Бег вслепую

2

– Я окружен толпой идиотов, наделенных непроходимой глупостью, – сказал Кенникен. – Их мозги сосредоточены в пальцах, которые нажимают на курок. В наши дни все было по-другому, не так ли, Стюартсен?

– Меня теперь зовут Стюарт, – ответил я.

– Да? Хорошо, герр Стюарт, можешь заводить двигатель и трогать с места. Я буду тебя направлять. Предоставим моим неумелым помощникам самим выбираться из создавшегося положения.

Дуло пистолета побудило меня приступить к активным действиям. Я завел машину и спросил:

– Куда ехать?

– В сторону Лаугарватна.

Я медленно и осторожно направил автомобиль по дороге, ведущей от Гейзера. Пистолет больше не упирался мне в затылок, но я знал Кенникена достаточно хорошо, чтобы не пытаться играть в глупую героику. Он был расположен к легкой беседе.

– Ты доставил нам массу неприятностей, Алан, – и ты способен разрешить проблему, которая давно меня волнует. Что случилось с Тадеушем?

– Кто такой Тадеуш?

– Он должен был остановить тебя в тот день, когда ты приземлился в Кьеблавике.

– Так, значит, это был Тадеуш – он назвал себя Линдхольмом. Тадеуш – это, кажется, польское имя.

– Он русский; его мать родом из Польши.

– Она потеряла его.

– Вот как! – Некоторое время он сохранял молчание, а затем сказал: – Бедный Юрий, ему ампутировали ногу сегодня утром.

– Бедный Юрий должен был знать, что не стоит размахивать комнатным пистолетом перед человеком, вооруженным винтовкой, – заметил я.

– Но Юрий не знал, что у тебя есть винтовка, – сказал Кенникен. – По крайней мере, такая винтовка. Она оказалась для нас сюрпризом. – Он прищелкнул языком. – Тебе не следовало калечить мой джип подобным образом. Это было некрасиво.

Такая винтовка! Для него не явилось неожиданностью то, что у меня есть винтовка, сюрпризом оказалась только та камнедробилка, которую я позаимствовал у Флита. Это показалось мне интересным, поскольку другой винтовкой могла быть только та, что я забрал у Филипса, а откуда ему удалось про нее узнать? Только от Слейда – очередная улика против него.

Я спросил:

– Двигатель сильно пострадал?

– Ты насквозь пробил аккумулятор, – сказал он. – И полностью вывел из строя систему охлаждения. Мы потеряли всю воду. Это, наверное, классное оружие.

– Точно, – согласился я. – Я надеюсь использовать его снова.

Он хмыкнул.

– Вряд ли тебе представится такая возможность. Тот маленький эпизод поставил меня в затруднительное положение. Чтобы из него выйти, мне пришлось говорить очень быстро. Пара любопытных исландцев задавали вопросы, на которые мне совсем не хотелось отвечать. Например, почему канатный транспортер оказался привязан и что случилось с джипом. И большой проблемой было заставить Юрия молчать.

– Это, вероятно, был самый неприятный момент, – предположил я.

– И теперь ты сделал то же самое, – сказал Кенникен. – На этот раз в общественном месте. Что там произошло на самом деле?

– Один из твоих мальчиков сварил себя на пару, – ответил я. – Он слишком близко подошел к фонтану.

– Теперь ты понимаешь, что я имел в виду, – посетовал Кенникен. – Некомпетентность – это норма для большинства из них. Казалось бы, три к одному неплохое соотношение сил, не так ли? Но нет, они и тут споткнулись.

Соотношение на самом деле было три к двум, но что произошло с Джеком Кейзом? Он не пошевелил и пальцем, чтобы помочь. В моем мозгу ярко запечатлелась картина того, как он стоит и разговаривает со Слейдом, и, представив ее снова, я почувствовал, как во мне закипает ярость. Каждый раз получалось так, что те, кому я доверял, в итоге предавали меня, и эта мысль жгла меня изнутри, как кислота.

Бушнера-Грахама-Филипса я еще мог понять, он был членом Департамента, которого обманул Слейд. Но Кейз знал расклад – он был в курсе подозрений, имевшихся у меня против Слейда, – и он не сделал ничего для того, чтобы мне помочь, когда на меня налетели люди Кенникена. А десятью минутами позже он непринужденно болтал со Слейдом. Складывалось такое впечатление, что весь Департамент наводнен агентами оппозиции, а ведь за исключением Таггарта, Кейз был последним человеком, которого я мог заподозрить в измене. Я с горечью подумал, что даже Таггарт может находиться на содержании у Москвы – это позволило бы упаковать весь пучок в один аккуратный сверток.

Кенникен сказал:

– Я рад, что не позволил себе тебя недооценить. Я подумал, что если ты ускользнешь от этих идиотов, то мне придется надеяться только на себя самого, поэтому я и забрался в твою машину. Предусмотрительность всегда окупается, тебе не кажется?

Я спросил:

– Куда мы едем?

– Тебе нет необходимости знать детали, – ответил он. – Просто сконцентрируйся на вождении. И когда поедешь через Лаугарватн, будь очень осторожен, соблюдай все ограничения скорости и постарайся не привлекать к себе внимания. Никаких внезапных нажатий на клаксон, например. – Холодная сталь на секунду коснулась моего затылка. – Понимаешь?

– Понимаю.

Я почувствовал внезапное облегчение. Я думал, что, возможно, он знает, где я провел последние двадцать четыре часа, и что теперь мы едем к дому Гуннара. Это не сильно бы меня удивило; Кенникен, казалось, знал все остальное. Он поджидал меня в засаде у Гейзера, и ловушка была поставлена весьма аккуратно. При мысли о том, что Элин схватили, и представив себе, что могло случиться с Сигурлин, я почувствовал, как кровь стынет у меня в жилах.

Мы миновали Лаугарватн и направились дальше к Сингвеллиру по рейкьявикскому шоссе, но в восьми километрах от Сингвеллира Кенникен приказал мне свернуть влево, на дорогу, идущую вокруг озера Сингваллаватн, которую я хорошо знал. Я никак не мог понять, куда мы едем.

Но мое недоумение развеялось достаточно скоро, поскольку, повинуясь Кенникену, я снова свернул с дороги, и мы затряслись по наезженной колее в сторону озера и огней небольшого домика. Одним из символов материального благополучия в Рейкьявике являлось собственное летнее шале на берегах Сингваллаватна, еще более желанное из-за того, что закон запретил возводить новые строения и цены на них взлетели вверх. Собственное шале на берегах Сингваллаватна в Исландии равноценно картине Рембрандта на стене в гостиной.

Я подъехал к домику, и Кенникен сказал:

– Нажми на клаксон.

Я прогудел, и из дома кто-то вышел. Кенникен приставил пистолет к моей голове.

– Осторожно, Алан, – предупредил он. – Будь очень осторожен.

Он тоже соблюдал осторожность. Меня ввели внутрь, не предоставив ни малейшей возможности вырваться. Комната была обставлена в том стиле шведского модерна, который в Англии выглядит тускло и несколько фальшиво, но в скандинавском исполнении кажется естественным и производит хорошее впечатление. В камине горел огонь, что представляло из себя довольно необычное зрелище. В Исландии нет ни угля, ни деревьев, которые можно было бы использовать как дрова, поэтому открытое пламя являлось здесь большой редкостью; многие дома обогревались природными термальными водами, остальные имели центральное отопление на мазуте. В этом камине горели брикеты торфа, тлея ярко-красными углями, по которым пробегали маленькие язычки голубого пламени.

Кенникен дернул своим пистолетом.

– Садись у огня, Алан, обогрейся с дороги. Но сначала Ильич обыщет тебя.

Ильич был коренастым человеком с широким, плоским лицом. В разрезе его глаз было что-то азиатское, и я подумал, что, по крайней мере, один из его родителей появился на свет где-то за Уралом. Он тщательно меня обшарил, затем повернулся к Кенникену и покачал головой.

– Никакого оружия? – спросил Кенникен. – Он, наверное, слишком хитер для тебя. – Он мило улыбнулся Ильичу, а затем повернулся ко мне и сказал: – Помнишь, что я говорил, Алан? Меня окружают одни идиоты. Закатай свою левую штанину и покажи Ильичу свой симпатичный маленький ножичек.

Я повиновался, и Ильич с недоумением уставился на нож, в то время как Кенникен принялся его распекать. Русский язык гораздо богаче английского по части крепких выражений. Сген дабх был конфискован, и Кенникен жестом пригласил меня сесть, а Ильич, с красным лицом, занял место у меня за спиной.

Кенникен отложил в сторону свой пистолет.

– Что бы ты хотел выпить, Алан Стюарт?

– Скотч, если он у тебя есть.

– У нас он имеется. – Он открыл шкафчик рядам с камином и наполнил стакан. – Ты будешь пить его чистым или с водой? К сожалению, у нас нет содовой.

– С водой, – попросил я. – И разбавь посильнее.

Он улыбнулся.

– Ах да, тебе необходимо сохранять ясную голову, – произнес он язвительно. – Раздел четвертый, пункт тридцать пятый: когда представители оппозиции предлагают вам выпить, попросите что-нибудь послабее. – Он плеснул в стакан воды, а затем передал его мне. – Надеюсь, это тебя удовлетворит?

Я сделал осторожный глоток и кивнул. Если бы он разбавил еще сильнее, то эта жидкость не смогла бы просочиться сквозь мои губы. Он вернулся к шкафчику, налил себе полный стакан исландского бреннивина и наполовину осушил его одним глотком. Я с некоторой долей изумления смотрел на то, как он, не морщась, пьет чистый спирт. Кенникен быстро катился под гору, если теперь пьянствовал открыто. Я был удивлен, что Департамент до сих пор не поймал его на этом.

Я спросил:

– Ты не смог достать в Исландии кальвадос, Вацлав?

Он усмехнулся и приподнял стакан.

– Это моя первая выпивка за четыре года, Алан. У меня сегодня праздник. – Он сел в кресло напротив меня. – У меня есть причины для того, чтобы устроить себе праздник – не так часто в нашей профессии встречаются старые друзья. Департамент хорошо обращался с тобой?

Я сделал небольшой глоток разбавленного скотча и поставил стакан на столик рядом со своим креслом.

– Я не работаю в Департаменте уже четыре года.

Он приподнял брови.

– Я располагаю другой информацией.

– Может быть, – согласился я. – Но она ошибочна. Я ушел в отставку после того, как вернулся из Швеции.

– Я тоже ушел в отставку, – сказал Кенникен. – Данная операция первое мое задание за последние четыре года. Я должен поблагодарить тебя за это. Я должен поблагодарить тебя еще за многое. – Его голос был спокойным и ровным. – Я отошел от дел не по своей воле, Алан: меня послали перебирать бумажки в Ашхабад. Ты знаешь, где это?

– В Туркменистане.

– Верно. – Он ткнул себя в грудь. – Меня – Вацлава Викторовича Кенникена – послали прочесывать границу в поисках контрабандистов, переправляющих наркотики, и шуршать бумагами за столом.

– Так падают могущественные люди, – сказал я. – Так, значит, тебя откопали специально для этой операции. Ты, наверное, был очень доволен.

Он вытянул ноги.

– Ох, еще бы. Я испытал глубокое удовлетворение, когда узнал, что ты тоже находишься здесь. Ты ведь помнишь, когда-то я считал тебя своим другом. – Его голос стал немного громче. – Ты был мне близок, словно родной брат.

– Не говори глупостей, – сказал я. – Ты разве не знаешь, что у разведчиков не бывает друзей? – Я вспомнил Джека Кейза и с горечью подумал, что плохо усвоил этот урок, так же как и Кенникен.

Он продолжил, словно бы не услышав моих слов.

– Ты был мне даже ближе, чем родной брат. Я мог доверить тебе собственную жизнь – я и на самом деле доверил ее тебе. – Он посмотрел на бесцветную жидкость в своем стакане. – И ты продал меня.

Резким движением он поднял стакан и осушил его одним глотком.

Я произнес ироническим тоном:

– Заканчивай, Вацлав; на моем месте ты сделал бы то же самое.

Он посмотрел на меня пристальным взглядом.

– Но я верил тебе, – сказал он, словно бы жалуясь. – Вот что самое обидное. – Он встал и подошел к шкафчику. – Ты знаешь, какие у нас люди, – произнес он, не поворачиваясь. – Они не прощают, ошибок. И вот… – он пожал плечами, – …стол в Ашхабаде. Они впустую расходовали мои силы. – Его голос стал хриплым.

– Это могло оказаться и чем-нибудь похуже, – заметил я. – Тебя могли отправить в Сибирь. В Хатангу, например.

Когда он вернулся в свое кресло, его стакан снова был полон.

– Так почти и произошло, – сказал он тихо. – Но мне помогли друзья – мои настоящие русские друзья. – С некоторым усилием он заставил себя вернуться к действительности. – Но мы теряем время. У тебя есть некая деталь электронного оборудования, которая попала в твои руки по недоразумению. Где она?

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

Он кивнул.

– Разумеется, ты должен был это сказать, я и не ожидал ничего другого. Но ты также должен понимать, что отдашь ее мне в любом случае. – Он достал из кармана портсигар. – Ну так что?

– Хорошо, – сказал я. – Я знаю, что она у меня, и ты знаешь, что она у меня; нет никакого смысла препираться из-за пустяков. Для этого мы слишком хорошо знаем друг друга, Вацлав. Но ты ее не получишь.

Он достал из портсигара длинную русскую сигарету.

– Я думаю, что получу, Алан. Я знаю, что получу. – Он отложил портсигар и похлопал себя по карманам в поисках спичек или зажигалки. – Ты сам понимаешь, что для меня это далеко не ординарная операция. У меня есть множество причин желать сделать тебе больно, которые никак не связаны с этим электронным устройством. Я совершенно уверен, что смогу его получить. Совершенно уверен.

Его голос был холодным, как лед, и я почувствовал, по моей спине пробежали мурашки. "Кенникен захочет поработать над тобой с острым ножом". Так сказал Слейд, и Слейд же отдал меня в его руки.

Обнаружив, что при нем нет никаких средств для того, чтобы зажечь свою сигарету, он раздраженно хмыкнул, и из-за моей спины появился Ильич с зажигалкой в руке. Когда кремень высек сноп искр, Кенникен нагнул голову, чтобы приблизить сигарету к пламени. Зажигалка щелкнула снова, но пламя так и не появилось. Он пробурчал:

– Ох, все у тебя не слава Богу!

Он нагнулся вперед и, взяв из камина щепку, сунул ее в огонь, а затем прикурил свою сигарету. Я заинтересовался тем, что делает Ильич. Он не вернулся на свой пост за моим креслом, а подошел к шкафчику, в котором хранились спиртные напитки – позади Кенникена.

Кенникен затянулся сигаретой и, выпустив облако дыма, поднял голову. Как только он увидел, что Ильича нет на месте, в его руке появился пистолет.

– Ильич, что ты делаешь? – Пистолет был направлен точно на меня.

Ильич повернулся, держа в руке баллончик с бутаном.

– Заправляю зажигалку.

Кенникен раздул щеки и закатил к небу глаза.

– Сейчас это неважно, – сказал он резко. – Иди на улицу и обыщи фольксваген. Ты знаешь, что искать.

– Там ничего нет, Вацлав, – заверил я его.

– Ильич поможет нам в этом убедиться, – сказал Кенникен.

Ильич поставил баллончик с бутаном обратно в шкафчик и вышел из комнаты. Кенникен не отложил пистолет в сторону, а по-прежнему сжимал его в руке, но уже более небрежно.

– Разве я не говорил тебе? Команду, которую мне дали, наскребли с самого дна бочки. Я удивлен тем, что ты не попытался воспользоваться удобным моментом.

Я сказал:

– Может быть, я и совершил бы такую попытку, если бы ты не находился рядом.

– О да, – произнес он. – Мы знаем друг друга очень хорошо. – Он пристроил сигарету на край пепельницы и взял свой стакан. – Я не уверен, получу ли я удовольствие от того, что поработаю над тобой. У вас англичан кажется есть такое выражение – "Это доставит мне такую же боль, какую испытаешь ты". – Он взмахнул рукой. – Но может быть, я и ошибаюсь.

– Я не англичанин, – возразил я. – Я шотландец.

– Различие, в котором нет отличия, не является различием. Но я скажу тебе кое-что – ты сильно изменил меня и мою жизнь. – Он сделал глоток бреннивина. – Ответь мне, та девушка, которая была с тобой, – Элин Рагнарсдоттир, ты ее любишь?

Я почувствовал, что весь напрягся.

– Она здесь совершенно ни при чем.

Он рассмеялся.

– Не беспокойся. Я не собираюсь причинять ей какой-либо вред. С ее головы не упадет ни один волос. Я не верю в Библию, но я готов на ней поклясться. – Его голос стал сардоническим. – Я даже могу поклясться на работах Ленина, если такая замена приемлема. Ты веришь мне?

– Я тебе верю, – ответил я.

Между Кенникеном и Слейдом не было ничего общего. Я не поверил бы слову Слейда, поклянись он хоть на тысячи Библий, но я мог положиться на любое обещание Кенникена и верить ему, как он когда-то верил мне. Я знал и понимал Кенникена, и мне нравился его стиль; он был джентльмен – жестокий, но все же джентльмен.

– Что ж, хорошо, тогда ответь на мой вопрос. Ты ее любишь?

– Мы собираемся пожениться.

Он рассмеялся.

– Это не совсем точный ответ, но я тебя понял. – Он наклонился вперед. – Ты спишь с ней, Алан? Когда ты приезжаешь в Исландию, вы лежите вместе под звездами, сжимая друг друга в объятиях, пока не смешается пот с ваших тел? Называете ли вы друг друга нежными именами, обмениваетесь ли ласками, пока не придет этот последний порыв страсти, который заставляет вас вспыхнуть в экстазе, а затем, когда пожар потухнет, вытянуться в изнеможении. Так это происходит, Алан?

Его голос был вкрадчивым и жестоким.

– Ты помнишь нашу последнюю встречу в сосновом лесу, когда ты попытался меня убить? Я не раз пожалел о том, что ты промахнулся. Я долгое время лежал в госпитале в Москве, пока врачи ставили на меня заплаты, но одну деталь им не удалось пришить на место, Алан. И вот почему, если ты даже выберешься отсюда живым – что я еще не решил, – ты ничего не сможешь сделать для Элин Рагнарсдоттир или любой другой женщины.

Я сказал:

– Мне бы хотелось выпить еще.

– На этот раз я сделаю тебе покрепче, – сказал он. – Судя по твоему виду, ты в этом нуждаешься. – Он подошел ко мне и взял мой стакан, после чего попятился к шкафчику с напитками. Не выпуская из руки пистолета, он налил в стакан виски и добавил туда немного воды. – Тебе необходимо вернуть на щеки румянец, – сказал он.

Я взял у него виски.

– Мне понятна твоя горечь, но каждый солдат должен ожидать, что его ранят: это профессиональный риск. Но по-настоящему тебя ранит то, что тебя предали. Не так ли, Вацлав?

– Среди всего прочего, – согласился он.

Я попробовал виски, на этот раз оно оказалось крепче.

– Но твоя беда в том, что ты до сих пор не знаешь, кто это сделал на самом деле. Кто в то время являлся твоим боссом?

– Бакаев – в Москве.

– А кто был мой босс?

Он улыбнулся.

– Выдающийся английский аристократ сэр Давид Таггарт.

Я покачал головой.

– Нет. Таггарт нас не интересует, в то время его занимала более крупная рыба. Тебя продал Бакаев, твой собственный босс, вступив в сговор с моим боссом, а я был простым инструментом в их руках.

Кенникен взревел от хохота.

– Мои дорогой Алан, ты слишком много читаешь Флеминга[10].

Я сказал:

– Ты не спросил, кто был моим боссом.

По-прежнему посмеиваясь, он произнес:

– Хорошо, кто им был?

– Слейд, – ответил я.

Смех внезапно прекратился. Я продолжил:

– Все было спланировано очень тщательно. Тебя принесли в жертву для того, чтобы создать Слейду хорошую репутацию. Все должно было выглядеть абсолютно подлинно. Вот почему тебе ничего не сказали. Ты отчаянно вел свою борьбу, но Бакаев, который передавал информацию Слейду, постоянно выбивал у тебя из-под ног опору.

– Это нонсенс, Стюартсен, – сказал он, но лицо его побледнело, и на щеке заалел рубец шрама.

– И ты проиграл, – продолжил я. – И само собой тебя следовало наказать, так как в противном случае это выглядело бы неестественно. Да, мы знаем, какие у вас существуют правила, и если бы тебя не сослали в Ашхабад или куда-нибудь еще, у нас могли возникнуть подозрения. И ты провел четыре года в глуши только для того, чтобы все выглядело как следует, четыре года ты перебирал бумажки, чтобы до конца выполнить свою роль. Ты обязан был это делать, Вацлав.

Его взгляд окаменел.

– Я не знаю, кто такой Слейд, – сказал он коротко.

– Тебе следовало бы знать. Это тот человек, от которого ты получаешь приказы в Исландии. Возможно, ты счел вполне естественным то, что тебе не доверили командовать данной операцией. Твое руководство не стало бы возлагать всю ответственность на человека, который однажды ошибся. Ты, должно быть, подумал, что тем самым они проявили благоразумие, и, вероятно, решил вернуть свою былую репутацию и вес, успешно выполнив эту миссию. – Я рассмеялся. – И кого же они назначили тебе в начальники? Того самого человека, который торпедировал тебя в Швеции.

Кенникен поднялся на ноги. Его пистолет был твердо направлен мне в грудь.

– Я знаю, кто разрушил шведскую операцию, – сказал он. – Я могу дотронуться до него, не сходя с места.

– Я просто выполнял приказы, – возразил я. – Всю мозговую работу вел Слейд. Ты помнишь Джима Брикби?

– Никогда не слышал о таком человеке, – произнес он твердо.

– Разумеется, не слышал. Он был тебе известен как Свен Хорнланд – тот, которого я убил.

– Британский агент, – сказал он. – Я его помню. Тем самым ты заставил меня полностью тебе поверить.

– Идея принадлежала Слейду, – заметил я. – Тогда я не знал, кого мне пришлось убить. Вот почему я покинул Департамент – узнав правду, я поднял большой шум. – Я наклонился вперед. – Вацлав, все это было сделано по одному шаблону, ты разве не видишь? Слейд принес в жертву хорошего человека, чтобы заставить тебя поверить мне. Его совершенно не волновало, сколько наших агентов погибнет. Но Бакаев принес в жертву тебя, чтобы Таггарт еще больше поверил Слейду.