- -
- 100%
- +
На что Николай знающе хмыкнул.
– Какой там наговор. Мой дядя всё это подтвердил, он даже по этому поводу написал письмо своему руководству и в ЦК партии. Солдаты внутренних войск по несколько часов заставляли задержанных лежать на земле. При этом они добивались, чтобы те обязательно грудью задевали землю, а тот, кто хоть на секунду посмел поднять голову или оторвать грудь от земли, сразу же получал от них очередной удар дубинкой.
– Ужас! На дворе не май-месяц, а декабрь, – возмутился Максим. – Представляю, какая ненависть переполняла их души…
– Любви к нам – русским такое скотское поведение по отношению к местным точно не добавило…
– Ты прав, не добавило.
– Кстати, а что руководство, ответило твоему дяде?
Николай усмехнулся.
– Его вызвали в ЦК партии, и один из секретарей злобно сказал ему: «Ты что ж им своё одеяло не принёс из дома?».
– Ну, и рыло этот секретарь. А ведь всё начиналось с мирных лозунгов, казахи лишь хотели отмены назначения чужака – Колбина и избрать вместо него казаха или хотя бы казахстанца, за что их и «отметелили» по полной программе.
– Дядя сказал, что правоохранительными органами было задержано около десяти тысяч человек, около двух тысяч казахов получили черепно-мозговые травмы. А сколько человек вывезли в поля, над сколькими поиздевались – это одному господу богу известно. Вот во что обошлась операция под названием «Метель».
А этот секретарь ЦК компартии – рыло, – с презрением сказал Николай. – Он поставил вопрос перед руководством МВД, чтобы моего дядю уволили из органов, как несознательного элемента.
– Твой дядя, наверное, переживает?
– Да, нет. Он плюётся…, – усмехнулся Николай. – Говорит, что ни дня больше не хочет работать на эту власть. Ведь по указаниям ЦК в городе порядке были сформированы народные дружины из числа русских, численностью порядка десяти – пятнадцати тысяч человек. Для них на заводах изготовили вооружение – обрезки арматуры, цепи, резиновые кабели, якобы для самообороны и защиты от хулиганов из числа казахов.
В своём письме, копию которого я читал, он написал о недопустимости формирования дружин по национальному признаку, ибо это может привести к необратимому расколу между двумя братскими народами, жившими многие годы в дружбе и согласии.
– Молодец твой дядя. А ещё молодец наш генерал, – добавил Максим. – Я слышал, что ему предложили представить личный состав, который был на площади у здания ЦК, к награждению медалями «За отличие в охране общественного порядка», так он отказался, счёл негеройским делом для пограничников разгонять сапёрными лопатками свой народ.
По лицу Николая пробежала ухмылка.
– Ему предложили медали, чтобы понесённый нами материальный ущерб не восстанавливать. С медалями проще – вручили и забыли. – А так сорок девять тысяч шестьдесят шесть рублей надо выплатить, – ехидно хмыкнул он.
– Откуда знаешь про этот ущерб?
– Всё оттуда же – от своего дяди. Впрочем, хватит о нём. Скажи лучше, как обстоят дела у твоего сына – Клима, – поинтересовался Николай, перед тем как уйти, – наверное, рад, что в заварушку не попал и кирпичом по физиономии не получил?
– Если был бы рад…, – рассмеялся Максим, – а то горюет со своими дружками, что не представился шанс отличиться, забывая о том, что на поле брани всякое бывает…
– А подружка у него есть?
Максиму неожиданно стало смешно.
– Не поверишь, но геройство для моего сына важнее, про подружку он на время забыл. А она ведь учится в художественно-театральном институте, – в этом рассаднике экстремизма, – неожиданно встревожился он. – Там почти девяносто процентов местного этноса, кабы беды с ней не приключилось…
Вывод Максима относительно своего сына был ошибочным, уже вечером Клим пришёл к нему в канцелярию. Он выглядел крайне озабоченным.
– Пап, – выпалил сын с порога, – меня замкомвзвода отпустил к тебе всего на десять минут, поэтому слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты заехал к Дусе и передал ей моё письмо. Ей будет приятно получить его в канун Нового года, в нём пара немецких новогодних наклеек. Дуся уже две недели молчит, у меня плохое предчувствие, не случилось что-либо с ней…
– Не волнуйся, сын. Перед Новым годом почта перегружена, поэтому идут сбои. Кстати, откуда, к тебе прилетел контрабандный товар? – поинтересовался Максим.
– Наклейки мне подогнал Толик, у него брат служит в Германии, в группе советских войск.
– А-а-а, – протянул Максим, – там такого добра много. У дембелей, отслуживших в Германии, наклейки почитаемый атрибут.
– А ещё брат выслал Толику авторучку с голой девушкой, которая одевается и раздевается. Забавно! Он показал её только мне, потому как боится, что у него её заберут. Скажут, что не положено…
– И правильно скажут, – усмехнулся отец.
– Ты когда письмо Дусе отдашь?
– Сегодня и съезжу к ней. Она там же в «Компоте», на улице Яблочной?
– Да, – рассмеялся Клим, она живёт там же, номер её дома 21…
На тёмном декабрьском небе вспыхнули одна за другой осветительные ракеты, озарив жёлтым светом частные постройки жилого сектора, названного в народе «Компотом» из-за его улиц, носящих фруктовые названия: Яблочная, Грушевая, Виноградная…
Трое молодых парней, одетые в чёрные дублёнки, с поднятыми воротниками и надвинутыми на глаза кепках, распахнули калитку и решительно вошли во двор небольшого дома.
Непроглядную тьму во дворе рассеивал только свет одиноко болтающего на столбе уличного фонаря, да полоски жёлтого света, просачивающиеся через щели в деревянных ставнях небольших перекошенных оконцев.
Один из непрошенных гостей, подкрался на согнутых ногах, к окну и осторожно заглянул в одну из щелей ставень.
– Вижу двух баб, – проговорил быстро он.
– Смотри лучше. Их должно быть три, – процедил сквозь зубы его подельник.
– Нет, их две…
– Значит, третьей крупно повезло, – зло хохотнул он…
В доме действительно находились две женщины – Дуся и её мать Елена Феликсовна Тобольская. Бабушка – Матрёна Ильинична, которую Дуся звала «старой мамой», захворала и уже несколько дней находилась на излечении в городской больнице.
Женщины сидели за столом и лепили к Новому году пельмени. В углу громко тикали старинные напольные часы.
Дуся уже вторую неделю прогуливала занятия в институте, из-за внезапной агрессии к ним «этносов», так они с подругой Аллой, называли меж собой студентов из числа казахов. «Этносы» в их институте составляли подавляющую часть, но это их не беспокоило, но, как оказалось, лишь до поры до времени – до наступления «Желтоксана».
Институт в одночасье превратился в бушующее море человеческих страстей. В его коридорах появились взрослые дядьки в окружении старшекурсников, явно неотносящиеся к числу преподавателей. Все они что-то злобно выкрикивали на казахском языке, и разбрасывали листовки с воинствующими призывами.
Через несколько часов в руках их сокурсников неведомо откуда взялись металлические штыри и цепи, которыми они демонстративно размахивали, бросая при этом многозначительный взгляд в сторону студентов из числа русской национальности. Их лица при этом горели гневом, а глаза были наполнены безумием…
На выходе из института их с Аллой остановила группа старшекурсников, во главе с известным в институте спортсменом по кличке «Абдрахман». Им сунули транспаранты с надписью: «Казахстан – казахам!» и, под угрозой физической расправы, заставили идти вместе со всеми на площадь Брежнева. По дороге им удалось затеряться в толпе и сбежать…
Уже вечером из телевизионных новостей они узнали о кровавом побоище, произошедшем на площади у здания ЦК компартии Казахстана.
Кадры хроники засвидетельствовали как многотысячная толпа, состоящая в основном из студенческой молодёжи, вооружённая кольями, арматурой и ломами, с громкими криками бросилась на штурм здания ЦК, пытаясь опрокинуть шеренги солдат, милиции и пограничников.
Объектив запечатлел растерзанное тело работника местного телевидения, шестнадцатилетнего русского мальчика, их сверстника, заколотого ножом в автобусе кондуктором, а также истекающего кровью молодого казаха…
Все дни, пока по телевидению транслировались видеозаписи кровавого побоища, Дуся внимательно всматривалась в лица пограничников, державших оборону у входа в здание ЦК, ведь среди них мог быть Клим.
Ей даже показалось, что она увидела его отца, но потом засомневалась. У неё была плохая зрительная память, к тому же она видела его лишь дважды в своей жизни.
О продолжении учёбы в институте, после случившегося, не могло быть и речи. Дуся это прекрасно понимала, но вот, как сказать об этом матери, не знала. Поэтому разговор на эту тему она решила составить по завершении новогодних праздников.
Уйти из института решила и Алла. Она, в отличие от своей подруги, всё уже рассказала своим родителям. Решение её отца было категоричным.
– Из этой «бурсы» тебе нужно уходить, её ещё долго будет лихорадить, – сказал отец. – Казахи народ злопамятный. Да и дружбу с курсантами пограничного училища они тебе и твоей подруге не простят, – добавил он к сказанному.
– Дуся, к нам во двор, кажется, кто-то зашёл, – испуганно сказала мать, – я слышала скрип калитки…
Дуся вышла в спальню и посмотрела в прорезь оконных портьер. Сердце её обмерло. Двое парней, стоявшие напротив окон их дома, были хорошо ей известны, и она их узнала сразу.
Это был «Абдрахман», угрожавший ей и Алле расправой в случае, если они откажутся пойти с ними на площадь, и Аскар Байжанов – друг Газизы, которого когда-то поколотил Клим.
– Мама, мы никому не открываем, – побледнев, прошептала она.
– Конечно, доченька, не открываем. Поздно уже…
Раздался стук в дверь. Мать, преодолевая страх, вышла в коридор и осторожно подошла к входной двери.
– Кто там?
– Здравствуйте! Мы институтские друзья Дуси. Хотим поздравить её с наступающим Новым годом, – послышалось в ответ…
Мать обернулась и вопросительно посмотрела на дочь. Дуся отчаянно мотала головой, – не надо открывать!
– Её нет дома, она у подруги, будет завтра.
За дверями послышалась какая-то возня.
– Еетiрiк айтасын! (лживая сука, казахск.) – прохрипел злобный голос, – твоя дочь дома и подарок свой она от нас получит, хочет она того или нет…
– Немедленно уходите, иначе я вызову милицию!
– Вызывай, если сможешь!
Мать бросилась к телефону и набрала «02».
– Алло! Милиция!
Трубка ответила безмолвием.
– Мама, они перерезали провод…
– Послышался звон разбитого оконного стекла…
Женщины бросились в комнату, но уже на пороге отпрянули назад от волны жара, хлынувшей им навстречу. Внутри комнаты бушевало пламя. Нос уловил запах огня и бензина.
– Помогите! Горим! Пожар! – закричала мать и тут же закашлялась от едкого дыма. – Доченька, бежим из дома!
Они побежали к входной двери, но открыть её не смогли, – преступники подпёрли её снаружи. Дусю, от страха быть сожжённой в огне, парализовало: она не могла ни кричать, ни плакать…
Мать не сдавалась. Она опрокинула на пол бочку с водой, стоявшую в коридоре, и тем самым высвободила вход в подполье.
– Лезь быстрей в подпол! – приказала она дочери, и, не дожидаясь, когда она это сделает, схватила за руку и буквально втащила её туда…
Вот и Яблоневая улица. Там за поворотом дом, в котором живёт Дуся с матерью и бабушкой. В свете автомобильных фар Максим рассмотрел троих молодых казахов, бежавших по дороге навстречу ему.
Увидев его «Жигули», один из них поднял руку. Максим сразу узнал его. Это был выродок семейки Байжановых, который попортил немало ему крови, утверждая, что Клим во время драки обчистил его карманы.
– Ну, уж нет! Взять могу только оленем на капот! – процедил сквозь зубы Максим и утопил в пол педаль акселератора. В нём неожиданно вновь вскипела злоба к нему и всем тем, кого он несколько дней назад усмирял на площади.
Вот и дом семьи Тобольских. Но что это? Из окон дома вырывались наружу языки пламени.
– Чёрт! – выругался он. – Похоже, что те отморозки, которые попались ему навстречу, подожгли этот дом.
Он выскочил из машины и вбежал на крыльцо. Ударом ноги выбил доску, подпиравшую входную дверь, и вошёл в дом. Пинком распахнул дверь в комнату. В ней вовсю бушевал огонь, оранжевые языки пламени лизали стены.
Он глянул вверх. Потолок также полыхал, и с него вниз сыпались искры. Того и гляди, что скоро обрушится. Дым практически не давал что-либо разглядеть. Максим на мгновение замер в отчаянии.
– Есть, кто в доме! – крикнул он и прислушался. Никто не отозвался. Слышен был только гул и треск набирающего силу пожара.
Максим поднял воротник бушлата, опустил клапана армейской шапки, вжал голову в плечи, вдохнул полной грудью и бросился сквозь огонь внутрь комнаты. Вокруг всё полыхало. Быстрым взглядом окинул комнату, в ней никого не было.
Пинком открыл дверь в спальню. Здесь тоже было пусто. Закончился воздух в лёгких и кашель, вызванным едким дымом, взорвал его изнутри. Нужно было уходить…
Он выскочил назад в коридор. Нестерпимо жгло спину и ноги. Он сбросил с себя прогоревший бушлат на пол и тут увидел металлическое кольцо в доске пола. Это вход в подполье, – осенило его. Женщины могут быть там. Медлить нельзя. Он потянул кольцо на себя и поднял дощатую крышку, закрывавшую вход в подпол.
Их он увидел сразу. Мать и дочь лежали в бессознательном состоянии у нижней ступени лестницы. Он поднял их тела наверх, а затем вытащил во двор.
Уложив рядом на замёрзшую землю, он в первую очередь стал делать искусственно дыхание матери, рассудив, что у Дуси больше жизненных сил. Как только мать очнулась, он, не медля ни секунды, стал оказывать помощь Дусе.
Придя в сознание, мать какое-то мгновение смотрела очумевшими глазами на то, как Максим делал искусственное дыхание её дочери, затем опомнилась и принялась помогать ему. Наконец, в сознание пришла и Дуся.
Вскоре к ним подбежали жильцы ближайших домов, кто-то принёс тёплые вещи, женщин укутали…
Затем во двор въехала пожарная машина, за ней следом «Скорая помощь».
Глава пятая
В палату заглянула медсестра Катя.
– Товарищ пограничник, на перевязку! – скомандовала она Максиму, и довольная собой разразилась звонким смехом.
Пребывание Максима в ожоговом отделении городской больницы, куда он был доставлен машиной «Скорой помощи» вместе с Дусей и её матерью, подходило к концу. Ожоги на спине и ногах стали зарубцовываться, и он готовился к выписке.
Максим отложил книгу в сторону и поднялся с кровати.
– Слушаюсь, Катя, и повинуюсь! – покорно ответил он ей, сочленив при этом пальцы рук на уровне груди в восточном раболепии.
Несмотря что Катя была лишь немногим старше его сына, она неожиданно стала проявлять к нему повышенное внимание, и он не отказал себе в лёгком словесном флирте, который был весьма распространённым явлением среди выздоравливающих больных. В его основе была благодарность к человеку в белом халате и в меньшей степени физическое влечение.
Максим вышел из палаты, в коридоре его поджидала Катя. Её миловидное лицо озаряла лукавая улыбка.
– После того как я перевяжу вас, вы снова отправитесь на второй этаж в седьмую палату? – насмешливо поинтересовалась Катя.
Максим изумлённо уставился на неё.
– И кто это, Катенька, успел меня заложить? Наверное, это сделал твой тайный воздыхатель, который утром подарил тебе розы? – выдвинул он тут же версию.
– Вы чересчур наблюдательны, – смутилась Катя. – Мне за эти розы уже досталось от заведующего отделением. Этот тайный воздыхатель срезал их с клумбы, которая находится прямо под окном у заведующего.
– Понимаю…, – лукаво усмехнулся Максим. – Однако, на месте заведующего отделением я вздул бы ещё и романтического воздыхателя, чтобы не портил окружающую среду, поддавшись своим вожделенным настроениям.
Катя бросила на него многозначительный взгляд. Ей явно понравилась реакция Максима.
– Хм. Но мой поклонник не заявляет о себе, и я не знаю, кто подарил мне эти розы. А может быть, это вы мне их подарили? – рассмеялась она. – Хотя вряд ли ваша пассия лежит в седьмой палате, и вы ей дарите розы с соседней клумбы…
Глаза Максима округлились.
– Что касается моего похода в седьмую палату, то там лежит девушка моего сына – Клима, курсанта пограничного училища. Кстати, Катенька, ты его можешь увидеть сегодня. У сына нет возможности её навестить, в связи с известными событиями на Брежневской площади отменили увольнения, поэтому девушку, которую зовут Дуся, навещаю я…
Катя глубоко вздохнула, её пальцы нервно крутили пуговицу на халате.
– Но там, кроме подружки вашего сына, есть ещё и её мама, – неожиданно ревниво сказала она и её голос при этом слегка задрожал.
Максим картинно вытаращил глаза, потом громко рассмеялся.
– Катенька, побойся бога! Я с мамой, мой сын с её дочерью? Это ж явная Санта-Барбара! Ну, и картину нарисовало твоё воображение.
Катя рассмеялась.
– Действительно, получился забавный любовный треугольник, даже в зарубежных романах такой сюжет нечасто встретишь.
– Да уж, – протянул Максим. – Я не любитель зарубежных романов. Но знаю, что в жизни бывает всякое. Мой отец как-то рассказал об одной забавной истории, случившейся с его другом, которую он сам поведал ему.
– Расскажите мне тоже эту историю.
– Но она с клубничкой…
– Ну, расскажите, – голосом маленькой девочки попросила Катя.
Максим пристально посмотрел в её смеющиеся глаза.
– Ладно, слушай. Друг моего отца жил в деревне со своей женой. Однажды и к ним приехала погостить родная племянница: шестнадцати лет отраду, косы до пят соломенного цвета, кровь с молоком, – русская красавица, одним словом.
Все было хорошо, но вот, в голову хозяина дома стали закрадываться всякие пагубные мысли и потерял он покой и сон. Неведомая сила тащила его из горницы, где он почивал со своей возрастной женой, на кухню, к печке, на которой спала эта красная девица. Лежит она на печи, зовущая, манящая, хоть жену бросай, – жаловался он моему отцу на гормональный взрыв организма.
– И что он? Бросил всё-таки жену?
– Катенька, не торопи события. На вопрос жены, почему он каждую ночь на кухню шастает, её благоверный, не мудрствуя, отвечал: «Жажда замучила, солоно покушали…».
– И что его жена? Неужели поверила в этот бред? – вновь в нетерпении прервала его рассказ Катя.
Максим рассмеялся.
– Нет, не поверила. Ведь солонина не каждый день на столе стояла. Поэтому она решила в один из дней проследить за своим мужем.
– И что?
– Она увидела, как её муж встал с кровати и направился на кухню. Подошёл с торца печи, отыскал небольшую скамеечку, встал на неё, осторожно стянул со спящей молодушки одеяло и принялся созерцать мутным взглядом её прелести. После чего, как ни в чём не бывало, возвратился обратно в супружеское ложе.
– Да уж, – в мягкой улыбке расплылась Катя, – не зря говорят: «Лучше в постели холодная молодушка, чем горячая старушка». Так, чем же всё-таки закончилась эта история? Семейным скандалом?
– Закончилась она довольно-таки забавно. Жена решила напугать своего мужа. Для этого она с вечера налила ведро холодной воды и поставила его на полати. Знаешь, Катя, что такое деревенские полати?
– Нет, не знаю, – честно призналась Катя.
– Полати – это такие нары, которые мостят в деревенских избах под потолком между печью и противоположной ей стеной.
– А-а-а…, начинаю уже догадываться, что было дальше. Жена привязала верёвочку к душке ведра и скрытно протянула её по избе. Затем, выбрав подходящий момент, когда муж в очередной раз стал любоваться обнажёнными прелестями деревенской махи, дёрнула за верёвку и окатила его холодной водой. Я не ошиблась?
– Не ошиблась. Все так и было. В результате муж со страху обмочил кальсоны, а молодушка даже не проснулась…
– У девушки явно хорошие нервы, оттуда и такой богатырский сон, – заметила Катя, – сейчас таких людей вряд ли встретишь, все уже с раннего возраста становятся неврастениками…
– Но, мы ведь, Катенька, с тобой не неврастеники?
– Нет, не неврастеники! – рассмеялась девушка.
– Ну вот, и замечательно. Теперь давай вернёмся, Катенька, к началу нашего разговора. Кто такая девушка из седьмой палаты на втором этаже я тебе рассказал, ну, а её мама вне подозрений, она отпала сама по себе.
– Нет, никто не отпал. Вы мне обещали не нарушать больничный режим, – обиженно надула губы фантиком она. – А сами что делаете?
– Не сердись, ты же знаешь, что Дуся из-за нервного стресса потеряла голос и не разговаривает, какой уж там флирт с ней? К тому же она совсем зелёная…
– Ничего не зелёная, она всего лишь на два года младше меня.
– Откуда ты знаешь её возраст? – удивился Максим. – Впрочем, о чём это я. У тебя ведь на всех этажах свои люди…
– Мне почему-то жалко эту девушку…, – неожиданно расчувствовалась Катя. – Она может остаться немой на всю оставшуюся жизнь. Её психика подорвана, и она теперь в каждом казахе будет видеть для себя угрозу. Ей следует срочно уехать из Алма-Аты, чтобы не было рецидива…
Максим в согласии кивнул. Он и сам все последние дни задумывался на сей счёт, но в голову ничего толкового не шло. И тут его внезапно озарило, теперь он знал, что ему следует предпринять. Осталось только дождаться сына и всё обсудить с ним.
– Спасибо тебе, Катенька, за подсказку. Ты права, находиться в этом городе обеим женщинам нельзя. Мать и её дочь являются не только потерпевшими, но ещё и свидетелями преступления, поэтому от них просто-напросто могут избавиться.
– Вот я об этом же…, – с пониманием сказала Катя.
Клим появился в палате после обеда.
– Привет, папа! Как ты? – раздался с порога его голос, который уже окончательно расстался со своей юношеской звонкостью и имел более низкую мужскую окраску.
Максим поднялся с кровати, и они обнялись.
– Извини, пап, что не мог ранее тебя навестить, – не отпускали…
– Всё нормально, сын. Я в курсе всего того, что происходит в училище.
– Нам теперь, пап, рекомендовано ходить в городе в «гражданке», а тем, у кого её нет, ходить группами не менее трёх человек. Сказали, что это мера временная, потому как в городе периодически возникают конфликты на межнациональной почве.
Пограничников не очень-то жалуют в городе, особенно молодые казахи…
– Сапёрные лопатки они нам долго ещё не простят, как, впрочем, и мы их камни и ломы, – сказал Максим.
– Не забудем, папа, это точно. Как дела у Дуси и её мамы?
– Гораздо лучше. Сейчас мы пойдём к ним, но прежде, я хотел бы поделиться с тобой одной мыслью, которая возникла у меня вчера.
– Слушаю тебя, пап.
Максим собрался с мыслями, потом пристально посмотрел в глаза сына.
– Мне вот что думается, сын, в трагедии, случившейся с семьёй Тобольских, есть и наша вина. Если бы Дуся не дружила с тобой, то к ним вряд ли бы пришли эти моральные уроды.
А так, через неё, они поквитались с нами за кровавый «желтоксан». Я ведь видел в тот вечер, недалеко от её дома, стоящих на дороге трёх парней.
Одного из них я узнал, это был Аскар Байжанов, тот самый, которому ты, в битве за Газизу, сломал передний зуб.
– Нифига себе! – присвистнул Клим и его глаза при этом гневно сверкнули. – Это точно он поджёг их дом. Он знал, что я учусь в пограничном училище и дружу с Дусей.
– Я тоже так считаю.
– Тогда их надо упрятать за решётку.
– Это сделать будет непросто. Тем не менее я всё рассказал следователю, который появился в палате на следующий день моего нахождения в больнице.
– Понятно. А следователь хоть русский или из казахов?
– Русский.
– А что, пап, за мысль пришла в твою голову? – вспомнил Клим.
Максим растёр костяшками пальцев виски, словно собирался что-то важное обдумать, а затем внимательно посмотрел на сына.
– Я вот что думаю. Нам нужно предложить Дусе и её матери поехать со мной на Сахалин. Ведь жить-то им негде, а на заставе у них будет жильё, время залечит их раны, а там видно будет.
Ты будешь приезжать в отпуск, а после окончания училища вы с Дусей примите окончательное решение. А может быть, такое решение вами будет принято и раньше.
Можно было бы предложить им мою квартиру, но в этом городе они вряд ли будут спокойны. От таких свидетелей преступники постараются избавиться…
Максим видел, как вытянулось на мгновение лицо у Клима. Но высказать своё мнение он не замедлил.
– Хорошая идея, папа. Они ведь действительно пострадали из-за нас. Мы просто обязаны так поступить. Вопрос лишь в том, возможен ли их переезд вместе с тобой на заставу, они ведь нам чужие?
– Возможен! На пограничной заставе всё возможно. Руководству пограничного отряда они будут представлены как невестка моего сына и её мать.
Училищному начальству я тоже всё объясню, и попрошу генерала, чтобы на них выписали проездные документы…