Воры лунного города. Книга первая

Глава 3. Подвал.

— Эй, парень?!

Голос прорезал тишину резко, с металлическим отзвуком, будто слова прокатились по камню и ударились о стены.

Я дёрнулся — и сразу пожалел.

Боль ударила в висок, рванула через затылок и стянула голову так, словно на неё натянули железный обруч. Следом отозвался бок — глубокой, тупой вспышкой, от которой на миг выбило дыхание. Я невольно зашипел сквозь зубы и снова обмяк, уткнувшись ладонью в мокрую солому.

Во рту стояла горечь. Язык прилип к нёбу. Пахло сыростью, старым железом, прелой соломой и чем-то ещё — затхлой водой, мышами, давно не стиранной тканью. Так пахнут места, где людей держат не для жизни.

— Парень, ты там живой? — повторил голос, уже настойчивее.

Я с трудом открыл глаза.

Надо мной нависал низкий каменный потолок — в копоти, в серых разводах, в старых пятнах сырости. Под самым сводом в углу висел фонарь на цепи. Не горел. Просто темнел в полумраке, как напоминание: свет здесь дают только тогда, когда кому-то нужно на тебя смотреть.

Я моргнул, пытаясь собрать расползающийся взгляд, и опустил его ниже.

Солома. Грязная, слежавшаяся, местами почерневшая от влаги.

Прутья.

Не настоящая тюремная решётка — скорее клетка, собранная из того, что было под рукой, но сделанная на совесть. Железные прутья вбиты прямо в камень, швы грубые, без красоты, зато надёжные. Замок на двери — новый. Слишком новый для такого старого подвала.

Не Карсон.

В Карсоне я бывал — не внутри камер, но достаточно близко. Там всё иначе: коридоры шире, стены хотя бы для виду белят, железо чистят, чтобы не так воняло ржавчиной. Здесь же всё было слишком… кустарно. Как будто кто-то взял обычный погреб и переделал его под клетки только потому, что так удобнее.

Не тюрьма.

Яма.

— Ты меня вообще слушаешь? — не унимался голос.

Я попытался сесть.

Мир немедленно качнулся и поплыл. В голове будто провернули ржавый крюк. Перед глазами потемнело, к горлу подкатила тошнота, и я снова рухнул на солому, выдохнув сквозь зубы.

Всё тело горело изнутри. От пальцев ног до затылка.

Знакомое чувство.

На миг я даже усмехнулся.

Перед глазами всплыло старое воспоминание: чердак над боковой часовней, пыльный, перекошенный, с кроватью, собранной из двух ящиков и старых подушек. И я после тренировки с наставником — не человек, а разваливающийся мешок мяса, который едва дополз до своей койки. Тогда мне казалось, что хуже быть не может.

Как же мало я тогда понимал.

Я попробовал вдохнуть глубже, как учил Грам. Медленно. Через боль. Считать до трёх на вдохе, до четырёх на выдохе. Не бороться с ней, а дать ей пройти сквозь себя.

Но стоило воздуху войти глубже, как в боку резануло так, что я невольно застонал.

И тут же дёрнул ладонь.

Жар.

Острый, ненормальный.

Я резко уставился на правую руку.

— Эй, — насторожился голос сбоку. — Что это у тебя там?

— Ничего... Я в порядке, — выдавил я хрипло.

Собственный голос звучал так, будто я сутки жрал песок и запивал его кровью.

Сбоку фыркнули.

— Ну, славно. А то я уж подумал, что мне опять подсунули полутруп. Тут таких любят.

Я сглотнул, морщась от сухости в горле, и снова попытался подняться — на этот раз медленнее.

Сначала на локте.

Потом на колене.

Потом всё-таки сел, привалившись спиной к стене.

Камень оказался влажным и холодным. Это помогло. Немного.

Я поднял ладонь к слабому серому свету, сочившемуся непонятно откуда, и уставился на знак.

— Что за…

Чуть ниже основания большого пальца проступал багрово-тёмный след.

Не рана. Не ожог.

Скорее что-то между клеймом и чернилами, только вбитое не в кожу, а под неё.

В центре был глаз — неровный, будто нарисованный наспех. От него тянулись тонкие линии, расходясь в стороны, как надломленные лапы или треснувшие крылья. Внутри зрачка закручивалась спираль. На второй взгляд — змея. Или паук, свернувшийся в клубок. Края метки расползались ломаной каймой, словно паутина, по которой прошёл огонь.

На миг в одной из линий мелькнул красно-зелёный отблеск.

Боль тут же отдала в запястье.

Я резко втянул воздух.

— Что за чёрт…

Осторожно провёл пальцем по коже.

Поверхность была целой. Ни пореза, ни волдыря, ни шрама. Но под кожей будто тлело что-то чужое. Живое. Жар метнулся вверх по руке, кольнул в локоть и так же быстро исчез, оставив после себя мерзкое покалывание.

— Метка паука, — сказал голос сбоку.

Я поднял голову.

В соседней клетке сидел мужчина.

Худой — из тех, чей возраст невозможно определить с первого взгляда. Не старик, но лицо уставшее так, будто он прожил уже на две жизни больше положенного. Щёки запали. На подбородке темнела щетина. Под левым глазом наливался синяк. Под рваным воротом рубахи на ключице белел старый шрам.

Он сидел на соломе, прислонившись к стене, одна нога вытянута, вторая согнута в колене, и смотрел на меня спокойно — без сочувствия, без излишнего любопытства.

Слишком спокойно для случайного соседа по несчастью.

Как человек, который давно понял, где оказался.

— Что? — глухо переспросил я.

— Руна. Позволяет отслеживать твоё местонахождение, — ответил он.

Я снова перевёл взгляд на ладонь.

Слёжка.

Мысль была слишком неприятной, чтобы принять её сразу. Я сжал пальцы в кулак, и под кожей коротко дёрнулась боль, будто знак отозвался на движение.

— Где мы? — спросил я, не отрывая взгляда от метки.

— В подвале, — сказал он.

— Это я и сам вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Я поднял голову и посмотрел на него тяжелее.

Он криво усмехнулся, но без издёвки.

— Не знаю, чей это дом, — добавил он уже серьёзнее. — Но это не тюрьма. В тюрьме у тебя есть имя в книге, крыса в углу и шанс дожить до суда. Здесь тебя держат, пока кто-то наверху не решит, что с тобой делать.

Я замолчал и вслушался.

Сначала — ничего.

Только где-то далеко капала вода.

Потом донёсся слабый, едва различимый звук. Не сверху. Слева. Будто кто-то пошевелился по ту сторону стены. Затем ещё один — тихий кашель, сразу подавленный. Потом что-то скребнуло по камню.

Я замер.

Значит, мы здесь не одни.

Я осторожно поднялся на ноги, держась за стену. Слишком резко — и пол тут же качнулся навстречу. В глазах потемнело. Я упёрся ладонью в камень и переждал.

Холод помогал думать.

Я ощупал рёбра через рубаху.

Слева терпимо.

Справа — там, где ударился при падении, — боль отзывалась тупо и глубоко. Не нож. Не так, чтобы сломано пополам. Скорее трещина или сильный ушиб. Дышать больно, но можно.

Значит, пока жив.

Голова была хуже. В виске пульсировало, под черепом будто что-то сместилось и до сих пор не желало вставать на место. Во рту стоял металлический привкус. Я провёл языком по зубам. Целы. Значит, разбил губу или десну.

— Тебя притащили ночью, — сказал сосед, наблюдая за мной. — Сначала тащили как мешок. Потом бросили. Потом вернулись и облили водой, чтобы очнулся. Но ты не очнулся. Один сказал, что и так сойдёт.

Я медленно повернул к нему голову.

— Ты слышал их?

— Я здесь только и делаю, что слушаю.

Это прозвучало слишком просто.

Но я запомнил.

Я поднял взгляд к потолку и прислушался уже внимательнее.

Сверху — дом. Или что-то очень на него похожее. Далёкий скрип половиц. Один раз — шаги. Потом ещё. Не караульный ритм, не смена поста. Просто люди ходят по своим делам, уверенные, что внизу всё заперто. Где-то хлопнула дверь. Потом потянуло едва уловимым запахом жареного лука.

Обычный дом.

Дом с подвалом для людей.

От этой мысли по спине прошёл холод.

Я подошёл к прутьям и осторожно посмотрел в сторону коридора.

Узкий каменный проход. Низкий потолок. На стене — железный крюк. Под ним потемневшее пятно на камне. Ещё дальше, в темноте, угадывались контуры других клеток или дверей.

Не одна.

И не две.

Значит, это место используют давно.

Не для нас одних.

— Если думаешь о побеге, — сказал сосед, — лучше пока не трать силы.

Я промолчал.

— Замок новый. Петли смазаны. Лестница одна. Наверху дверь. А сюда приходят не по расписанию, а когда захотят. Неудобное место, чтобы строить красивый план.

Я посмотрел на него.

— Ты многое заметил.

— А ты многое скрываешь.

Я опёрся плечом о прутья, стараясь не показывать, как дрожат ноги.

— Как тебя зовут?

Он качнул головой.

— Сначала ты.

Логично.

И всё равно неприятно.

В подвале имя — это не имя. Это крючок. Если назвать настоящее, его потом могут вынуть из тебя на допросе вместе со всеми, кто тебя когда-либо знал. Если соврать слишком гладко — заметят. Если замолчать — тоже заметят.

— Нэйл, — сказал я.

Ложь сорвалась слишком быстро. Я мысленно выругался.

Сосед задержал на мне взгляд чуть дольше, чем мне хотелось.

— Нэйл, — повторил он, будто примеряя слово на вес. — Ладно. Я Торн.

Я кивнул, никак не показывая, что имя мне ни о чём не говорит.

Может, и правда ни о чём.

Может, нет.

Я медленно опустился обратно на солому. Бок болезненно отозвался, но стоять уже становилось труднее, чем терпеть сидя.

Несколько секунд я просто дышал. Медленно. Ровно. Считал вдохи, как учили.

Пока считаешь — не даёшь панике схватить тебя за горло.

Но память всё равно полезла наружу.

Окно в галерее.

Крики за дверью.

Крыши.

Лунный свет.

Кай на карнизе со сферой в руках.

Свист.

Болт.

Я закрыл глаза.

— Кай… — вырвалось само.

Тишина в подвале на миг стала плотнее.

— Твой человек? — спросил Торн.

Я не ответил.

— Значит, да, — спокойно сказал он.

Я резко открыл глаза.

— А ты, я смотрю, понимаешь больше, чем стоит.

Он пожал плечами.

— Ты очнулся с лицом человека, которого не просто избили. У тебя вид того, кто ещё не успел поверить, что остался один.

Я отвернулся.

Ответить было нечем.

Слева, дальше по коридору, кто-то вдруг застонал — глухо, коротко, будто звук выдавили сквозь сжатые зубы. Потом послышался слабый звон цепи или кольца о камень. И снова тишина.

Я уставился в темноту.

— Здесь ещё есть люди, — сказал я.

— Есть, — спокойно подтвердил Торн.

— Сколько?

— Было трое, кроме нас. Сейчас не уверен.

Я резко посмотрел на него.

— Было?

Торн чуть сдвинулся, устраиваясь удобнее у стены.

— Одного увели вчера. Или позавчера. Здесь время течёт плохо. Он много кашлял. Старик, кажется. Рука у него была сломана. Больше я его не слышал.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно стянулось.

— Второй?

— Девчонка. Или очень молодой парень. Голос тонкий. Один раз плакал ночью. Потом долго молчал. Сегодня тоже не слышал.

Он говорил об этом слишком ровно.

Не жестоко.

Хуже — привычно.

— А третий?

Торн кивнул в сторону стены.

— По ту сторону. Иногда бормочет во сне. Иногда молится. Иногда зовёт кого-то по имени.

Я помолчал.

Теперь подвал уже не казался просто камерой. Скорее колодцем, куда сбрасывают людей по одному, пока наверху кто-то решает, какие из них ещё пригодятся.

Я перевёл взгляд на прутья своей клетки, потом на замок, потом на дверь в конце коридора.

— Ты давно здесь? — спросил я.

— Достаточно, чтобы не любить местную воду, — ответил Торн. — И достаточно, чтобы понять: тех, кого держат долго, отсюда не выпускают через главный вход.

Я вскинул на него глаза.

— А как выпускают?

— Ногами вперёд. Или по чужому следу.

Я уставился на него, пытаясь понять, пугает он меня или предупреждает.

Скорее второе.

И это беспокоило сильнее.

— Почему ты вообще со мной разговариваешь? — спросил я.

Торн усмехнулся одним уголком рта.

— Потому что молчание здесь дорого стоит. А ты похож на человека, который скоро станет очень интересен тем, кто наверху.

— С чего ты взял?

Он кивнул на мою ладонь.

— С этого. И с того, как тебя принесли. Не как вора. Не как пьяницу. Не как случайного идиота с улицы. Тебя притащили так, словно боялись потерять по дороге.

У меня пересохло во рту ещё сильнее.

Перед глазами снова вспыхнули обрывки ночи.

Особняк Вальдора.

Слишком простой вход.

Ключ от галереи.

Слишком быстрая тревога.

Погоня, в которой никто не стрелял до нужного места.

Кай.

Я медленно выдохнул.

— Нас ждали, — сказал я больше себе, чем ему.

Торн не ответил сразу.

— Возможно, — произнёс он наконец. — Но если ждали именно тебя, а ты всё ещё жив, значит, дело не в краже.

Я посмотрел на него.

— А в чём тогда?

— В том, что ты мог увидеть. Услышать. Унести. Или просто в том, что ты оказался рядом не с тем человеком в не ту ночь.

От его слов стало холоднее, чем от камня за спиной.

Я снова сжал руку в кулак, чувствуя, как под кожей глухо пульсирует метка.

— Я ничего не уносил, — сказал я.

— Может, и не уносил, — спокойно отозвался Торн. — Но это не мешает другим думать иначе.

Мы оба замолчали.

Где-то наверху скрипнула доска. Потом другая. Потом послышались голоса — приглушённые, неразборчивые. Один из них был резче остальных. Командный. Привыкший не спрашивать, а приказывать.

Торн слегка повернул голову в сторону лестницы.

Я тоже вслушался.

Шаги.

Не мимо.

Сюда.

Сначала один человек. Потом второй. Затем короткий звон металла.

Ключ.

Он вошёл в замок где-то наверху — не в нашу клетку, а в дверь, ведущую в подвал. Скрежетнул, провернулся уверенно, медленно, как будто торопиться было совершенно незачем.

Щёлк.

Дверь открылась.

В подвал хлынул свет — резкий, белёсый, из коридора или от лампы в чьей-то руке. Он прорезал тьму косой полосой, и пыль в воздухе вдруг стала видна, как дым.

Я машинально поднялся на ноги, хотя тело протестовало против этой идеи всем сразу.

По ступеням вниз спускался мужчина.

Не торопясь. С ровной осанкой. Так, будто шёл не к пленникам, а в собственный винный погреб проверить запасы.

На середине лестницы он остановился, окинул взглядом клетки, задержался на мне — ровно на секунду дольше, чем на остальных, — и спустился ниже.

Торн едва заметно выпрямился в своей клетке, но промолчал.

Мужчина подошёл к моим прутьям и остановился.

Лицо у него было самое обычное — и это пугало сильнее всего. Ничего в нём не кричало об опасности. Ни шрамов, ни звериной злобы, ни показной жестокости. Просто человек, привыкший, что чужая боль — часть его ремесла.

Он посмотрел на меня сверху вниз и сказал спокойно, почти буднично:

— Ну что, поговорим?

Глава 4. Первый допрос.

Спустя несколько минут я уже сидел за столом в комнате на первом этаже.

Меня привели туда двое — молча, без грубых окриков, но так, что было ясно: если я споткнусь, поднимать будут не из вежливости, а чтобы не тратить время. Подвал остался позади вместе с сыростью и темнотой, но легче не стало.

Здесь было холодно по-другому.

Не подвальной влагой, а сухим, вылизанным холодом каменного дома, где сквозняки ходят по коридорам, как прислуга. Под ногами тянуло от плит. Свет лампы резал глаза после подвала. На краю стола стоял кувшин с водой и два стакана рядом.

Я сидел неровно, стараясь не показывать, как берегу правый бок, и медленно водил взглядом по комнате.

Ничего лишнего.

Стол. Три стула. Лампа. Голые стены. Узкое окно с плотно задёрнутой шторой. Даже если здесь кого-то и били, делали это не ради удовольствия, а ради результата.

Дверь за моей спиной открылась.

Вошёл тот самый мужчина.

Свет от лампы падал так, что сначала я увидел силуэт чётче лица: длинный плащ, аккуратные перчатки, ровная осанка. Не стражник. Не палач. И, что хуже, не человек, которому нужна была видимость жестокости.

Он прошёл внутрь, закрыл за собой дверь, снял одну перчатку, положил её на стол и сел напротив.

Теперь я видел лицо.

Лет сорок, может чуть больше. Ухоженный. Спокойный. С внимательными глазами человека, который привык замечать мелочи и редко повторяет вопросы дважды.

Не злой.

Это было бы проще.

— Воды? — спросил он.

Я молча посмотрел на стакан.

— Упрямство — плохая валюта, — сказал он и сам налил воды. — Пей. Тебе будет легче отвечать. А мне — легче слушать.

Я взял стакан не сразу.

Потом всё-таки сделал пару глотков.

Холодная вода обожгла горло и разлилась по телу слабым, почти болезненным облегчением. Хотелось выпить всё сразу, но я заставил себя поставить стакан обратно.

Мужчина это заметил.

Наверняка отметил.

— Имя, — произнёс он.

— Нэйл, — ответил я.

Он кивнул, будто сверился с чем-то у себя в голове.

— Хорошо, Нэйл. Тогда начнём с простого. Кто был с тобой?

Я не моргнул.

— Никого.

— Твой напарник, — уточнил он всё тем же спокойным голосом. — Тот, кто умер на крыше.

У меня внутри что-то сжалось так резко, что на секунду стало трудно дышать.

Но лицо я удержал.

— Я работал один, — сказал я.

Ложь прозвучала ровно.

Привычно.

Почти удобно.

Мужчина чуть наклонил голову.

— Интересно. Потому что мои люди видели двоих. И слышали имя. Ты кричал его.

Память вспыхнула слишком быстро.

Кай!

На карнизе. До болта. После болта.

Я сжал зубы.

— В шоке можно крикнуть что угодно, — ответил я. — Хоть имя святого, хоть мать, хоть проклятие.

Он тихо выдохнул носом — не то смешок, не то признание удачного хода.

— Допустим.

Он сцепил пальцы перед собой.

— Тогда следующий вопрос. Кто дал вам заказ?

Я выдержал короткую паузу.

Не отвечай слишком быстро. Быстро отвечают те, кто боится тишины.

— Заказчика я не знаю, — сказал я. — Был посредник.

— Посредник кто?

— Не знаю.

— Где встречались?

— Уже не помню.

— Как выглядел?

— Обычный человек.

— Удобно.

Я промолчал.

Он рассматривал меня без раздражения. Даже без явной неприязни. Просто разбирал на части, как мастер разбирает чужой механизм: осторожно, деловито, без всякого уважения к тому, что этот механизм ещё жив.

— Значит, — произнёс он, — ты не знаешь заказчика. Не знаешь посредника. Работал один, хотя видели двоих. И всё же оказался в галерее Вальдора с ключом от нужной двери.

Молчание в комнате стало плотнее.

— Ключ был фальшивым, — сказал я. — Просто повезло.

Мужчина чуть улыбнулся.

— Удача. Конечно.

Он откинулся на спинку стула и впервые позволил себе рассмотреть меня не как собеседника, а как повреждение.

Разбитая губа. Синяк на виске. То, как я сижу неровно. Как стараюсь не дышать слишком глубоко. Как удерживаю плечи, чтобы не показать слабость.

— Тебя хорошо приложило, — сказал он. — Окно. Потом крыша. Потом падение. И всё равно ты пытался уйти.

Я не ответил.

— Это впечатляет, — добавил он.

— Тронут, — хрипло отозвался я.

Он пропустил это мимо ушей.

— Послушай внимательно, Нэйл. Я не Вальдор. И не городская стража. Мне не нужно красивое признание, которое можно положить в папку. Мне нужно понять две вещи: кто вас послал и почему охота за этой ночью была устроена именно так.

Я впервые поднял на него взгляд прямо.

— Мы ничего не вынесли.

— Неужели?

Он подался чуть вперёд.

— Голубая сфера. Артефакт из галереи. Предмет, из-за которого сработала тревога. Ты хочешь сказать, что даже не прикасался к нему?

Лгать в этом месте было бессмысленно. Ловушка, погоня, люди на крышах — всё было завязано на сфере.

— Прикасался, — сказал я.

— Ты?

Я помедлил.

Если взять это на себя, часть следов упрётся в меня. Если сказать правду — отдать Кая ещё раз, уже после смерти.

— Я, — повторил я.

Он смотрел на меня несколько секунд, будто проверял, где именно в этой фразе ложь.

— Хорошо, — сказал наконец. — Тогда объясни, почему сферы при тебе не было.

— Потому что вы нашли меня раньше, чем я успел с ней уйти.

Он кивнул слишком легко.

— Верно. Но нашли тебя пустым. Без сферы. Без ключа. Без всего, что могло бы представлять интерес. Значит, либо ты потерял это по дороге, либо кто-то забрал раньше нас.

Я промолчал.

Нечего было добавить.

— Тогда проще, — произнёс он. — Где произошла передача? Кто вводил вас в дом? Кто дал схему? Любая мелочь. Имя. Прозвище. Акцент. Особая примета.

Я сжал пальцы на краю стула.

Гладкое дерево раздражало больше, чем сырой камень внизу. В подвале хотя бы всё было честно.

— Не помню, — сказал я.

Он помолчал ещё секунду, потом спокойно встал.

— Ладно. Значит, пойдём другим путём.

Он обошёл стол без спешки. Не театрально. Не демонстративно. Просто как человек, который заранее знает: бежать мне некуда, сопротивление уже учтено, а дверь охраняют лучше, чем мне хотелось бы проверять.

Он остановился сбоку и положил ладонь на спинку моего стула.

— Ты ведь понимаешь, что будет дальше, — сказал он.

Я не ответил.

Но сердце всё равно ударило чаще.

Магию я чувствовал плохо.

Не как настоящие одарённые, о которых любили болтать в трущобах и трактирах. Не вкусом металла на языке, не мерцанием по краям зрения. Для меня это всегда было чем-то вроде перемены давления перед грозой: воздух остаётся тем же, но лёгкие уже знают, что дышать стало труднее.

Именно это и произошло.

Комната будто стала меньше.

Лампа не дрогнула. Огонь не изменился. Но тени по углам собрались плотнее, а внутри черепа возникло мерзкое ощущение чужого присутствия — не рядом, а прямо под кожей.

Мужчина положил вторую руку мне на затылок.

Не грубо.

Почти бережно.

От этого стало только хуже.

— Не сопротивляйся, — сказал он. — Так будет быстрее.

— И тебе удобнее, — выдавил я.

— И мне тоже.

Давление выросло сразу.

Сначала это даже не было болью. Просто ощущение, будто кто-то раскрыл мне голову и теперь неторопливо перебирает внутри мысли, как бумаги в чужом столе.

Я дёрнулся — скорее инстинктивно, чем осознанно.

Один из стоявших у двери шагнул ближе, но мужчина коротко поднял пальцы, и тот остановился.

— Имя напарника, — сказал он всё тем же ровным голосом.

Я стиснул зубы.

Перед глазами вспыхнуло окно галереи. Ночь. Чёрная рама. Лунный свет на стекле.

Не думать.

Не об этом.

— Имя.

Я заставил себя представить пустоту.

Старый приём. Глупый, почти детский, но иногда работающий: гладкая стена. Мокрый камень. Туман. Капля воды, падающая в одну и ту же точку. Любая бессмыслица, лишь бы не дать зацепки.

Наставник говорил: большинство ломаются не потому, что не умеют скрывать мысли, а потому, что пытаются не думать о нужном. А стоит запретить себе один образ — и он становится единственным.

Поэтому я думал о другом.

О замке на клетке.

О скрипе третьей ступени.

О запахе жареного лука наверху.

Мужчина едва заметно нахмурился.

Давление усилилось.

Теперь пришла боль.

Острым кольцом вокруг висков. Меня повело. Пальцы сами вцепились в край стула.

— Имя.

— Не знаю, — выдавил я.

Он выдохнул через нос.

И в следующий миг мир рванулся.

Не глазами — глубже.

Как будто меня схватили за затылок и швырнули в собственную память. Коридор вспыхнул так ясно, будто я снова в нём стоял: тяжёлые шторы, синеватый отсвет на стене, рука Кая на сфере, его тихое: «Быстрее».

Я зажмурился, но это ничего не изменило.

— Вот, — тихо сказал мужчина. — Уже лучше.

Я рванулся изо всех сил, едва не опрокинув стул. Боль прострелила бок. Дыхание сбилось. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Не лезь, — прохрипел я.

— Тогда не заставляй меня.

Он надавил ещё сильнее.

Дальше время распалось на куски.

Вопрос.

Боль.

Вспышка памяти.

Пауза на воду.

И снова вопрос.

Иногда он сидел напротив и говорил почти вежливо, словно мы обсуждали сделку, а не то, что он только что рылся у меня в голове.

— Кто вас нанял?

Иногда подходил сзади, и холод его пальцев на шее означал, что сейчас меня опять потащат внутрь собственных воспоминаний.