Битвы Третьего рейха. Воспоминания высших чинов генералитета нацистской Германии
- -
- 100%
- +
Зект также разработал ряд тайных планов, с помощью которых офицеры приобретали значительно больше опыта, а значит, и возможностей, чем это было возможно в армии, принудительно лишенной современного вооружения. Многие кадровые офицеры и военные инженеры нашли временную работу в Японии, Китае, южноамериканских странах и в Советском Союзе, где они могли приобрести некоторый опыт в обращении с бронетехникой. Офицеры военно-воздушных сил стали летать на гражданских авиалиниях. Немало демобилизованных солдат и офицеров имели возможность практиковаться в военном деле в различных неофициальных организациях, которых в Германии появилось довольно много, причем с помощью всевозможных уловок для их тренировок было сохранено оружие.
Все перечисленное явилось заслугой умного и опытного солдата и его самоотверженных помощников, действовавших в условиях строжайших ограничений. В дополнение ко всему им приходилось постоянно опасаться офицеров союзников, призванных следить за соблюдением условий мирного договора. Но было бы исторической ошибкой придавать этой работе чрезмерную важность и считать ее базой для нового витка агрессивных планов Германии. На самом деле эффект был едва заметен, особенно в сравнении с той мощью, которую стране еще предстояло набрать, чтобы стать по-настоящему опасной. Реальное наращивание военного потенциала началось лишь в 1933 году, когда Гитлер пришел к власти и начал широкомасштабное вооружение, причем в этот процесс бывшие союзники даже не пытались вмешиваться.
Фактически Зект отправил в путь эшелон идей, в конечном итоге возродивших немецкую армию, при этом направив его по пути прогресса, иными словами, добавил качественную составляющую к процессу количественного роста, насколько позволило бездействие союзников. По его замыслу, рейхсвер должен был стать исключительно мобильным, поскольку быстро движущаяся и наносящая быстрые, точные удары армия, состоящая из опытных, хорошо обученных солдат и офицеров, в современных условиях может успеть намного больше, чем старое, инертное войско. В первом же послевоенном руководстве для рейхсвера было сказано, что «каждое действие должно базироваться на внезапности. Без внезапности невозможно достичь значительных результатов». Другой основной принцип – гибкость. «Резервы следует выдвигать и использовать там, где достигнут успех, даже если тем самым придется перенести первоначальный центр тяжести». Чтобы обеспечить гибкость, в рейхсвере были разработаны новые средства связи, причем для этой цели была выделена большая часть людей, чем в любой другой послевоенной армии. Командиры всех рангов должны были находиться ближе к передовой, чем это считалось общепринятым, чтобы они могли непосредственно контролировать ход сражения и при необходимости быстро влиять на него.
Повышенное внимание к вопросам маневренности, которое проявляли после Первой мировой войны в рейхсвере, являло собой разительный контраст с принципами действия, к примеру, французской армии, в которой считалось, что «из двух элементов – огонь и движение – огонь является преобладающим». Судя по всему, французы пребывали в уверенности, что любая война будущего явится повторением медлительной тактики 1918 года. Разница представлялась очевидной. Но немцы в то время вовсе не руководствовались необходимостью преодолеть все существующие препятствия в условиях мирного договора. В предисловии к своему новому труду Зект откровенно заявил: «Эти положения применимы для силы, вооружения и оборудования современной армии великой военной державы, а не для армии Германии, насчитывающей в соответствии с условиями мирного договора 100 000 человек».
Активная деятельность Зекта завершилась в 1926 году, когда он был вынужден уйти в отставку после политического скандала, последовавшего в результате данного им старшему сыну наследного принца разрешения участвовать в армейских учениях. Ограниченность его кругозора, который казался широким в сравнении с другими генералами, стала более очевидной, когда он стал ярым защитником интересов и пропагандистом явно сырых идей Народной партии Германии. Тем не менее влияние его военных идей продолжало возрастать.
Свое видение будущего он изложил в книге «Размышления солдата», увидевшей свет в 1928 году, то есть вскоре после того, как он оставил службу. В ней он подвергал сомнению ценность огромных армий прошлого, считал, что затраченные ими усилия и принесенные жертвы непропорционально велики по сравнению с достигнутыми результатами. В итоге – затяжная война до изнеможения. «Масса становится малоподвижной, не может маневрировать, а значит, не имеет возможности и завоевывать победы. Она может лишь сокрушать своим весом». Более того, в мирное время чрезвычайно важно «всемерно ограничить непродуктивную задержку людей на дополнительный срок военной службы». Ключевыми моментами будущих успехов он считал современное техническое обеспечение и тактическую грамотность. «Основная масса призывников, чья подготовка была непродолжительной и поверхностной, является «пушечным мясом» в самом худшем смысле этого слова, тем более если ей противостоит небольшая группа отлично обученных и оснащенных по последнему слову военной техники бойцов». Это предвидение сбылось в 1940 году, когда несколько бронетанковых дивизий, действовавших совместно с пикирующими бомбардировщиками, полностью парализовали и разбили плохо оснащенную, зато куда более многочисленную французскую армию.
По мнению Зекта, «действующая армия» должна состоять из «профессиональных солдат, служащих длительный срок, по возможности добровольцев». Потенциал мужской части нации в мирное время может использоваться намного продуктивнее для расширения и развития промышленности, необходимой для обеспечения профессиональной армии современным вооружением. Причем постоянно должна вестись разработка перспективных типов оружия и создаваться мощности для налаживания их быстрого массового производства.
В то же время краткий период военной подготовки должен стать обязательным для всего пригодного для этого молодого населения страны. «В предварительном обучении молодых людей упор должен делаться не так на военную сторону, как на общую физическую подготовку и дисциплину». Это поможет установить связь армии с народом, укрепить национальное единство. «Так будет образована военная масса, которая хотя и не будет готова к участию в мобильной войне и победе в сражении, но вполне сможет выполнить задачи гражданской обороны. В то же время ее лучшие представители обеспечат постоянное пополнение для регулярной армии на поле боя». Такие новобранцы составляли основную массу немецких пехотных дивизий в 1940 году. Они следовали за передовыми бронетанковыми частями и оккупировали занятые населенные пункты. Приобретя необходимые знания и боевой опыт, они могли быть использованы в качестве пополнения для ударных частей. Иными словами, все было именно так, как предвидел Зект.
«Короче говоря, в войне будущего, как мне кажется, будут действовать мобильные армии, сравнительно небольшие, но профессиональные, при эффективной поддержке авиации, но при возможности быстрой мобилизации всех сил либо для производства массированной атаки, либо для гражданской обороны».
Любопытно, что в книге Зекта почти ничего не говорится о танках, но большое внимание уделено кавалерии и колесной технике. Он даже позволил себе лирическое отступление, заявив, что «дни кавалерии, соответствующим образом обученной, вооруженной и действующей современными методами, еще не сочтены» и что «ее знамена могут еще долго развеваться на ветрах будущего». Позднее появилось мнение, что неприятие Зектом бронетехники было вызвано только политическим благоразумием и что слово «танк» попросту должно заменить в его трудах слово «кавалерия». Однако Зект неприкрыто ратовал за развитие авиации и введение воинской повинности, что было запрещено Германии условиями мирного договора, поэтому вышеупомянутое мнение вполне может оказаться ошибочным.
Несмотря на очевидный динамизм, Зект оставался человеком своего поколения, а не предвестником будущего. Он был грамотным и опытным военным и поэтому ясно видел необходимость маневренности в любых наступательных операциях, однако все же не осознал того, что единственным способом достижения успеха является подвижность бронетанковых соединений. Этот вопрос остался его последователям.
Зект также руководствовался традиционными представлениями о военном искусстве, утверждая, что главной задачей авиации является уничтожение военно-воздушных сил противоборствующей стороны. Самолеты люфтваффе сделали это в Польше, в меньшей степени – во Франции. Однако, когда аналогичным способом началась подготовка вторжения в Великобританию, немецкая авиация впервые понесла тяжелые потери, столкнувшись с мощной обороной.
По более общим вопросам войны и мира взгляды Зекта были неоднозначными. Он вполне обоснованно считал, что, однажды познав ужасы войны, солдаты становятся более осторожными, чем политики, когда речь идет о втягивании в новый вооруженный конфликт. Однако в своих рассуждениях он заходил слишком далеко, объявляя бывших солдат настоящими «пацифистами» в самом лучшем смысле слова. Эта профессиональная апология, в той или иной степени характерная для каждой страны, обычно не находит поддержки в тех случаях, когда открываются для изучения архивы страны, развязавшей войну. Высшие военные чаще всего не проявляли этот «пацифизм, основанный на знании и рожденный чувством ответственности», который приписывал им Зект.
Он также не приводил убедительной мотивировки, утверждая, что «милитаризм» и «агрессия» – всего лишь модные термины. В то же время он продемонстрировал пророческий дар, отметив, что, если политическая линия проводится на приобретение силы, «государственный деятель очень скоро столкнется с теми или иными препятствиями, из чего сделает вывод сначала об угрозе для своих планов, затем для престижа нации и в конце концов – для существования государства. После этого он станет рассматривать свою страну как сторону, подвергшуюся нападению, и втянет ее в оборонительную войну».
Чувство гуманизма неизменно присутствует в его зачастую ироничных комментариях по поводу существующей тенденции пересматривать и отменять приговоры истории. Он писал: «Я нахожу весьма неудобным то, что больше не могу считать Нерона обычным чудовищем, который освещал себе путь кострами, на которых сжигал христиан, а должен рассматривать его как мудрого, хотя и несколько своеобразного диктатора». Возможно, он таким образом выражал сомнение в новой морали, провозглашенной нацистами? А сколь глубока и исполнена смысла его известная эпиграмма «Интеллект без воли бесполезен, а воля без интеллекта опасна»? Нельзя не припомнить еще одно из размышлений Зекта, содержащее мудрое предостережение: «Утверждение, что война есть продолжение политики, только другими средствами, стало просто словесным штампом и поэтому не может не считаться опасным. Можно сказать иначе, и это будет чистой правдой: война есть банкротство политики».
В то же самое время стремление Зекта держать армию в стороне от политики несет в себе определенную опасность. Явно выраженное профессиональное отчуждение, строгое разделение, которое он проводил между военными и политическими кругами, в конечном итоге вели к ограничению сдерживающего влияния военных на авантюры государственных деятелей.
Профессионал, созданный по образу и подобию Зекта, был бы современным Понтием Пилатом, демонстративно умывающим руки и отказывающимся от ответственности за приказы, которые исполняет. Чистая военная теория имеет дело с крайностями, которые довольно сложно совместить с мудрой политикой. Когда солдаты сосредотачиваются на абсолютно военной цели и не задумываются о глобальной стратегии, они более склонны принять политические соображения, которые, хотя и кажутся правильными в свете чистой стратегии, заводят политику за ту черту, где еще можно остановиться. Экстремистские военные цели слишком сложно увязать с умеренностью в политике.
Эта опасность будет увеличиваться, поскольку профессиональное мнение, олицетворяемое Генеральным штабом, на практике вовсе не является единым, каким должно быть в теории. Немалую роль здесь играют внутренние политические течения, личные амбиции. Зект писал: «История Генерального штаба… в целом была историей плодотворной позитивной работы; она также поведала о высокомерии и надменности, о тщеславии и зависти, словом, обо всех человеческих слабостях, о борьбе гениальности с бюрократической рутиной, о сокрытии славных побед и горьких поражений. Она засияла блеском славы выдающихся личностей, но осталась достаточно трагичной». И эти слова вполне применимы не только к прошлому, но и к будущему.
Генеральный штаб был первоначально предназначен, чтобы стать коллективной заменой некого гениального полководца, на появление которого в нужный момент армия не могла рассчитывать. А являясь по своей природе бюрократической (так же как и иерархической) структурой, он ограничивал «производство» гениев, хотя в качестве компенсации должен был поднять общий уровень компетентности. Некоторая неравномерность в его работе объясняется не столько неодинаковыми способностями отдельных индивидов, сколько различными личными интересами и взглядами. Шанс на повышение по службе заставлял любого генерала оставить при себе все свои сомнения. Именно так Гитлеру удалось внести раскол в дотоле единое профессиональное мнение. Любой только что назначенный на должность генерал всегда уверен, что ситуация лучше, чем казалось его предшественнику, и что ему непременно удастся то, что не получилось у последнего. Этот психологический феномен – мощный рычаг в руках любого правителя.
Глава 3
Эра Бломберга – Фрича
На смену Зекту пришел Хейе, которого в 1930 году сменил Хаммерштейн. Это были менее значительные фигуры, чем Зект, но оба в целом продолжали проводить его политику. Хаммерштейн был глубоко обеспокоен быстро набирающим силу нацистским движением, находя его политические принципы и методы отвратительными. Вследствие этого он отступил от принципа Зекта не вмешиваться в политику и всерьез рассматривал возможность принятия действенных мер, которые помешали бы Гитлеру прийти к власти. Однако решение впавшего в маразм президента республики фельдмаршала фон Гинденбурга о назначении Гитлера канцлером, конституционно закрепившее его высокое положение, выбило почву из-под ног Хаммерштейна. Опасения последнего не разделяли другие генералы, считавшие себя «просто солдатами».
Придя к власти, Гитлер практически сразу же назначил генерала фон Бломберга министром рейхсвера. К этому новоявленного канцлера подтолкнул амбициозный карьерист – полковник фон Рейхенау, ранее служивший в одной из дивизий Бломберга в Восточной Пруссии начальником штаба. В 1932 году он познакомился с Гитлером и стал его активным сторонником. Бломберг лично не знал Гитлера, но во многих отношениях являлся его антиподом. Тот факт, что он принял назначение, так же как и его деятельность в новой должности, ясно показывает, что такое «просто солдат».
Бломберг
Годом ранее Бломберг работал главным военным советником немецкой делегации на переговорах по разоружению в Женеве. Ему только что исполнилось 50 лет, то есть по сравнению с другими офицерами верховного командования Германии, так же как и других армий, он был почти юношей. Это факт, так же как и его неожиданное возвышение, не мог не вызвать зависть окружающих. Враждебность генералов по отношению к молодому выскочке еще более усилилась по причине их презрительного отношения к «богемскому капралу». Многие из них были готовы приветствовать приход Гитлера к власти, поскольку он благоприятствовал их собственным планам милитаристской экспансии, но не признавали за экс-капралом права иметь собственное мнение по военным вопросам, поэтому и усомнились в правильности выбора им претендента на столь высокую военную должность.
Предвзятое отношение старших офицеров рейхсвера с самого начала нанесло ущерб положению Бломберга. Товарищи его открыто оттолкнули, поэтому ему пришлось заручиться поддержкой Гитлера, иными словами, он был вынужден следовать политике фюрера, которая нередко шла вразрез с его собственными убеждениями. По иронии судьбы он был удивительно приятным человеком, выгодно отличавшимся от типичного «пруссака», что оказалось вовсе не положительной чертой при сложившихся обстоятельствах. Солдаты прозвали его «резиновый лев», и этим, пожалуй, все сказано как нельзя лучше.
Вернер фон Бломберг был человеком, отличавшимся от грубых и неразборчивых в средствах лидеров нового режима. Если он и симпатизировал нацизму больше других генералов, то лишь потому, что, даже шагнув на шестой десяток, оставался идеалистом. Романтический энтузиазм легко делал его слепым, особенно при взгляде на то, что его не слишком заботило. Нацистское движение вначале привлекло немало таких идеалистов, правда, все они были моложе, чем Бломберг. В среде военных карьерный рост – процесс отнюдь не быстрый. Бломберг был искренен в своем энтузиазме и относился к своей профессии в духе рыцарства. Я это понял, еще когда мы впервые встретились в Женеве в 1932 году. Он демонстрировал подлинный интерес ко всем новым идеям, появившимся в военной области, особенно касающимся оригинальных тактических решений, но еще больше энтузиазма он проявлял, когда речь шла о возрождении духа рыцарства в армии. Дискутируя по вопросу «джентльменского» ведения войны, он становился почти поэтом. Вращение в течение долгого времени в высших военных кругах придало ему изрядный налет скептицизма, но независимо от этого Бломберг произвел на меня впечатление человека искреннего, безусловно преданного своему делу и при этом не утратившего некоторых мальчишеских черт. Он был очень высок и плечист, но никогда не бывал угрюмым и мрачным и неизменно подкупал людей, с которыми общался, дружелюбием, вежливостью, откровенностью. Вряд ли ему стоило благодарить судьбу за то, что он оказался между двумя противоборствующими группировками. Сложись обстоятельства иначе, он вполне мог стать выдающимся военным деятелем.
Тем не менее и в этой ситуации его влияние было куда больше, чем могло показаться. Отличительной чертой Второй мировой войны было то, что немецкая армия на полях сражений в целом соблюдала военные правила и законы значительно строже, чем в 1914–1918 годах, во всяком случае, это касалось западных фронтов. Причиной некоторого улучшения обстановки стали новые правила поведения солдат, которые Бломберг и другие офицеры, разделяющие его взгляды, старательно вводили в рейхсвере. Сдержанность, проявленная войсками, оккупировавшими Бельгию и Францию в 1940 году, тем более в сравнении с поведением армии в 1914 году, была тоже следствием мудрой политики Бломберга и его последователей. Военным потребовалось немало времени и усилий, чтобы сгладить горечь поражения и успокоить население оккупированных стран. Эффект мог быть более выраженным, если бы не совершенно иное поведение гестаповцев и эсэсовцев.
Есть заслуги у Бломберга и в области военной тактики. Хаммерштейн сохранил действовавшую в немецкой армии наступательную доктрину, не имея для ее реализации ни материальных ресурсов, ни новой техники. Еще находясь в Восточной Пруссии, Бломберг пытался внедрить новые формы тактики, учитывающие современные средства обороны, стараясь использовать их в наступательных целях. Вместо того чтобы атаковать хорошо укрепленные позиции противника, следовало выманить его оттуда, заставить его перейти в поспешное наступление, броситься в погоню, тем самым заманив в ловушку, и, воспользовавшись возникшей неразберихой, нанести решающий удар. В качестве приманки можно использовать обманные маневры – отступление или же внезапная атака, угрожающая коммуникациям противника. Потенциальные возможности такой «ловли на живца», сочетающей наступательную стратегию с оборонительной тактикой – как щит и меч, – бросились мне в глаза еще в процессе изучения кампании Шермана в Джорджии. В своих следующих книгах я много писал о целесообразности ее применения в современной войне. Наша первая встреча с Бломбергом произошла именно благодаря его интересу к этой идее. (Следует заметить, что методы, использованные Шерманом, произвели впечатление и на генерала Паттона.) Когда я впервые встретился с Паттоном, а произошло это в 1944 году, незадолго до начала высадки в Нормандии, он рассказал, что прочитал мою книгу и провел немало часов, изучая описания кампании Шермана. После этого мы долго обсуждали возможность применения подобных тактических приемов в современной войне. Они были продемонстрированы при последовавшем переходе из Нормандии в Мозель.
Генерал Вуд, командовавший передовым отрядом – 4-й бронетанковой дивизией, также оказался энтузиастом этой идеи и, достигнув Сены, написал мне, что все сработало замечательно.
Бломберг также лучше, чем другие генералы, его современники, понимал и признавал новую концепцию мобильной войны с танками, выполняющими историческую роль кавалерии. Эта концепция была не слишком популярна в британской армии, за исключением разве что королевского танкового корпуса. Рейхенау проявил еще больше энтузиазма и лично перевел некоторые мои книги, хотя и он не сумел осознать тактику нанесения танковых ударов так полно, как, к примеру, Гудериан и Тома, принимавшие самое непосредственное участие в создании бронетанковых сил Германии начиная с 1934 года.
Триумф немецкой тактики и немецких бронетанковых сил в течение первых двух лет войны явился зеркальным отражением мер, принятых для разоружения побежденной страны после предыдущей войны. В принципе они были достаточно эффективными. Попытки уклониться от них, неоднократно предпринятые немецкими генералами, выглядели жалкими и не принесли желаемого результата. Процесс восстановления военной мощи Германии не представлял собой реальной опасности до тех пор, пока нацистское правительство открыто не отказалось от ограничений, наложенных мирным договором. Колебания правительств стран-победительниц позволили Германии вновь обрести силу. Более того, важным результатом навязанного Германии разоружения явилось освобождение ее армии от запасов морально изношенного оружия 1914–1918 годов, сохраненного странами-победительницами. Устаревшее вооружение крепко привязывало их к старым методам и давало повод для переоценки собственных сил. Начав широкомасштабное вооружение, немецкая армия не могла не ощутить свое явное преимущество, поскольку ее ничто не связывало с прошлым, и процесс разработки новых видов вооружений на основе свежих, прогрессивных идей получил мощный импульс.
Появлению новых идей в немалой степени способствовала другая мера, принятая странами-победительницами, – упразднение Генерального штаба. Останься Генштаб в первозданном виде, он бы, безусловно, сохранил свою былую инертность, громоздкость и неповоротливость. Загнанные в подполье, его сотрудники в значительной степени освободились от административной рутины, получив возможность сконцентрироваться на выработке конструктивных идей будущего устройства. Иными словами, подпольный Генштаб стал более эффективным. Можно ликвидировать физическую форму военной организации – отобрать мебель, помещение, здание, – но нельзя заставить ее прекратить свою деятельность как мыслительного органа.
Таким образом, результатом всеобщего разоружения Германии после Первой мировой войны стала расчистка места для более эффективной модернизации ее вооруженных сил, когда сложилась политическая ситуация, благоприятная для повторного вооружения. Ограничения в степени модернизации были вызваны главным образом внутренним консерватизмом и конфликтом интересов, а не внешним воздействием.
Фрич
Положение Бломберга как министра рейхсвера позволяло ему способствовать развитию новой тактики и преодолевать сопротивление более ортодоксально настроенных генералов – так же как и в других странах, главным образом во Франции. Однако шаткость его позиции – «буфера» между Генштабом и Гитлером – не давала ему широко распространить свои идеи, да и развивались они не так быстро, как могли бы при более благоприятных обстоятельствах. Когда в конце 1933 года он попытался решить вопрос о назначении Рейхенау на место Хаммерштейна, то столкнулся с открытым сопротивлением сплотившихся для этого генералов. Действуя по их совету, Гинденбург остановил свой выбор на генерале фон Фриче, опытном солдате, представлявшем более консервативную школу как в политическом, так и в военном отношении. Он понимал ценность танков и авиации, но считал эти новые виды вооружения «выскочками» и намеревался твердо указать им на место – второстепенное место, по его глубокому убеждению. Более того, генерал Бек, позже ставший начальником Генерального штаба, к «танковым революционерам» относился не менее критично, чем к нацистскому движению. Поэтому немецкая военная машина, хотя и находилась впереди других стран по созданию механизированных частей, все же не заняла то положение, которое могла бы, в результате чего возник некий компромисс между старой и новой армией.