Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле

Глава 1

Первые старты

Дома позволительно расслабиться и быть собой. Это не значит, однако, что можно злоупотреблять любовью и привязанностью, которые испытывают к нам другие члены семьи.

Первая настоящая девушка моего брата была на восемь лет его старше – двадцать восемь против двадцати. Ее звали Джулия Каткарт; мы это выяснили в июне. Они приехали из Манхэттена к нам в Лавлейдис, что на океанском побережье Нью-Джерси. Когда на подъездной дорожке появилась его любимая машинка с откидным верхом, за рулем сидела именно она. Мы с мамой подсматривали из кухонного окна.

Я заметила:

– Он позволяет ей водить свою машину.

Они даже одеты были похоже: свободные белые рубахи, заправленные в джинсы, – только у нее еще накинутый на плечи черный кашемировый свитер.

Джулия была темноглазой, с высокими скулами, чудесной бледной кожей, и на щеках горел яркий румянец – как у больного ребенка. Волосы собраны в хвост, небрежно схваченный кружевной лентой, в ушах – крошечные жемчужинки.

Я думала, что она будет выглядеть старше, чем Генри; однако старше, чем Генри, выглядел сам Генри. Там, рядом с ней, брат казался совсем взрослым. Отрастил бороду, нацепил темные очки в металлической оправе: этакий богатый прожигатель жизни, а вовсе не студент-философ. Волосы он тоже отрастил; они не до конца выгорели, а были рыжеватого цвета, как у ирландского сеттера.

Он чмокнул меня в щеку, затем кинулся обниматься с Цезарем, нашим эрделем, пока мама и его барышня пожимали руки. Они соприкоснулись только кончиками пальцев, по-дамски, с сердечными улыбками – словно душевные подруги, которые уже готовы друг друга нежно полюбить и только ждут повода.

Джулия повернулась ко мне:

– А ты, должно быть, Дженни?

– Сейчас меня в основном называют Джен. – Кажется, это прозвучало совсем по-детски.

Она не спорила.

– Джен. – Так взрослые пытаются поладить с детьми.

Генри открыл багажник и начал выгружать сумки, большие и маленькие, нечто, перевязанное бечевкой, рюкзак. Он как раз заводил машину в гараж, и Джулия его окликнула:

– Хэнк, а вино есть?

Хэнк он там оказался или не Хэнк, вино он нашел.

Кроме спален и затененного крыльца-веранды, в доме был большой общий зал. По нему Генри устроил для своей девушки шуточную экскурсию.

Он показал на диван.

– Здесь у нас гостиная. – Помолчал и кивнул на диван снова. – А еще гнездышко, логово и берлога.

Джулия сидела на крыльце, вытянув ноги в темно-синих сандалиях – Одри Хепберн, отдыхающая после урока танцев. На ногах у Генри были лоферы на босу ногу, и я заметила, что в кожаной полоске с прорезью, куда обычно вставляют монетку, у него засунут жетон от метро.

Джулия глотнула чаю со льдом и спросила, откуда взялось название «Лавлейдис». Мы не знали, однако Генри ответил:

– Еще со времен индейцев.

Она улыбнулась и спросила маму, как давно мы сюда перебрались.

– Первый год.

Папа играл в теннис, и никто не помешал мне добавить с намеком:

– Раньше мы ездили на остров Нантакет.

– Там красиво, – сказала Джулия.

– Красиво, – согласилась мама и принялась цитировать нудную рекламу о достоинствах Нью-Джерси.

Главным достоинством была близость к нашему дому в Филадельфии.

Когда мы в последний раз спорили, куда ехать, я сгоряча предложила, раз уж Нантакет не подходит, вообще ограничиться такой дикой дырой, как Кэмден. А что, еще ближе к дому, и вообще все близко. Я даже чуть было не добавила, что там и до мусорной свалки рукой подать.

Спасибо, отец меня перебил.

Могло показаться, что он зол; но нет, голос звучал ровно. Чем хорошо побережье – туда можно ездить круглый год, что способствует сплочению семьи.

– Как все запущено, – буркнула я, желая разрядить разговор.

Мама мне улыбнулась и заметила, что дом стоит прямо у воды. И можно нырять практически с самого крыльца!

К моменту того спора дом они уже выбрали; выбрали – и послали запрос владельцам. Впрочем, это я поняла позже. А тогда просто уточнила:

– А что там, океан?

– Океан тоже близко. – Мама старалась не терять воодушевления.

Я вздохнула:

– Залив.

– И на залив вид изумительный. А наш дом стоит на канале. Совсем как Венеция. Каналы и лагуна.

Впрочем, эти названия мне ни о чем не говорили.

И вот сейчас Джулия спросила, довелось ли нам тут поплавать, и мама ответила:

– Само собой.

Мне не хотелось портить маме светскую беседу, но лагуна была вся в нефтяных пятнах, а дно загажено так, что не ступить.

Все это время Генри сидел с нами на крыльце. Удивительно.

Мама завела разговор на «летние» темы, коснувшись таких противоречивых вопросов, как урожайность кукурузы (лучший сорт – «Серебряная королева»), засилье москитов (раздражают) и теннис (отличная тренировка).

Наконец Генри все-таки встал. Решительно спустился по ступенькам, словно его ждали срочные дела. Возможно, он собирался проверить мои ловушки на крабов или посмотреть, прихватили ли мы с собой велосипеды; да что угодно. Отец вел себя в точности так же: дом полон гостей, требуется всех угостить, занять разговором, развлечь – и, само собой, это обязанность мамы. А папа спокойно отправляется вздремнуть или почитать.

Так что сейчас разыгрывалась привычная сцена: мама в роли хозяйки; девушка брата – в роли гостьи. А младшая сестра сбежит за кулисы. Я дождалась паузы в их щебете и виновато улыбнулась: «Простите, дорогие. Я бы и рада побыть с вами подольше, но там без меня человечество в опасности».

На обед были пойманные мной у доков крабы. Мама застелила стол газетой, и мы все измазались в типографской краске. Как ни странно, мама подала на стол молочные початки «Серебряной королевы». Брат, на удивление, ел нормально. Обычно он торопится, словно на пожар, и очень даже запросто может использовать кукурузины как барабанные палочки.

Мама расспрашивала Джулию про семью. Есть брат, живет в Сан-Франциско; сестра в Париже. Обапланируют посетить ежегодный гала-вечер, который ее мама дает в Саутгемптоне. Джулия осторожно подбирала слова; некоторые я прежде только в словаре и видела. Леди-словарь.

Мама строго посмотрела на меня:не ухмыляйся.

Однако медлительной Джулия была только в подборе слов: своих крабов она почистила вдвое быстрее остальных. Я спросила, как это ей удается. Она показала мне выступ на брюшке краба. За него надо потянуть, и тогда панцирь прямо сам сходит. Генри тоже наклонился и смотрел.

Отец спросил насчет издательства, где они работали с Генри. Джулия сказала: ее начальник – отменный редактор и истинный джентльмен.

Генри ехидно добавил:

– Каждое утро, когда мы проверяем почту, мистер Макбрайд заглядывает к нам и спрашивает: «Ну что, ребятки, нарыли сокровища?»

Я видела этого отменного редактора и истинного джентльмена, когда навещала Генри. И сейчас не удержалась:

– Он считает, что мой брат незаменим. А еще обзывает Тюдором.

Отец пробормотал себе под нос:

– Хэнк Тюдор.

– Мистера Макбрайда можно извинить, – сказала Джулия. – Онревнитель британской истории и персона очень преклонного возраста.

Я подумала: «Гала-вечер посетят отменные персоны преклонного возраста и всяческие ревнители».

И поинтересовалась:

– А на работе в курсе, что вы пара?

Отец зыркнул на меня.

Генри сменил тему. Оказывается, его перевели из практикантов в ассистенты. Повышение. Он, похоже, ждал, что родители будут польщены. Однако весь папин вид указывал на отсутствие бешеного восторга. По маме определить всегда труднее: она следит за выражением лица.

Проблема была в учебе. Генри все еще не решил, начнет ли осенью занятия в Колумбийском университете.

Он уже четыре раза откладывал. Или пять, если учесть, что университет Брауна он отменял дважды. Причины переноса начала занятий всякий раз звучали вполне разумно и логично. Например, «необходимость тщательно выбрать специализацию».

Перед сном мама сказала Джулии, что поселит ее со мной, – и выразительно посмотрела на меня. При входе в спальню громоздился кошмарный двухъярусный комплекс: намертво прибитый к стене, не сдвинуть. Теоретически там было четыре спальных места, но тогда все бы друг другу мешали.

– Двухъярусная, – произнесла Джулия с умилением. – Как в скаутском лагере.

Нары, подумала я. Как в тюрьме.

Я спросила, где она хочет лечь. Она выбрала нижнее место; отлично, значит, мне надо забираться на самый верх. Я принесла Джулии чистое белье, оставила переодеваться и вышла. Через некоторое время постучалась в дверь, и мне ответили: «Входи!».

Она уже лежала под одеялом. Поэтому я выключила свет и полезла наверх. Стряхнула с простыней песок. Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Через несколько минут громко хлопнула дверь, и мне пришлось объяснять, что в доме косяки плохо сбалансированы, и по ночам такое бывает.

И мы снова пожелали друг другу спокойной ночи.

Я закрыла глаза и постаралась представить, что за стенами дома – остров Нантакет.

У дома, который мы снимали там каждое лето, на крыше была широкая квадратная огороженная площадка. Обычно такие называют «вдовий дворик». Оттуда, по легенде, жены морских капитанов высматривали шхуны своих мужей. По ночам сверху доносились скрипы, стоны и плач. Однажды мне послышалось, что там кто-то ходит. Дом с привидениями, что может быть лучше?

Если в этом доме и есть привидения, то они не оплакивают сгинувших в морской пучине моряков, а скучно лупят дверями. И причины у них самые прозаические: как у детей, которых не отпустили погонять на водных лыжах.

Присутствие Джулии не давало мне заснуть, и я слышала, что ей тоже не спится. Мы молча лежали в темноте, отслеживая дыхание друг друга. Молчание было одновременно задушевным и враждебным, словно состязание, кто кого переглядит. Впрочем, Джулия просто ждала, пока я засну, – чтобы можно было уйти к брату.

В конце концов ее босые ноги прошлепали по полу; потом скрипнула дверь в комнату Генри. Открылась. Закрылась.

Отец позвал Генри сходить прицениться к парусной лодке – и, я подозреваю, чтобы поговорить о Колумбийском университете.

Мы с мамой и Джулией пошли на пляж. Я бродила за ними, в воде и на берегу, и искала красивые камни. Мама описывала выставку, на которую нам случилось попасть во время последнего визита в Нью-Йорк: посуда, столовое серебро, хрусталь – из него даже пили члены королевской семьи! Джулия тоже побывала на этой выставке, только не по случайности, а запланировав поход заранее.

Музей напоминал особняк богатой старухи, которая вовсе не рада гостям; и вот гости разговаривают шепотом и ходят на цыпочках, – и они здесь вроде бы лишние. Посетителей просили оставить отзывы в специальной книге, и моя мама, которая никогда не упустит возможность кого-либо похвалить, написала о том, как прекрасно здесь все организовано. Я бы написала: «Нудно до смерти».

Я заново испытала сейчас все это счастье, выслушивая, как они обсуждают сервировку. Им понравились одни и те же тарелки. Причины были одинаковы, испытываемое обеими воодушевление – тоже. И я подумала: «Генри завел себе вторую мамочку».

Когда я сказала об этом Генри, он хмыкнул.

– Моя сестренка – поклонница Фрейда? Ну-ну.

Джулия в кухне накрывала на стол вместо меня, помогая с ранним ужином своему старшемуальтер эго – моей маме.

Я сидела у Генри на кровати. Он паковал вещи – ехать назад в Нью-Йорк. Он всегда занимался чем-нибудь еще, пока мы болтали: крутил настройки радиоприемника, листал журнал, настраивал гитару. А что ему на меня смотреть, – ведь я со своими вопросами и так никуда бы не делась.

– Серьезно, почитай Фрейда.

Он подошел к полкам. Ничего там не обнаружил, однако долго распространялся, какой великий человек Фрейд. Будто как раз об этом я мечтала поговорить, когда нам наконец выпала возможность без помех поболтать.

Я поблагодарила его за книгу, которую он прислал мне с работы; труд норвежского философа. Брат спросил:

– Ты хоть начала?

– Ну…

– А ты знаешь, что твой ай-кью скачет на пятьдесят баллов вверх и вниз в каждом разговоре?

Я не поняла, комплимент это или оскорбление. Впрочем, как он на меня смотрел, мне точно не понравилось: словно издалека, из своей новой жизни. У меня испортилось настроение.

– Мерси за дружелюбие и деликатность. И вообще, площадь круга пи эр квадрат, Земля вращается вокруг Солнца, Миссисипи впадает в Мексиканский залив.

Генри улыбнулся и выдвинул ящик. Рассказал, как ходил на лекцию этого норвежца. Все делали вид, что им все ясно, поэтому он тоже притворялся, что конспектирует.

– Представь – пробиваться к философии через кошмарный акцент. А у него еще и заячья губа.

И тут он умолк – нашел на нижней полке Фрейда. Пролистал книгу в поисках отрывка, который хотел мне показать.

– Вот, слушай: «Отправлять юных в жизнь с таким ложным психологическим настроем в отношении секса все равно что отправлять экспедицию на Северный полюс в летней одежде и с картой итальянских озер».

Он покачал головой:

– Это просто сноска. Сноска.

Я заметила:

– Со своей бородой ты как раз похож на полярного исследователя Роберта Пири.

Брат неосознанно тронул лицо – как все бородатые. Затем протянул мне книгу. Зигмунд Фрейд, «Недовольство культурой».

Я спросила:

– Слушай, а когда вы вдвоем, Джулия тоже обсуждает отменные тарелки?

– Ну ее можно понять. Это просто нервы – из-за знакомства с родителями. Посмотри на ситуацию ее глазами.

Нет уж, как-нибудь потом.

Он достал из шкафа бордовую рубашку. Протянул мне.

– Хочешь? Я купил ее в Беркли, в благотворительном магазине.

Генри проходил там стажировку в лаборатории бихевиоральной модификации, где учил муравьедов игнорировать муравьев.

Я сказала:

– Когда ты жил там, мы встречались чаще.

Он пообещал, что через несколько недель они с Джулией снова сюда приедут.

– Боюсь, я тебя совсем не узнаю. Заявишься такой в костюме с галстуком.

– С чего вдруг?

– Ты сейчас выглядишь старше.

– Я и стал старше.

– Три месяца прошло, это разве срок? Ты просто изменился. Внутренне.

Тут он остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Теперь ты Хэнк. Хэнк, который привез маме с папой бутылку вина.

Он присел рядом со мной на кровать.

– Возможно, я постарел. Это не так, но допустим. Есть причина, чтобы на меня злиться?

Я взглянула на бордовую рубашку. На кармане было большое чернильное пятно.

Тут Джулия позвала нас обедать.

– Идем, – сказал он.

Меню состояло из бесед о прекрасных книгах, которые все присутствующие или уже прочитали, или собирались. Кроме меня. Джулия как раз только что прочла роман знаменитого автора, о котором я ничего вообще не слышала, и назвала его «выдающимся произведением».Ты слишком много читаешь, подумала я.

При прощании стало видно, насколько она понравилась нашим родителям, и вовсе не из-за Генри. Джулия была добрая, отзывчивая, разумная – именно такую дочку они заслуживали.

По дороге домой я думала о Джулии. Пыталась понять, что значила бы для меня восьмилетняя разница в возрасте. Тогда моему теперешнему кавалеру должно быть шесть лет, как сыну наших соседей.

– Это как если бы я гуляла с Вилли Швомом.

Мама предпочла сделать вид, что не слышит.

Папа со смехом сказал: самое главное – чтобы мы с Вилли были счастливы.

– Раньше-то я сомневалась. Думала, будет при ребеночке еще одна нянька. А однажды вечером…

Мама меня перебила:

– Что-то мне нехорошо.

Я никогда всерьез не говорила с родителями о любви, а тем более о сексе. Самое «взрослое», что мы как-то обсуждали, – это наркотики; но эта тема меня не интересовала.

В последний день школьных занятий стало ясно, что планов на лето у меня нет. Раньше я всегда с нетерпением ждала августа и поездки на остров Нантакет. А в этом году мне предстояло торчать все каникулы у себя в пригороде и на побережье Нью-Джерси, чувствуя, как неумолимо приближается сентябрь и новый учебный год.

Я попрощалась с друзьями – их ждали безумные приключения: путешествия для подростков, настоящие индейские стоянки и Израиль. Мы обменялись адресами, и каждый раз, когда я записывала свой, то ощущала, какое скучное лето мне предстоит. Один приятель спросил меня: «Чем займешься?» – и я ответила: «Может, работу найду».

За обедом я заговорила об этом с родителями.

Мама предложила:

– Может, поищем учителя рисования? Да и теннисом хорошо бы позаниматься.

– Я хочу поработать. Хотя бы укороченный день.

– Снова у папы в офисе? – Мама перевела взгляд на отца.

Мне нравилось смотреть на отца за работой. Заведующий отделением неврологии, в белом халате, как он пожимает руки пациентам, встречая их у себя в кабинете. Только это уже было.

– Мне нужен новый опыт, мама.

– А если пойти стажером? Попрактикуешься в том, что тебе интересно.

Интересно? Это не про меня. Я так маме и сказала.

– Ну тебе же нравится рисовать?

Лучше уж в официантки.

Папа хмыкнул:

– Будешь протирать столики. А что, тоже дело.

Я просматривала газетную рубрику «Нужен помощник». Хотя везде требовался опыт, я исправно звонила по оставленным номерам, повторяя вычитанные в газете слова о «перспективном новичке». Никаких результатов! Я записалась на летние курсы живописи и тенниса, ходила в бассейн к подруге Линде, а еще по маминым поручениям.

Вечерами было тихо. Ужинали, а затем я поднималась к себе в спальню, писала письма друзьям или рисовала. На моих рисунках люди замирали, словно позируя фотографу.

Папа у себя в кабинете читал журналы по специальности, всякие там «Неврология» и «Инсульт» в однотонных скучных обложках. У мамы для газет была утренняя гостиная. Мама беспокоилась по внутреннему телефону, не хочет ли папа фруктов, и я бегала взад-вперед по лестницам, таская ему сливы, персики и нектарины. Перед сном я выгуливала Цезаря и тайком курила.

Часто во время этих прогулок я наталкивалась на Оливера Бидля – взрослого дядьку, который, однако, жил с родителями. Он выгуливал крошечного шнауцера. Этакий деревенский размазня в мешковатой одежде – такое мой дедушка надевал для игры в гольф – всегда с зажженной сигарой. Поговаривали, что Оливер или слабоумный, или гений, – впрочем, я не верила ни тому, ни другому. Оливер Бидль – это то, кем вы станете, если не найдется никто, кого можно любить. Кроме родителей.

– Привет, Оливер, – говорила я. А потом обращалась к шнауцеру: – Добрый вечер, Пеппер.

Оливер тоже со мной здоровался, но всегда после некоторой паузы, словно каждый раз колеблясь, отвечать или нет. К моменту, когда он все-таки решался, я уже была в нескольких шагах от него – и тогда бросала «спокойной ночи!», словно мы весь вечер провели вместе.

Джулия и Генри выбрались на побережье с утра в пятницу и к нашему приезду были уже там. Джулия приготовила обед и вообще выглядела гораздо спокойнее. Генри вроде бы стал выглядеть еще солидней.

После десерта они позвали меня с собой в центр искусств, смотреть русский фильм с английскими субтитрами.

– Не люблю читать и смотреть одновременно, – буркнула я.

Джулия засмеялась, словно над хорошей шуткой, и я почувствовала себя невообразимо крутой и остроумной. И пошла с ними в кино.

В жизни не видела более унылого фильма: все умирали от горя, от голода или от того и другого вместе. Дома Джулия бросилась на диван и, вся такая переполненная славянской тоской, воскликнула:

– Водки мне, водки!

При мне они не целовались и не держались за руки, хотя однажды, за обедом, Генри погладил под столом мою ногу, думая, что это нога Джулии. Я наклонилась к нему и шепнула: «Ты меня заводишь». Все-таки я была подростком, а потому крупным специалистом в области усмирения плоти, своей и чужой.

На пляже мы оставили обувь рядом с обувью других отдыхающих, расстелили на песке полотенца и легли лицом к океану. Генри минуту осматривался, а потом пошел в воду.

Океан был неспокоен; волны вздымались, неся к берегу медуз и морские водоросли. Водоросли засыхали на солнце рядом с нашими полотенцами, постепенно чернея. Ветер был таким сильным, что их клубки носило по песку, словно перекати-поле.

Я рассматривала людей на пляже. Несколько женщин, по виду ровесниц мамы, в бикини и с золотыми браслетами, уже покрылись густым загаром. Бикини их полнило. Еще одна группка поставила шезлонги возле наших полотенец. Мужчина наливал из термоса в подставленные пластиковые стаканчики что-то прозрачное, а женщина раздавала из мешочка заготовленные дольки лайма.

На Джулии было свободное пляжное белое платье и большая шляпа из соломки. Она густо намазалась кремом от загара, хотя все время оставалась под зонтиком. И она читала – как обычно.

– Ты очень любишь свою работу. Прямо видно, – сказала я.

Она кивнула. А потом спросила, думала ли я о том, кем стану, когда вырасту.

– Ну я хотела великой певицей.

– Может, и станешь.

– Не-а.

– Почему?

– Слух – это не про меня.

Я приподнялась на локтях, наблюдая за Генри. Вода была еще холодной, и купался пока только он один. Замерев, он ждал очередной волны: к нам лицом, сгруппировавшись, откинув голову назад, туда, где рождались волны. Затем нырял, ловил волну, седлал ее гребень и несся обратно к берегу. В последнюю секунду полета это выглядело великолепно: волосы смыты водой назад, тело напружинено, в глазах чистый восторг, на губах улыбка. Потом он выпрямлялся, бросал в нашу сторону взгляд, но без очков все равно ничего не видел.

Я тоже пошла в воду. Было холодно, но я нырнула следом за ним. Встала у него за спиной и вытянула руки вперед. Сколько раз он пытался меня научить! И сейчас оглянулся.

– Дождись свою волну. – И завопил: – Давай! Ну!

Но я пропустила и эту, и следующую. Потом к нам присоединилась Джулия. Они вдвоем поплыли туда, где бесновались огромные волны, а я поплелась к берегу.

Со своего полотенца я следила, как две точки держатся на гребне взлетающей огромной волны. Затем он нырнул. Выставил над поверхностью руку, словно акулий плавник, и двинулся следом за Джулией. Потянул ее вниз. Я видел, как она взмахнула руками, уходя на дно.

Когда я посмотрела следующий раз, Джулия шла ко мне от воды. Она не успела надеть свое просторное пляжное платье, и ее фигура в мокром черном сплошном купальнике хорошо просматривалась. Она была стройнее, чем я думала, и груди у нее были даже меньше, чем у меня.

В тот год у меня резко начала расти грудь, и нам с мамой пришлось ехать в универмаг за бюстгальтерами большего размера. Мальчишки теперь обращали на меня больше внимания, и я психовала. Казалось, груди рассказывают обо мне посторонним что-то такое, о чем я предпочла бы умолчать. Мои груди стали моей Ахиллесовой пятой, постоянной угрозой попасть в унизительную ситуацию.

Я даже разработала теорию: если у тебя большая грудь, мальчики хотят переспать с тобой, – и тут совершенно нечем гордиться, эка невидаль, они хотят секса постоянно. А вот если бы у тебя было красивое лицо, – как у Джулии, например, – мальчики влюблялись бы, пусть даже и помимо собственной воли. Тогда секс между вами происходил бы по любви.

Я изложила свою теорию подруге Линде, которая собиралась стать социологом и сама вечно что-то разрабатывала. Пришла к заключению, что груди выполняют в процессе секса точно такую же функцию, как подушки в процессе сна. «Мальчики думают, что им нужна подушка, – но они и без нее могут прекрасно выспаться».