Наследие крови. Нера. Филлер

Нера стояла у окна в ординаторской, сжимая в пальцах бумажный стаканчик. Кофе остыл, превратившись в горькую гущу на дне, но она делала редкие, механические глотки, чувствуя, как холодная горечь стекает в пустой, слегка подёргивающийся спазмом желудок. Третья бессонная ночь подряд. Но разве это имело значение, когда через час начнётся операция на базилярной артерии, и ассистировать будет она? «Не дрогни. Не подведи его,» — стучало в висках в такт собственному учащённому пульсу.

Дверь открылась с тихим, но знакомым скрипом.

— Опять не спали?

Голос Нильса Хольгерсона был ровным, спокойным, с той самой металлической нотой, от которой Нера непроизвольно сжималась внутри. Он стоял в дверях, уже в хирургическом халате, с планшетом в руке. Утренний свет жёстко очерчивал его профиль. Резкие скулы, тень от нахмуренных бровей, ясные, слишком бодрые для этого часа голубые глаза. Его взгляд скользнул по синеватым теням под её глазами, задержался на кончиках пальцев, слегка подрагивавших на стаканчике. На экране планшета, прежде чем он заблокировал его, Нера успела мельком увидеть строку входящего письма: «Повестка: Детское отделение. Бюджет. Гранты».

— Я… — начала она, но он резким, почти отсекающим движением руки пресёк попытку оправдаться.

— Не надо. Вижу.

Он шагнул ближе, и пространство между ними наполнилось запахом антисептика, холодного металла и чего-то ещё, едва уловимого. Из кармана халата он достал шоколадный батончик и положил на стол рядом с ней. Бережно, как кладут инструмент перед началом вмешательства.

— Съешьте. Пока мы не начали, у вас есть пятнадцать минут.

«Почему он всегда это делает? Почему именно для меня?» Она открыла рот, чтобы возразить, но резкий звук пейджера разрезал паузу. Нильс взглянул на экран, и его лицо на долю секунды стало каменным.

— Идём. У нас экстренный случай.

Реанимация встретила их яростным светом и гулом, похожим на рёв механического сердца. В центре, на каталке, лежал молодой мужчина, голова его была зафиксирована в стабилизирующей раме, будто драгоценный и страшный камень в оправе. На мониторах плясали тревожные цифры: внутричерепное давление зашкаливало, кривая ЭКГ металась крупными зубцами. На стойке с капельницей болталась жёлтая бирка: «Сервис просрочен — продлить контракт».

— Тридцать два года, — отчеканила дежурная медсестра. — ДТП, вдавленный перелом теменной кости, подозрение на эпидуральную гематому. Давление 190 на 110, ЧСС 130.

Нильс уже был у койки. Его пальцы быстрые, точные, пробежали по краю уже обработанной раны, читая под кожей историю травмы, как живое КТ.

— Готовим к операции. Сейчас.

Где-то у двери техник вполголоса объяснял что-то медсестре: «…профильные сверла на складе есть, но счёт завис в закупках до заседания совета…» Его слова утонули в общем гуле аппаратуры и срочных распоряжений.

Нера шагнула вперёд, и Нильс резко повернулся к ней. Их взгляды встретились, и она прочитала в них немую, чёткую инструкцию, полную холодной уверенности и требовательной веры.

— Вы ассистируете. Но если дрогнете, сразу скажите. Понятно?

Она кивнула, чувствуя, как в груди сжимается не страх, а что-то другое — тяжёлое, тёплое и тревожное одновременно. «Он верит в меня. Сейчас. Здесь.»

Холодный свет операционных ламп, стерильный запах, монотонный гул — этот мир всё больше становился её миром. Нера стояла у стола, ладони вспотели под тонким слоем латексных перчаток. «Не сейчас. Только не сейчас».

— Пинцет, — тихо сказал Нильс, не отрывая взгляда от поля операции.