- -
- 100%
- +
Ирина, впрочем, старалась не зацикливаться на мутных переживаниях, жила своей жизнью, делала дела, сосущее чувство списывала, в зависимости от времени дня и года, то на подступающий кризис среднего возраста (а что вы хотите – тридцать семь лет, пора), то на дневную усталость, то на критические дни… И только иногда, не выдерживая, садилась вечером на кухне в угол, заваривала внеплановую чашку кофе и начинала ковыряться в себе, пытаясь смутное чувство если уж не поймать, то хотя бы явным образом обозначить. Как правило, чувство тут же становилось и вовсе прозрачным, ловко маскировалось, пряталось за особо выступающие предметы гордости вроде «отличные дети», «с мужем столько лет душа в душу», «профессиональная состоятельность», «и деньги есть», не давалось ни уму, ни сердцу, но жизнь при этом не переставало отравлять. Потому что становилось совершенно ясно – в этой улаженной и отлаженной, благополучной и благоустроенной жизни очень недоставало чуда. То есть чего-то большого и светлого, но не того, что уже есть, а какого-то совсем другого, причем какого именно, точно известно не было. Только чтобы оно было большим и чистым, как мытый слон. На фоне этого несформулированного хотения все реальное казалось пустым и незначимым, а хотелось чего-то невыраженного, того, чего нет, что ушло, никогда и не появляясь, не состоялось. Вечер проходил, выливаясь в малосонную ночь, та взрывалась наконец звоном будильника и утренней суетой, за хлопотами тоска отступала, жизнь продолжалась. Можно было съесть шоколадку или поехать купить себе недешевых тряпок «для поднятия настроения». Муж, если случался поблизости и Иринины перепады в настроении случайно замечал, тряпочные экспансии поощрял, мог даже при случае сводить ее в ресторан для выгула обновки, проявляя тем самым теплоту и участие. В поимке же смутного чувства помогать не хотел – или, будучи человеком рациональным, честно не мог, отмахивался рукой, целовал в висок. «Ты же у меня умница, придумай что-нибудь сама. Ну, напиши им об этом статью в крайнем разе». Смешным образом, это иногда работало – статья, написанная Ириной под таким минорным настроением, получалась обычно толковой, имела успех – вот только была почему-то совсем не о том. Не о ней самой и не об ее переживаниях получалась статья, а о каких-то других женщинах, которые даже присылали потом в редакцию благодарственные письма, что-де спасибо автору, прямо все как есть про меня рассказал и на места расставил. Ирина от таких писем испытывала снова двойственные чувства. Приятно, конечно, что кому-то понравилось и помогло, но обидно, что хотелось-то – о себе, а получилось опять про Марью Иванну. А о себе – так и осталось непойманным, и надо снова что-то выдумывать, да и то еще непонятно, откуда что взять.
Порою же эти загадочные мысли вместо того, чтобы сложиться в полезную статью о ком-то другом, свивались, наоборот, в узор до того причудливый и изощренный, что ни о каком практическом его применении не могло быть не только что речи, но даже и думать-то дальше в этом направлении Ирина слегка пугалась. Слишком уж все это получалось оторванным от реальности, витающим в совершенно неподвластных ни логике, ни рассудку непонятных сферах. Хотя и привлекательным, что уж греха таить, именно этой своей отвлеченностью и полной перпендикулярностью настоящей Ирининой жизни. Или же наоборот – параллельностью? Потому что никаких пересечений с жизнью тоже усмотреть было невозможно. Вернее же всего, дело происходило вообще в каких-то иных пространствах, где вполне может быть своя собственная геометрия, не имеющая словесного выражения в привычных нам терминах. А самым привлекательным было то, что в этих иных пространствах действующим лицом и главным героем была все равно она сама Ирина, та самая, сегодняшняя, настоящая, но нашедшая наконец все то, чего ей так не хватало. И только никак не получалось рассмотреть – что же это было такое. Мешали, видимо, изгибы вышеобозначенного пространства…
Впрочем, о таинственных изгибах женской души можно рассуждать бесконечно, а время тем временем (ура тавтологии!) идет, и, если хочется все же куда-то успеть за романтикой, действовать нужно решительно и беспощадно. Мы не будем ждать милостей от природы, а если чудо не случается само, оно будет придумано. Ирина выдохнула, отставила недопитый кофе – все равно остыл, да и с Сашкой придется еще раз пить, уж лучше свежего, засыпала в кофеварку двойную порцию этого самого свежего – и твердым шагом направилась в спальню на поиски мужа.
На поиски – вовсе не было преувеличением. Сашка, любивший спать в абсолютных темноте и тишине, шторы в спальне заказал тяжеленные и совершенно сплошные, не пропускающие ни лучика света даже в самые яркие летние дни, что уж говорить про осень с дождем. И сам еще заматывался во все одеяла, свое и Иринино, зарывался под подушки, закатывался в угол к стене. Так что действительно, пока дойдешь наощупь до кровати да нащупаешь там мужнино спящее тело, получались уже даже не поиски, а целые археологические раскопки.
Но сегодня Ирине не пришлось долго изображать из себя Шлимана, раскапывающего Трою, – Сашка уже не спал, только притворялся, затаившись в своей норе. Так что когда она наконец шлепнулась в темноте на кровать и протянула руку в нору из одеял, муж выскочил оттуда, как черт из табакерки, сцапал ее, повалил-затащил, несмотря на визг и шутливые отбивания… В общем, день начинался неплохо.
Когда через полчаса они вдвоем пили на кухне заваренный в третий раз за утро кофе, Ирина, решив, что удачный момент настал, выстрелила предложением:
– Сашка, пошли в музей.
– Куда?! – Муж от неожиданности едва не подавился бутербродом. – Куда пошли?
– В музей. Такое, знаешь, место для проведения культурного досуга.
– В какой? – Ужас в Сашкиных глазах был почти натуральным.
– В Пушкинский, – быстро сориентировалась Ирина, сама еще секунду назад представления не имевшая, какой именно хочет посетить музей. Нужно было что-то сказать, и сказать быстро, а ничего другого ей на ум не пришло. – Ты когда там последний раз был?
– Н-ну… Не помню… Лет пять назад… С младшим когда…
– Ни фига. И не пять, а все десять, и не с младшим, а со старшим, до отъезда еще, – бодро парировала Ирина. – Потому что с младшим только я везде ходила, пока ты мотался по своим Силиконовым долинам… Или не долинам, – тут она сделала красивую паузу и страшные глаза, – а не знаю, что у вас там было силиконовое…
Сашка заржал.
– Да ну, Ирк, ну какой музей с утра в субботу, дождик идет…
– Музей – Пушкинский, там сделали ремонт и вполне сухо, а чем тебя суббота не устраивает, я не понимаю. Ну Сашка, в кои веки детей на голове нет, что ж мы – будем дома сидеть? Я убираться начну, то-се, вечером мама просила их забрать, так вся жизнь пройдет… Я понимаю, она у меня, конечно, бесплатная, но ты бы как деловой человек все-таки должен был бы следить за культурой среди своей семьи…
– Да ладно, Ир, ты же знаешь, я вообще всегда за культуру, но почему именно в музей?
– А куда еще?
– Ну, – замялся Сашка. – Ну, я не знаю, театр там…
– В субботу с утра? С тобой вместе? Не смеши. То есть я-то лично, конечно, могла бы и по магазинам пробежаться, но вот вдвоем…
Угрозы шопинга Сашка не снес, вопрос был решен в Иринину пользу, и через час они действительно садились в машину, направляясь в Пушкинский музей.
«Забавно, – думала Ирина, идя к знакомому с детства до боли в глазах зданию с колоннами через вымощенный каменными плитами двор, – вот ведь и знаешь, что музейчик-то сам по себе невелик, и экспонаты почти все – копии, и в европейских всяких музеях уже побывали, оригиналов насмотрелись, и все равно. Настоящий Музей – именно Пушкинский, а не лувры с прадами. И детей важно водить именно сюда, где лежит сушеная мумия, которой ты сама боялась в детстве до дрожи в коленках, и висит полосатое ренуаровское платье на картине. А без этого детское образование, как ни крути, все равно всегда будет неполным, никакая Европа не спасет. Что это у меня: косность или верность традициям? И не является ли верность традициям сама по себе косностью в любом случае?» На этом месте ее внутренний философский диалог был неожиданно прерван Сашкиным вопросом:
– Мы на выставку идем? Ир? Ты хочешь на выставку?
Ирина встряхнулась. Они уже успели войти в здание, и Сашка покупал билеты в маленьком кассном окошке в закутке. Суть же вопроса была в том, что в музее сейчас проводилась выставка, билеты на которую продавались отдельно от билетов «на общую экспозицию».
– А какая выставка-то?
– Собрание из частной коллекции, – ответила смотрительница в строгом синем костюме, стоявшая тут же. Она и сама была такая же строгая, и голос был строгий. Ирина почему-то почувствовала себя не выучившей уроки ученицей, и спросила больше из противоречия:
– А почему никаких афиш нет? Я смотрела по пути – нигде ваша выставка не обозначена.
– Так первый день сегодня, – смотрительница и вправду слегка смутилась и говорила уже мягче. – Только открытие, презентация, для приглашенных, своих – вот и не объявляли еще, и афиш не повесили. Владелец коллекции просил, чтобы без шума. А официально выставка с понедельника у нас.
Ирина сразу заинтересовалась. И действительно, открытие, да еще для своих. Повезло.
– Тогда мы, безусловно, хотим на выставку, правда, Саш? Если только для своих. Спасибо большое.
Саша купил билеты, смотрительница надорвала корешки, указала рукой направление выставки и велела сдать верхнюю одежду в раздевалку.
– Смешно, Саш. Я думать не знала ни про какую выставку, мне бы просто в музей, а вот сказали – для своих, и я рада, как дура, что попала. А пускай туда кого ни попадя, может, и вовсе бы не захотела. Хотя, раз уж все равно пришли… В общем, все люди сволочи, все хотят быть особенными.
– Не знаю, – фыркнул Сашка, снимая с нее пальто. – Мне все равно, я тут только ради тебя.
– Ну, тогда у меня пусть это тоже будет не сволочизм натуры, а профессиональный интерес. Вдруг там будет что-то эксклюзивное, и я, может, интервью возьму и статейку где-нибудь тисну, – засмеялась Ирина. – Удобная у меня работка, под любой оазис базис подведешь. Да ладно, может, они и симпатичные будут, частные-то коллекции. И мы недолго, поглядим – и пойдем. Тут недалеко ресторан симпатичный был, на Кропоткинской.
В музее они разошлись. Саша любил постоять то тут, то там, вглядывался, читал подписи, размышлял, и от этого передвигался по залам крайне медленно. Ирина же смотрела все быстро, летала из одного зала в другой, подолгу нигде не останавливаясь, потом возвращалась к тому, что зацепилось в памяти первым впечатлением, и, если оно подтверждалось, разыскивала мужа, тащила и показывала «добычу». Так бывало везде и всегда, и хотя Пушкинский-то музей был обоим давно знаком и прекрасно изучен, схема осмотра осталась той же самой.
Сашка застрял где-то возле любимых им фаюмских портретов, а Ирина, наскоро поздоровавшись со здоровенным нагим Давидом, отметившись в греческом дворике у мраморных богов и бегло кивнувши мумии, которую так и не полюбила с детских лет, направилась в картинные залы отыскивать ренуаровское платье, но сбилась с дороги, повернула не туда и оказалась у входа в галерею на втором этаже, где проводилась собственно выставка.
Галерея была отвешена бархатным канатиком, у канатика стояли две смотрительницы, на стенах висели картины, перед которыми толпился народ. Толпился, впрочем, довольно жиденько, группками по двое, по трое, да и то не сплошняком. «Частная коллекция Такого-то», – гласила надпись на скромненьком плакатике, стоявшем тут же на железной ножке.
Ирина огляделась в поисках мужа – билеты на выставку были у нее, но не увидев его поблизости, что было естественно, махнула рукой, вытащила один билет, протянула смотрительнице.
«Пробегу быстренько и вернусь, найду Сашку, – сказала она себе. – Пока он сюда доберется, я двадцать раз все увижу. Тут, кажется, портреты в основном», – заметила она, бросая взгляд по стенам.
Портреты Ирина не любила. Из всех картин она предпочитала жанровые или исторические сцены, и желательно на какой-нибудь известный сюжет, лучше всего из мифологии. Тогда можно глядеть, представлять, что именно говорит тот или иной персонаж, что было сделано только что и что будет дальше, словом, как-то участвовать в процессе. В крайнем случае годились и натюрморты – на них было хорошо рассматривать предметы, в основном Ирине нравились фрукты и дичь, это, по крайней мере, давало толчок кулинарным фантазиям. Дальше шли пейзажи и городские сцены, а портреты были хуже всего. Ну, какой интерес, думала она, вглядываться в лица неизвестно чьих пыльных тетушек, которые и на себя-то, скорей всего, не похожи. Впрочем, тетушки еще туда-сюда, на них хоть платья бывают забавные, а вот уж если мужики… На них и живьем-то смотреть мало радости, а уж портреты… Но почему-то именно мужские портреты попадаются чаще всего. Особенно в частных коллекциях… В общем, от этой выставки она многого не ожидала.
Но неожиданно выставка ей понравилась. Кроме картин, там были и предметы искусства – вазы, шкатулки и фарфоровые безделушки, багатель, которые Ирина любила. Так приятно было смотреть на вещи, совершенно ненужные в реальной жизни, но сделанные с такой любовью и мастерством, что, казалось, как говорится: «они до сих пор несут в себе тепло человеческих рук». Почему-то принято считать, что это были руки мастера, сделавшего собственно вещь, хотя с тем же успехом это могли быть руки владельца, вещь приобретшего и любившего. Ирине всегда в этом месте представлялось второе – ведь так естественно держать красивую вещь в руках, гладить тут и там, без конца проводить пальцем по плавным изгибам, щекоча неровности материала. Она и сама любила постоянно что-то вертеть в руках, а уж если такую красоту… Мастер же – а что мастер? Мастер – ремесленник, сегодня одна вещь, завтра другая, да все не себе, когда тут будешь их любить? Сделал, отдал и забыл, а деньги пропил.
Осматривая со всех сторон букет цветов из мейсенского фарфора, стоявший на отдельном столике под стеклянным колпаком – эх, черт, как жаль, что нельзя потрогать, Ирина, случайно подняв глаза, столкнулась взглядом с суровой старухой, смотревшей на нее со стены. Она даже не сразу сообразила, что имеет дело с портретом – настолько живым и ярким было лицо. Волевой подбородок, тонкие черты, немного хищный нос – и серые, строгие, острые глаза, смторевшие с неодобрением. Ирина отступила правее, в сторону – глаза повернулись за ней. Ну да, точно, была же такая техника у старых мастеров – живые глаза. Но все равно здорово – такая старуха стоит того, чтобы и поближе рассмотреть.
Ирина шагнула к портрету, прочла подпись. Паная Палей, княгиня, фрейлина Ее Императорского Величества, год… 1966. Надо же, и совсем не такой уж древний. Можно сказать, почти современница. Хотя – фрейлина? Интересно, это год написания, или… Или – что? – перебила она сама себя. – Год рождения, дура? Старуха смотрела неодобрительно. Суровая дама, но как хороша. И старость ее нисколько не портит, даже наоборот, кажется, к лицу. Хотя как старость может быть – к лицу? Но вот ведь может… И сколько ей тут лет? Может быть как пятьдесят, так и восемьдесят, трудно понять… Черное платье, высокий воротник, седые волосы в высокой прическе, бриллиантовая брошь – яблоневая ветка с цветком и яблоком одновременно… Так не бывает. А бывает, чтобы человеку было пятьдесят и сразу восемьдесят? Или чтобы незнакомые портреты смотрели на тебя так строго, осуждая неизвестно за что…
Рассуждая сама с собой и пялясь на портрет неотрывно, Ирина сделала еще шаг назад и налетела спиной на неожиданное препятствие, через секунду оказавшееся джентльменом среднего возраста в роскошном черном костюме.
Потом, когда Ирина вспоминала этот момент, определение «джентльмен в роскошном костюме» казалось ей настолько чеканно верным, что даже удивительно, как она смогла схватить его в первую же секунду, да еще – спиной. Она налетела, споткнулась, потеряла равновесие, была подхвачена под локоть и утверждена на ногах.
– Простите, – пролепетала Ирина, обретя устойчивость. – Я вас не увидала, засмотрелась.
– Ничего-ничего, – улыбнулся джентльмен в ответ. – Я вас понимаю. Более того, мне даже приятно. Я и сам люблю этот портрет. Пожалуй, даже больше всех прочих.
– Я, если честно, вообще-то портреты не люблю, – непонятно зачем призналась Ирина. – Но этот – просто потрясающий. Не в смысле техники, я в этом совсем не специалист, но сама дама. Редкой силы характера, наверное, была персона. Загипнотизировала меня даже со стены.
– Да уж, пожалуй, – согласился джентльмен. – Паная – она могла. И не такие хрупкие с ног валились, это вы верно подметили.
– Ой, а вы ее знали? – Сообразив, что ляпнула глупость, Ирина тут же поправилась: – В смысле, вы знаете, кто она была, и вообще? Простите, а удобно будет, если я вас попрошу мне про нее рассказать, хотя бы два слова?
Внутренний голос тут же возопил: «Идиотка, чего ты прицепилась к человеку? Сперва наступила, потом пристаешь. Он решит, что ты к нему клеишься, да еще так банально». Но Ирина отмахнулась от внутреннего голоса, ответив ему уверенно, что, если удастся узнать что-то интересное, она напишет об этом статью, и, следовательно, пристает она из соображений профессиональных, а это всегда простительно. И, не успев еще в очередной раз воздать хвалу удобству своей работы, Ирина услышала в ответ:
– Почему же? Вполне удобно, и я с удовольствием это сделаю. Более того, мне будет исключительно приятно вам о ней рассказать, ведь это моя прабабка. Позвольте представиться:
Илья Палей, потомок сей замечательной дамы.
– Очень приятно, – от полученной информации Ирина слегка обалдела. Но быстро взяла себя в руки – в конце концов, кому и ходить по закрытой выставке, если не непосредственно, так сказать, «причастным». – Значит, ваш рассказ будет тем более интересным. Вот и не верь после этого в совпадения, – и улыбнулась самой своей интеллигентной улыбкой. – Меня зовут Ирина.
– Очень приятно, – кивнул в ответ потомок портрета. При ближайшем рассмотрении он был не только джентльменом, но и обладал вдобавок исключительно благородной внешностью. Рост, осанка, темные волосы с легкой сединой на висках, четкие черты лица. Серые глаза, но не острые, как у старухи, а мягкие, с интеллигентной грустинкой. Действительно, княжеская внешность. Черт возьми.
– К сожалению, – продолжил «князь», – сию минуту я не смогу вам все рассказать, я должен отлучиться, у меня тут, – он кивнул куда-то наверх, – с банкетом этим столько возни… А вот если прямо на нем? Или после?
Ирина, понятия не имевшая ни о каком банкете, вежливо кивнула.
– Конечно-конечно. Я понимаю. Извините, что пристала с глупостями.
– Да нет же. Я действительно должен бежать, там уже начинается. Но я к вам непременно подойду. Где вы сидите?
– Я не сижу. Я – стою здесь, с вами. А потом пойду.
В лице ее собеседника мелькнуло непонимание.
– То есть… Я не понимаю… Вы хотите сказать, у вас нет приглашения на банкет?
– То есть абсолютно. Более того, я не имею ни малейшего представления ни о каком банкете. Я попала сюда случайно, с улицы – просто зашла в музей. Не обращайте внимания, я не буду вас задерживать. Спасибо. – Ирина хотела повернуться и отойти.
– Нет, постойте. – Князь удержал ее за руку. – Это совершенно невозможно. Я прошу вас… Нет. Я приглашаю вас принять участие в банкете. Пойдемте наверх.
– Исключено. – Ирина мягко высвободила руку. – Во-первых, я здесь не одна, а с мужем.
– Я приглашаю вас с мужем.
– Во-вторых, я никогда не участвую нигде на халяву. – Фраза вышла корявой, и Ирина с досадой осознавала это, но ничего лучшего в нужный момент не родилось. Она, строго говоря, сама до конца не понимала, зачем отказывается от предложения человека, который был ей вполне интересен и симпатичен и которого не смущало даже наличие мужа. Хотя при чем тут… Она же не кокетничает, и вообще… Нет, все правильно. – Я, знаете ли, не люблю вот этого – приходят с улицы, примазываются… И сама так не делаю. Благодарю.
– Но почему же – на халяву, примазаться? Я же вас пригласил… – Ее собеседник махнул рукой, словно решаясь на что-то героическое. – Я… Собственно, это моя выставка. Из моей коллекции. И банкет – мой. Так что никакой халявы, мадам, наоборот, вы – почетная гостья.
Он выдохнул, сделал паузу и добавил уже смущенно:
– Ну вот, получилось, что я хвастаюсь. Очень глупо. Но вы же пойдете, правда?
– Нет, – улыбнулась Ирина. – Правда, Илья, спасибо за приглашение, и я очень польщена, но действительно – у нас с мужем были совершенно другие планы. И потом, я все равно не так одета.
– Вот уж точно ерунда, – начал было князь, но Ирина остановила его жестом руки.
– Я прошу прощения, Илья, но и мне пора бежать. Меня ждет муж. Было очень приятно познакомиться.
– Постойте же, – он снова удержал ее за локоть. – Я вас прошу – дайте мне свой телефон!
– Зачем?
– Ирина, я знаю, это верх неприличия с моей стороны, у дамы не просят телефон, но ведь если я оставлю вам свой, вы мне не позвоните?
Она покачала головой. Честно говоря, весь этот расклад пока не приходил ей в голову. Она, в общем-то, не рассчитывала на продолжение знакомства, хотя оно – знакомство – безусловно, ей льстило, но надо бы и честь знать. Что же до того, кто кому должен первый звонить… Подобной ерундой она не заморачивала себе голову лет с пятнадцати. Но вообще, по настоящим правилам хорошего тона и на самом деле – джентльмен оставляет даме свой телефон, предоставляя, тем самым, право выбора, звонить или нет. Надо же, как сместились понятия… И да, действительно, не стала бы она звонить. Она улыбнулась и снова кивнула, теперь уверенно.
– Ну вот… А мне бы очень не хотелось вас потерять. Вы совершенно потрясающая женщина… И этот отказ от халявы… И вообще… И потом, – с воодушевлением вспомнил он, – я же обещал рассказать вам о Панае! Мы непременно должны встретиться еще раз.
«И действительно, – подумала Ирина. – В конце концов, это мой чисто профессиональный долг. Князь. Миллионер. Паная. Упускать такую возможность просто глупо».
– Ну что ж, вы меня убедили, – сказала она вслух. – Записывайте телефон.
Страшно довольная собой и всем светом, Ирина сбежала по лестнице вниз и быстро нашла мужа на лавочке рядом с Давидом. Крутнув юбкой, она легко присела рядом и ткнулась Сашке носом в плечо.
– Ты все сидишь. А ко мне там та-акой мужик клеился… Князь… Миллионер. Владелец заводов, газет, пароходов и выставки картин впридачу. На банкет звал. С тобой вместе, между прочим.
– Да? – Сашка как-то не впечатлился. – А ты что?
– А я гордо отказалась.
– А может, зря? Поели бы на халяву…
– О! Поэтому-то я и отказалась! Не люблю, – говорю, – халявы. А он сказал, что я исключительная женщина, и стал телефон просить.
– Тоже мне, выпендрежница. Ты ж журналист, куда тебе без халявы.
– Что журналист, я пока не сказала. И вообще – марку-то надо держать. Так что пошли быстро, посмотришь выставку – и в ресторан, я и правда голодная уже. За честь надо платить!
– За какую честь? И почему как платить – так всегда я?
– За честь меня накормить, вот балда. А не хочешь – я враз пойду к князю на банкет.
– Дудки вам. И выставку вашу с князьями на фиг, в ресторане расскажешь, я сам помираю, есть хочу, – Сашка поднялся, подхватил Ирину под руку и потянул на выход.
После обеда они поехали забирать детей от бабушки, дети захотели на ужин пиццу, пицца затянулась, потом они еще где-то гуляли, вернулись поздно и усталые, назавтра каникулы продолжились, так что Ирина в этом привычном круговороте домашней суеты совершенно забыла о знакомстве в музее. Да и, по совести сказать, хоть и приятное, это знакомство было для нее чем-то совершенно мимолетным и не имеющим никакого, тем более хоть сколько-то определяющего значения. Поэтому она совершенно искренне очень удивилась, когда через несколько дней ей пришлось ответить на неожиданный телефонный звонок.
День был как день, рутинный будень. Каникулы, слава богу, закончились, дети с утра разбежались по школам, Сашка отбыл по бесконечным делам фирмы, и Ирина, выдохнув после смерча утренних всеобщих сборов и заварив очередную внеочередную чашку кофе, присела в разоренной кухне собраться с духом и мыслями перед свершениями дня, рспростертого перед ней в тишине и покое.
Дел было много. Но, в общем, все несерьезные, не неотложные, и все, скорее, утреннего плана. Нужно было убраться в доме, потому что на каникулах руки не доходили, и квартира успела изрядно подзарасти бардаком. Нужно было приготовить какой-то еды, да и купить этой самой еды тоже было бы неплохо, потому что холодильник уже начинал зиять пустотами изнутри. Впрочем, такое случалось с ним весьма часто – с тремя-то мужиками в доме, да она и сама умела и любила поесть… Хорошо еще, что к этому она любила и умела готовить… Да, так готовка… Надо будет сварить суп и сделать второе. Хотя нет – Сашка исчез до вечера, у старшего, Лешки, после школы университетский математический кружок, значит, он обедает где-то в городе, у младшего Мишки… Стоп, сегодня у нас что? Среда, значит, занятия в бассейне, значит, надо его везти… Ирина подошла к большому календарю, висевшему на холодильнике, в котором она отмечала все детские «активитиз» – слово, которое она привезла из Америки и которому так и не сумела подобрать за все годы русского аналога. Ну, в самом деле, а как еще это назвать? Внешкольные развлечения? Мероприятия? Кружки? Так это не то, не другое и не третье. Еще как-то подходило слово «занятия», но тоже было не совсем точно. «Активитиз» – самый лучший, короткий, осмысленный вариант. Кстати, таких слов в ее лексиконе было довольно много, особенно бытовых, ежедневно-околожизненных, понятий. С одной стороны, это было, безусловно, засорением языка, и поэтому было плохо, но с другой… Вот, например, слово «прайвеси» – поди-ка, переведи его на русский. Нет в русском языке такого слова, да и понятия в русской жизни такого нет. По крайней мере, не было раньше, а то, что нарождается сейчас, похоже на настоящую прайвеси так же, как смысл выражения «личная (или – частная) жизнь (или того лучше – собственность)» на настоящую внутреннюю свободу. Между тем понятие «прайвеси», причем не только своей, Ирина очень ценила и всячески старалась оберегать. Даже в рамках своей семьи, не говоря уже о внешнем мире.