформы своего завода Г.Н. Бутович больше не покупал кобыл чужих заводов и довольствовался тем материалом, который имелся в его распоряжении. Материал этот был очень интересного качества, из завода Бутовича вышло немало резвых лошадей, которые прославили его на юге России.
Итак, в субботу Черневский заехал за мной и мы отправились в имение Г.Н. Бутовича Николку. Оно располагалось недалеко от станции Кочубеевка Харьково-Николаевской железной дороги, часах в двух езды от Полтавы. Когда мы приехали на станцию, уже стемнело, в имении мы застали хозяев за вечерним чаем. Дом в Николке был хороший, старинный и богато обставленный. Везде царил большой порядок, камины горели в кабинете и столовой, а мягкий свет ламп под большими абажурами создавал впечатление особого уюта и тепла. За столом, кроме хозяина, сидела его жена Мария Цезаревна, очень милая и красивая дама. Трое детей, две девочки и мальчик, мило, но просто одетые, находились тут же со своей гувернанткой. Посторонних не было. Лакей в черном фраке, мягко ступая, бесшумно двигался вокруг стола и разносил чай. Мы с Черневским присоединились к обществу хозяев, и оживленная беседа о лошадях началась. Черневский был хорошим рассказчиком и довольно остроумным человеком. Его слушали внимательно и с видимым удовольствием. По отношению к нему хозяев и детей было видно, что это свой человек в доме. После чая направились в гостиную и провели в ней время вплоть до ужина. Вечером Григорий Николаевич показал мне свою коннозаводскую библиотеку, которая была очень хороша и полна. В ней имелись все старинные коннозаводские издания, и на многих стояли инициалы отца или деда хозяина. Книги были в хороших переплетах, по закладкам в некоторых было видно, что они не только являются украшением библиотеки, их читают. Знакомство с этой библиотекой доставило мне большое удовольствие; я сравнивал ее со своей и с грустью думал, что едва ли мне скоро удастся собрать такую библиотеку: у меня в то время было не более двадцати-тридцати коннозаводских книг. Поздно вечером разошлись спать. На утро была назначена выводка в заводе, а после раннего обеда мы с Черневским должны были ехать к четырехчасовому пассажирскому поезду.
Когда на следующее утро мы с хозяевами и Черневским вышли на крыльцо, было пасмурно, моросил дождь и все было окутано сырым туманом. Быстрым взглядом я окинул открывшуюся перед моими глазами картину. Сейчас же за домом начинался столетний парк. Перед домом был большой двор с газонами, справа от него – все службы, а впереди – здание конного завода, старинное по типу, но, видимо, недавно отремонтированное. Построек было много, все было под железом, содержалось в превосходном порядке, и на всем лежала печать довольства и благосостояния. Завод, где нас уже ждали, был подметен, вымыт и блестел. Видно, что хозяин хотел показать свой завод в полном порядке и к выводке приготовились.
Первым вывели вороного Мужика 2-го, густую, капитальную лошадь. «Это мой любимец, – сказал Григорий Николаевич. – Таких рысаков я люблю: не побежит его приплод, так в городе дадут деньги». Черневский засуетился, забегал вокруг лошади и возмущенно заявил: «Как же от него может не бежать приплод, когда он уже бежит!» И тотчас начал говорить о замечательной породе Мужика 2-го, его отце Мужике 1-м и т. д. «Это кругом роговская лошадь». Мужика 2-го довольно долго держали на выводке, и Григорий Николаевич с видимым удовольствием смотрел на него.
«А теперь я вам покажу любимца моей жены», – сказал Г.Н. Бутович. Вывели белого жеребца. Я пришел в искренний восторг от его форм. Это был совершенный араб, сухой, кровный и с поразительно красивой головой. Кожа у него была тончайшая, так что из-под нее явственно выступала сетка кровеносных сосудов. Даже в этот пасмурный день жеребец блестел, отливал серебром и как бы рисовался на выводке. Черневский с гордостью объявил, что это известный по своим бегам в Москве Табор 2-й завода Кублицкого, сын Талисмана и знаменитой по своему приплоду Чудной. Затем, как из рога изобилия, посыпались имена и рекорды: он перечислял лучших предков Табора 2-го. «Не правда ли, он лучше Мужика?» – тихо спросила меня Мария Цезаревна. «Да, он мне больше нравится», – ответил я. Григорий Николаевич вмешался в наш разговор и, улыбнувшись, сказал: «Жена его так любит, что я ей подарил Табора. Если он выдержит подготовку и не рассыпется, то этим летом будет бежать в Полтаве уже от имени моей жены». Черневский тем временем не унимался и продолжал восторгаться породой и формами Табора 2-го: «Посмотрите, Яков Иванович, какая у него голова. Голова – это визитная карточка лошади! Не правда ли, у него замечательная визитная карточка?» Я улыбнулся этому сравнению, но должен был признать, что «визитная карточка» жеребца действительно хороша. Взяв меня под руку, Григорий Николаевич подвел меня к жеребцу и сказал: «Взгляните на его единственный недостаток: жеребец узкий и тесный в коленях. Во всем остальном это замечательная лошадь».
После заводских жеребцов была показана призовая конюшня. Первым вывели рыжего Смерча завода Сухотина. Лошадь мне не понравилась, но я смолчал. После капитального Мужика 2-го и блестящего красавца Табора 2-го Смерч казался мелковат и растянут. Однако в нем чувствовалась порода, были хорошие линии, богатая кость и своеобразный тип Бычков, на который тогда же обратили мое внимание. Насколько в Таборе 2-м чувствовалось арабское влияние, настолько в Смерче – английское. Это метко заметил Черневский, и я это хорошо запомнил тогда и затем часто вспоминал, наблюдая других лошадей той же породы. Черневский был фанатичным поклонником Бычка и охотниковских лошадей. Поэтому он прямо неистовствовал, рассказывая о породе Смерча, в особенности о его резвости. Черневский уверял, что Смерч будет выдающейся лошадью и обязательно выиграет Императорский приз. Этому предсказанию не суждено было сбыться, но Смерч все же недурно бежал на провинциальных ипподромах, а в заводе Г.Н. Бутовича дал классных по резвости лошадей.
В призовой конюшне Г.Н. Бутовича было шесть-семь лошадей. Из них, кроме Смерча, я запомнил серую кобылу Этну, которой тогда исполнилось два года. Она была дочерью Мужика 2-го и в его типе, то есть крупна, костиста и дельна. Она очень нравилась Г.Н. Бутовичу, Черневский же находил, что она не в призовом типе. Однако он ошибся, так как впоследствии Этна с хорошим успехом бежала в Москве у Гирни.
Заводские матки были в блестящем порядке, но мне не понравились. Хотя я тогда и был еще очень юным, однако видел уже три завода – отца, нашего соседа Аркаса и Дубровский великого князя Дмитрия Константиновича. Матки Г.Н. Бутовича были хуже по себе в сравнении не только с дубровскими матками, но и с кобылами моего отца и теми, что я видел у Аркаса. Три кобылы завода Варшавских были сыры и просты; кобылы Башкирцева, то есть основная группа, составлявшая завод, очень пестры и неровны; остальных я просто не помню. Хотя я тогда о своем впечатлении умолчал, но Черневский его угадал и пояснил мне, что однородности в матках быть не может, так как здесь собраны представительницы разных линий. Тогда я с этим не согласился, но теперь считаю это верным, в особенности потому, что завод Г.Н. Бутовича был собран всего за несколько лет до моего приезда.
Заводское дело у Г.Н. Бутовича велось по охоте: лошадей кормили, тренировали и хорошо воспитывали, был недурной наездник. В заводе был большой порядок, и не только хозяин, но и его жена любили лошадей. Этот завод в качестве призового существовал недолго, но из него все-таки вышло немало хороших лошадей, например Смерч 2.16, Строгий 2.16, Этна 2.22, Риск 4.50, Бойкая, Зной 5.7, Комета 2.23, Эвкалипт 2.27.1.
Когда мы с Черневским возвращались в Полтаву, мы все время говорили о лошадях. Но вот показались вдали огни города, все ярче и ярче стали они светить, и поезд медленно подошел к перрону, положив конец нашей интересной беседе.
С Г.Н. Бутовичем и К.П. Черневским я встречался еще несколько раз, но в милую, уютную и гостеприимную Николку попасть больше не довелось.
Прошло два года. Я был тогда в Николаевском кавалерийском училище, кончал курс и вскоре должен был выйти в полк. Неожиданно я получил в Дудергофе, где мы стояли тогда лагерем, большой пакет. Я вскрыл его и увидел опись завода Г.Н. Бутовича, изданную в Полтаве, с родословными таблицами лошадей, входивших в состав завода, с небольшим, но интересным послесловием. В нем неизвестный автор, дав краткую характеристику лучших линий в орловском коннозаводстве, переходил затем к характеристике по кровям всего наличного материала завода Г.Н. Бутовича и в популярной форме излагал довольно интересные сведения. Нетрудно было догадаться, что автором этого труда был Черневский.
На этом я мог бы закончить свои воспоминания о заводе Г.Н. Бутовича, но для тех, кто интересуется судьбами рысистого коннозаводства, добавлю, что этот завод был ликвидирован лет через восемь-десять после того, как я его посетил, из-за катастрофы, постигшей его владельца. Я уже упоминал о том, что Г.Н. Бутович был чрезвычайно доверчивый человек. Черневский, которому он слепо верил, невольно стал его злым гением и погубил всю эту патриархальную семью. Григорий Николаевич был очень богатый человек и имел не только превосходное незаложенное имение, но и свободные деньги. Ни в какие аферы он не пускался, винокуренных и других заводов не строил и жил на свои, правда большие, доходы от имения и капитала. Те, кто знал юг России того времени, конечно, прекрасно помнят, что тучи разных комиссионеров разъезжали по поместьям и предлагали хозяевам всевозможные, подчас самые соблазнительные в смысле быстрого обогащения дела. Г.Н. Бутович не шел на эти приманки, и тогда один хитрый и недобросовестный еврей нашел путь к его доверию и кошельку. Он стал действовать через Черневского, а тот влиял на Григория Николаевича. Дело заключалось в следующем: якобы можно было купить за миллион рублей угольные копи, которые стоили несколько миллионов, затем их быстро перепродать и нажить чуть ли не миллион. Черневский уговорил Бутовича пойти на риск. Николка была заложена, и копи куплены. Однако продать их не удалось, и миллион рублей был потерян. Григорию Николаевичу следовало бросить этот миллион, но он стал вкладывать в дело дополнительные деньги и вскоре совершенно разорился. Все пошло с молотка, и Николка, где столько поколений его предков мирно жили, работали и вели хозяйство, перешла в другие руки. Для Г.Н. Бутовича это была ужасная трагедия, он не выдержал разорения и скоропостижно скончался. Семья осталась буквально без всяких средств, и Мария Цезаревна с детьми перебралась в Полтаву. Там она зарабатывала средства к жизни, давая уроки французского и английского языков.
Прошло много лет, вспыхнула война. Судьба опять забросила меня в Полтаву, но на сей раз не юным кадетиком, а офицером и членом полтавской ремонтной комиссии. Воспоминания молодости охватили меня, а когда я проходил мимо дома, где когда-то жил Черневский, то вспомнил наши беседы, милую Николку, а также трагическую судьбу ее прежних хозяев. Меня невыразимо потянуло к этой семье, и, узнав адрес жены Г.Н. Бутовича, я поехал к ней. Она жила на окраине города, в скромном, но уютном домике, перед которым росли старые тополя, наверное в долгие зимние вечера шумевшие точно так же, как и в Николке. Мария Цезаревна постарела, но выглядела бодро и хорошо; она с удивительным достоинством держала себя и с большим мужеством приняла и перенесла постигший ее семью удар. Дочери уже окончили институт и давали, как и мать, уроки; сын блестяще учился в Полтавском кадетском корпусе на стипендию харьковского дворянства и обещал стать образованным и дельным офицером. Зная, что никакая материальная помощь не будет принята, я думал о том, как помочь этой достойной женщине. В разговоре выяснилось, что уцелела вся коннозаводская библиотека Григория Николаевича, и я ее купил, заплатив довольно значительные деньги. Как часто теперь, взяв в руки какой-нибудь томик, ранее принадлежавший Г.Н. Бутовичу или его отцу, я вспоминаю эту семью и думаю, где, когда и при каких обстоятельствах эта же книжка станет собственностью другого человека. Когда библиотека Г.Н. Бутовича прибыла в Прилепы, я с ней подробно ознакомился и был приятно поражен, увидев, что вместе с книгами в ней оказался архив Полтавского бегового общества, а также серия фотографий лошадей, бежавших на ипподроме в Полтаве. Среди них – иконография таких интересных заводов, как заводы Сухотина и Остроградского, и это немаловажно для истории нашего коннозаводства.
Завод Н.Н. Аркаса
Первый рысистый завод, с которым я познакомился, был завод нашего соседа Н.Н. Аркаса. До того я не был ни на одном заводе, кроме завода моего отца, а потому осмотр завода Аркаса доставил мне большое удовольствие и принес известную пользу. Завод находился в пятнадцати верстах от Касперовки, в селе Христофоровка Херсонской губернии, где было имение Аркаса, недалеко от станции Доброе Херсонско-Николаевской железной дороги, в сорока верстах от города Николаева. Аркас был очень богатый человек, и его имение считалось вторым после Касперовки в нашем уезде. Там было не менее десяти тысяч десятин земли, хороший дом, великолепные конюшни, манеж, много жилых построек, сады, искусственные пруды, образцовое хозяйство. Все было поставлено хорошо и велось на широкую ногу. Как и большинство имений Херсонской губернии, это не было старым дворянским гнездом, какие мы привыкли видеть в Центральной России и Малороссии. Это было сравнительно новое, недавно насиженное гнездо, так как Новороссийский край относительно недавно был заселен и класс землевладельцев в этом крае был молодой, не так давно образовавшийся. Поэтому в доме не было предметов старины и различных семейных реликвий, на всем лежал отпечаток современности. Тем не менее все было прекрасно устроено.
Отец Аркаса был известным адмиралом и, если не ошибаюсь, строителем Николаевского порта. Предок их был выходцем из-за границы – скорее всего, из Франции, а возможно, из Греции. Возвышение и богатство этой семьи в Новороссийском крае началась недавно, со времен адмирала Аркаса, прослужившего в Николаеве почти всю жизнь. Именно он создал большое состояние, после чего семья стала известна на юге, особенно в Херсонской губернии. Кроме Христофоровки, у них было большое имение между Николаевом и Одессой, а также превосходный дом в Николаеве, служивший адмиралу резиденцией. Этот дом и Христофоровка достались старшему сыну адмирала Н.Н. Аркасу, а другое имение перешло ко второму его сыну – К.Н. Аркасу. Тот скончался в сравнительно ранних годах, и его сын, В.К. Аркас, переехал в Харьковскую губернию и имел там рысистый завод.
Н.Н. Аркас был большим любителем лошадей. В молодости он служил во флоте, однако очень недолго, вскоре вышел в отставку и всецело отдался хозяйству и конному заводу. Он всегда носил морскую форму и занимал какое-то нештатное место в Николаевском порту. Это был человек небольшого роста, красивый, изящный, хорошо воспитанный и очень приятный. У него был орлиный нос, черные, впадающие в синеву волосы и небольшие усики. Взгляд его был тверд и спокоен. Гордый и несколько надменный, Аркас, по-видимому, кичился своим положением и состоянием. Он был в приятельских отношениях с моим отцом и из всех соседей бывал запросто только у нас. Имея недурной рысистый завод, он ездил всегда только на кровных арабах в очень скромном, даже несколько потрепанном экипаже, и в этом было своего рода щегольство. В дни именин моего отца или матери, когда в Касперовку съезжался буквально весь уезд и помещики щеголяли друг перед другом великолепными выездами, Аркас неизменно приезжал в своем фаэтончике, скромном, но зато запряженном парой великолепных арабских жеребцов. Этих жеребцов вывели из Турции, за них очень дорого заплатили, и они были очень красивы. О них много говорили, ими восторгались. Один из жеребцов был белой масти, а другой – рыжий. Я очень любил этих арабов. Подумайте только, как они действовали на мое воображение – выводные арабы! Я никогда не упускал часа приезда Аркаса к нам и, встречая его на крыльце, любовался его арабами, а потом в его фаэтончике ехал на конюшню.
Аркас как коннозаводчик был довольно интересной личностью. Он, несомненно, очень любил лошадей, но знатоком лошади не стал. На свой завод он истратил очень большие деньги, но не получил тех результатов, на которые вправе был рассчитывать. В своей коннозаводской деятельности он всегда был близок к цели, но никогда у цели. Это был тип коннозаводчика созерцательного, который прошел мимо коннозаводской истины, так и не увидев ее. Увлекшись рысистыми лошадьми, он по тем временам блестяще, не жалея денег, поставил дело. Он хотел вывести призовых лошадей, но не вывел ни одной, которая могла бы выиграть на ипподроме хотя бы сотню рублей. Более счастлив он оказался в разведении верховых лошадей, так как здесь хотя бы имел удовольствие видеть, как его лошади были премированы на выставках, пусть и провинциальных.
Прежде чем начать свою коннозаводскую деятельность, Аркас, как он мне сам рассказывал, объехал много заводов верховых и рысистых лошадей, потом приступил к покупкам и организации своего завода. Аркас побывал в Хреновом, в Подах, у князя Кугушева, у графа Гендрикова, у братьев Борисовских; посетил знаменитый верховой завод князя Сангушко и группу государственных Беловодских заводов, познакомился с лучшими верховыми заводами Херсонской губернии. Рассказывая мне о своих поездках по заводам, Аркас заметил, что лучшие рысистые лошади были не в Подах и не в Хреновом, а у князя Кугушева. Потому Аркас и купил себе в завод кугушевского жеребца Подарка и группу кугушевских кобыл. Такой отзыв в то время показался мне более чем странным, и я, начиненный статьями Коптева о Мекке и Медине русского коннозаводства – Хреновом и Подах, отнесся к этому отзыву критически. Впоследствии, когда я увидал последних кугушевских лошадей и познакомился с их породой, взгляд Аркаса меня уже не удивлял.
Что представлял собой кугушевский завод? Производителем там был сын Полкана 5-го, хреновской Павлин 1-й, которого администрация Хренового тщетно пыталась выкупить у князя Кугушева, а матки были кузнецовские, то есть А.Б. Казакова. Завод таких исключительных кровей попал в Херсонскую губернию по чистой случайности, но от этого лошади не перестали быть казаковскими, и Аркас, по-видимому, был совершенно прав, давая высокую оценку кугушевским лошадям.
Аркас следил за спортивной литературой и был в курсе всего, что делалось в коннозаводской России. В то время такое сознательное отношение к делу было редкостью; приходится признаться, что немногие коннозаводчики читали коннозаводские журналы и интересовались тем, что делалось за воротами их заводов. Достаточно упомянуть, что самый распространенный «Журнал коннозаводства и охоты» выходил тиражом четыреста экземпляров – и это на всю необъятную Россию! А если принять во внимание, что около сотни подписчиков этого журнала были официальные учреждения, подведомственные Государственному коннозаводству, то читателей журнала было всего триста человек! Отсюда столь рутинное ведение дела и такая отсталость во взглядах многих коннозаводчиков. Это было в 1880-х годах, именно этот период жизни орловской породы я характеризовал как самый отсталый.
Аркас выписывал журналы, собирал коннозаводскую библиотеку и даже сам выступил на страницах «Коннозаводства и коневодства» с большим письмом по поводу желания редакции этого журнала иметь отзывы о наездниках, которые окончили хреновскую школу. В этом обстоятельном и интересном письме Аркас, давая сведения о наезднике Якове Драчунове, затем перешел к вопросу о самой школе и ее значении. Тут же он сообщил, что осенью предполагает послать на бега в Полтаву, а потом в Москву двух своих лошадей с Драчуновым. Это было в 1888 году. Добавлю, что эта посылка окончилась полной неудачей. 14 июля 1888 года жеребец Аркаса Помпадур выступил в Полтаве в четырехверстном призе, и наездник, видя, что он не попадает во флаг, сделал проскачку. Впереди его в тихие секунды пришли две заурядные лошади г-на Кодинца. Аркас больше никогда не посылал своих лошадей на бега, для его самолюбия это был тяжелый удар. Когда в 1890 году Ф.Н. Измайлов напечатал в «Журнале коннозаводства» свое письмо «По поводу составления капитала с целью исследования свойств русского рысака в Америке» и призвал к пожертвованиям, Аркас откликнулся на это благое дело и, как видно из отчета, послал свою лепту – десять рублей. Пожертвование для миллионера небольшое, но оно все же показывает, что Аркас следил за коннозаводской жизнью страны, способен был откликнуться на разные начинания, а по тем временам и это было немало.
Верховой и рысистый заводы Аркаса были основаны почти одновременно: верховой – в 1881 году, рысистый – в 1882-м. О верховом заводе, который состоял из арабского и англо-арабского отделений, я говорить не буду, а перейду прямо к рысистому.
Опись этого завода напечатана в «Заводской книге русских рысаков» (том VII). Однако это далеко не полная опись; в моих руках имеется позднейшая и более подробная, когда-то составленная для меня конторой Христофоровской экономии.
Родоначальниками завода Аркаса были кугушевские жеребцы: Подарок (Поспешный – Могучая), белый жеребец, р. 1877 г., и Барич (Барсик – Пышная), вороной жеребец, р. 1875 г. Скажу несколько слов о них. Подарок был превосходной по себе лошадью, он окончил свои дни в заводе моего отца. В заводе Аркаса Подарок дал много ценных лошадей. Барич был суше Подарка, но мельче и оказался неважным производителем. Позднее в этот завод поступили еще Варвар завода Вышеславцевых – сын знаменитого дурасовского Волокиты, Торопливый завода графа Гендрикова и Туман завода Борисовских. Варвар был громадной шестивершковой лошадью, типичным тамбовским рысаком упряжного типа. Торопливый был элегантен и блесток, но недолго пробыл в заводе. Туман оказался во всех отношениях замечательной лошадью, но, так как о нем много писал Карузо, я расскажу лишь историю его покупки Аркасом. Туман имел одно яйцо и не давал жеребят, вследствие чего перебывал во многих заводах и отовсюду был выбракован. Пройдя через тысячу рук, он наконец попал на конюшню полковника Рока-Фукса, который торговал лошадьми. Продать бесплодного жеребца в завод без риска получить его назад или нажить судебный процесс было невозможно, и хитрый Рока-Фукс придумал следующий фортель. Когда Аркас приехал покупать жеребца, полковник сказался больным и не вышел и Тумана показывала его жена. Естественно, в ее присутствии Аркас не мог как следует осмотреть жеребца или спросить, годен ли он в завод. Аркас купил эту замечательную лошадь за 3500 рублей, а когда выяснилось, что Туман бесплоден, Рока-Фукс сделал удивленное лицо и сказал Аркасу: «Помилуйте, кто же не знает, что знаменитый Туман бесплоден. Только из-за этого его и продал Коробьин! Я был уверен, что вы его покупаете для езды, так как жена мне сказала, что вы ничего не спрашивали о нем как жеребце». Так и потерял Аркас 3500 рублей.
Из сыновей Подарка два жеребца, рожденные в 1882 году, пришли в брюхе с завода князя Кугушева, и оба получили заводское назначение. Помпадур оказался замечательной во всех отношениях лошадью, и я его хорошо помню. Это был серый в яблоках пятивершковый жеребец, широкий, правильный, сухой и дельный, краса и гордость завода Аркаса, один из лучших рысистых жеребцов на юге России. У него была поразительно красивая лебединая шея, маленькая голова, и блесток он был неимоверно. Он был также очень хорош на ходу, и у Аркаса в торжественные дни съезда гостей его всегда показывали на бегу. Пример Помпадура подтверждает слова фон Эттингена, что инбридинг на правильного и красивого жеребца или кобылу с целью получить выдающуюся по себе лошадь – весьма действенное средство. У Помпадура имелся такой инбридинг на одну из красивейших кобыл своего времени. Вот как он выражался: