Когда поёт жаворонок
- -
- 100%
- +
– Хватит паники, – отец решительно встал, взял Гилю и Басю под руки, отвел в сторону. – Вы сейчас же уходите из дома, пробирайтесь в соседний район в деревню Борки. Там работает врачом мой лучший друг и однокурсник Дрогунов Павел Петрович. Ты, Гиля, должна его помнить. Найдите его, скажете, что я направил вас. За ним вы будете как за каменной стеной. Все, не ждите, уходите сейчас же! – закончил в приказном тоне, не стал дожидаться согласия, считая вопрос решенным, повернулся к бабушке.
– Не надо ничего брать, если поведут, то только на расстрел.
Услышав такое, бабушка Роза опустилась на тюк с одеждой, и снова заголосила. Но на этот раз никто не поддержал и не стал успокаивать: все стояли, оглушенные, подавленные и растерянные.
– Раввина Фишеля больше нет, – дедушка Шмуль зашел в дом, облокотился на посох, скорбно опустил голову. – Его душа уже там, наверху, смотрит на нас, радуется, что закончились её земные страдания и начинаются наши мучения. Вот так всегда: как только нам становится трудно, раввин сразу оставляет нас одних.
– Что это значит? – Яков Аронович тормошил дедушку за плечо. – Что это значит?
– А то и значит, сынок, что раввина убили, застрелили только что на моих глазах. Несчастный, даже не успел прочитать молитву.
Бася с Хаей на руках, Гиля с небольшим узелком с едой и одеждой через огород пробирались к реке. Надо было перейти ее вброд, а затем уже лесом добираться до Бобруйска. В городе папин брат дядя Давид должен помочь им переправиться через Березину, чтобы потом двигаться на деревню Борки, что находилась в тридцати километрах среди огромного лесного массива. Когда-то, лет десять назад, папа возил всю семью в гости к Павлу Петровичу Дрогунову, однако Гиля за это время забыла дорогу туда. Тем более, что ездили они тогда на попутных машинах в кузове, а сейчас надо будет идти тайными тропами по лесам. Папа нарисовал маршрут на листке бумаги, но Гиля больше надеялась на местных жителей, которые смогут показать дорогу.
– Стой! Руки вверх! – выскочивший из кустов незнакомый полицай с винтовкой в руках встал на их пути. – Куда это вы, гражданочки? – самодовольная улыбка расползлась до самых ушей. – Если к нам на свидание, то мы завсегда рады будем!
– О-о! Какие крали! – откуда-то взялись еще несколько человек, стали окружать девушек, а кто-то из них сразу же обхватил Гилю сзади, крепко стиснув груди.
– Хлопцы, зачем такой шанс упускать? – первый полицай уставился на Гилю, пожирал глазами. – Дай ее мне, Барисик, это ж кровь с молоком!
– Чур, я первый! – тот, что держал Гилю, рванул на ней кофточку, обнажив девичью грудь. – А ты, Лёнчик, бери другую. Я не люблю объедки.
– Так… дитё… – тот, которого назвали Барисиком, на некоторое мгновение растерялся.
– Выбрось дитё! – второй полицай зло хохотнул. – Вон река, и дело с концом. А ты мамкой займись. Иль тебя учить надо как с бабой обходиться?
Бася прижала орущего ребенка, с дикими глазами отступала назад, в свой огород. Гиля закричала, пытаясь вырваться из лап полицая. Изловчившись, выскользнула из объятий, оставив в руках мужчины клок волос, она бросилась вслед за Басей.
– Держи их! Ату! – неслось вдогонку, вперемежку с матерками и громким мужским смехом.
Не веря в спасение, девушки кинулись обратно к дому, не разбирая дороги, не прячась. И сразу же наткнулись на группу односельчан, что уже брела по улице местечка под охраной солдат.
Немцы тут же схватили девушек, грубо затолкали в толпу.
Среди односельчан были и родители.
– Что ж вы так? – разочарованно спросил папа. – Эх, вы!
Мама забрала Хаю, стала укачивать.
– Там… там… – Бася заикалась, всё ещё не могла отойти от пережитого, говорила несвязно, голос дрожал, срывался.
Было такое впечатление, что еще чуть-чуть – и женщина упадет в обморок прямо посреди дороги.
Дедушка успел подхватить ее под руки.
Гиля все пыталась прикрыть тело порванной полицаями кофточкой. Бабушка Роза сняла с себя платок, накинула на внучку.
Больше они ничего не говорили, брели молча.
Заплакала Хая. Бася взяла ее на руки, стала кормить грудью.
Когда вышли за околицу, в поле, стало ясно, что ведут их к Солдатскому логу, который тянется от местечка в сторону Бобруйска, пересекает небольшую речушку и опять бежит еще многие километры до самой Березины. В некоторых местах он был узким, глубоким, с высокими обрывистыми берегами. В других местах берега расширялись, овраг тогда становился мелким, широким. Поэтому местные жители называли его кто Солдатским оврагом, кто – Солдатским логом.
Папа шел между Басей и Гилей, держал под руки.
– Девочки мои, пробуйте бежать, я вас прошу.
– Как, папа? – Гиля еще не отошла от встречи с полицаями. – Как, папа? Вон их сколько с оружием вокруг нас. Судя по всему, всё местечко оцеплено. И нас на берегу реки… Посмотри на Басю – она не в себе.
Отец и дочь в очередной раз обратили внимание на Басю: глаза молодой женщины безумно взирали на окружающих, сама она бледная, с посеревшим лицом, прижимала к груди дочку, не откликалась, не отзывалась, что-то шептала про себя.
– Я тебя прошу, девочка моя, не теряй рассудок, не трусь, – наставлял папа. – Старайся спастись, спастись любой ценой. Я верю в тебя, ты все сможешь.
Потом повернулся к Басе, заговорил с ней:
– Сейчас дорога вплотную подойдет к оврагу, Басенька. Вместе с Гилей прыгайте в него, скройтесь. А мы начнем в толпе шуметь, отвлечем охрану. Вы же хорошо знаете овраг, все ходы и выходы.
Но молодая женщина только глянула на свекра безумными глазами, еще крепче прижала ребенка, отрицательно потрясла головой.
Они шли уже вдоль оврага.
Его склоны, густо заросшие березняком, тянулись рядом с дорогой, манили, звали к себе. Но Гиля одна не решалась на побег, звала Басю, просила, требовала.
– Ну, чего ж ты?! Давай, давай, Басенька, бежим! Ещё чуть-чуть, и будет поздно.
Однако Бася не откликалась, смотрела безумным взглядом вокруг, словно не понимала о чём говорит Гиля. Или не слышала.
В это время отец вместе с другими мужчинами затеял потасовку на той, противоположной от оврага стороне, начали шуметь.
Охранники забегали, занервничали, громче стали отдавать команды, угрожающе замахали оружием.
Гиля не отставала от Баси.
– Бежим, бежим, Басенька! Чего же ты?
Но она лишь в очередной раз кинула невидящий взгляд на собеседницу, и вдруг оторвала от себя Хаю, сильно размахнулась и бросила ребенка в овраг, в кусты.
Гиля растерялась, замерла, с ужасом наблюдая, как сверток полетел, покатился по склону. О себе забыла, упустила момент. Охранники уже начали толкать в спину, уплотняя толпу.
Обезумевшая, Бася закричала диким голосом, рванулась вслед за ребенком. Солдат сначала оттолкнул ее винтовкой, потом удобней перехватив оружие, с придыханием вогнал штык в грудь женщине. Она еще дернулась, замахала руками, и тут же упала на дорогу. Немец выдернул штык, перешагнул через труп, двинулся вслед колонне.
Гиля повисла на руках у отца, бессильная сделать хоть шаг. Дедушка и папа вели ее под руки, а она еле переставляла ноги. Ничего не воспринимала, не видела, брела, как в бреду: где мама и бабушка, как и что с ними – выпало из памяти.
Пришла в себя уже на дне оврага у длинного, свежевырытого рва, когда немцы потребовали всем раздеться.
Гиля видела, как обреченно обнажались люди, складывали одежду в кучи: женскую – отдельно; детскую – отдельно мальчиков, отдельно девочек. Мужчины раздевались чуть в стороне.
И детей было много, удивительно много, Гиля только сейчас заметила это. Грудных ребятишек раздевали, снимая пеленки, распашонки и складывали в маленькую кучку, что была на отшибе, почти у края оврага.
Бабушка Роза помогла Гиле раздеться.
Девушка смотрела, как обреченно, безропотно выстраивались голые, беззащитные люди в какое-то подобие шеренг. И опять рядом был папа. Казалось, его это не касалось, не пугало, он не терял рассудок, мог рассуждать здраво, поддерживал дочь, успокаивал. Не сразу, но до Гили стали доходить слова отца:
– Старайся стать за спиной у меня. Как только дадут команду стрелять – падай, падай лицом вниз, замри, не дыши. А там как Бог даст. Но не теряй рассудок, ты сильная, ты все сможешь, я в тебя всегда верил.
Грудных детей вырывали из рук матерей.
Двое солдат брали младенцев за ручки-ножки, раскачивали, затем подбрасывали в воздух надо рвом. Небольшая группа солдат и офицеров стреляла по летящей цели
Следом вдоль рва, на самом его краю, выстроили малолетних мальчиков и девочек лицом к яме. Голеньких. Убивали выстрелами в затылок, спокойно передвигаясь от одного к другому.
Потом приступили к подросткам.
Этих расстреливали из пулеметов, группа солдат с оружием помогала пулеметчикам.
Когда очередные жертвы оказались во рву убитыми, туда, в скопление трупов, бросили несколько гранат, и куски человеческих тел разлетались вокруг, со шлепаньем падали на землю.
Взрослых сначала заставили спуститься в ров, уложить тела уже убитых детей и подростков рядами в штабеля и только потом их самих выстроили в одну длинную шеренгу у края могилы.
Несколько раз вдоль шеренги обреченных проходила группа немцев, внимательно рассматривая обнаженных людей: с мясом срывали сережки, выкручивали пальцы с кольцами, снимали другие драгоценности.
Папа стоял рядом, дедушка прижимался к Гиле с другого бока, шептал молитву. Мама с бабушкой замерли со стороны папы.
– Прощайте, прощайте, мои родные. Пусть Господь даст вам силы, – голос дедушки Шмуля долетал как сквозь вату.
В сознании осталась одна единственная, последняя мысль – упасть раньше, чем станут стрелять. Так требовал папа.
Расчеты залегли за пулеметами, изготовились для стрельбы солдаты – вскинули винтовки и автоматы. Папа и дедушка еще плотнее прижались к Гиле, почти полностью прикрыв ее своими телами. Она уже не видела взмаха офицера, даже его команда «Feuer!» еще не была понята ею, как руки папы и дедушки столкнули ее в ров на трупы детишек.
Теплые, ещё неостывшие, окровавленные тела снизу, бешеная стрельба, тела убитых сверху – сознание девушки помутилось, покинуло ее, и она сама растворилась среди мертвых, ничуть не ощущая себя живой.
Сколько длилось беспамятство – не знает, выпало из сознания.
Очнулась, пришла в себя от тяжести, что навалилась сверху, и от нехватки воздуха. Со спины давило, правую руку в локте чем-то прижало, но самое ужасное – нечем было дышать. Стоило приоткрыть рот, чтобы втянуть хоть маленькую толику воздуха, как тут же рот забивался землёй. Крутила головой, с трудом находила положение, когда можно было хоть чуть-чуть вдохнуть.
Когда всё же сознание прояснилось, до Гили дошло, реально начала понимать, что она лежит во рву среди убитых, засыпанная землёй.
Охвативший ужас вверг девушку в шок, граничащий с потерей сознания.
Лицо упиралось в чье-то еще теплое, слегка шершавое и соленое тело, соленый привкус был и во рту. Даже тот мизерный воздух, что удавалось втянуть в себя, был соленым. Но не было тишины. Один тяжелый вздох сменялся на такой же тяжелый, с сипением выдох. И шевеление. Этот звук шел отовсюду – снизу, сверху, с боков. Она на секунду замирала и явственно слышала, как дышит, тяжело, с хрипом, дышит и шевелится земля.
Снова ужас и отчаяние на грани паники охватили Гилю. В то же время, она не ощущала себя даже раненой. Чувствовала своё тело невредимым. Лишь тяжесть земли и чей-то труп сверху… и трупы… трупы… трупы… снизу, с боков, отовсюду. И она, живая, среди них, в могиле… И катастрофически не хватает воздуха… Чувствует, что ещё чуть-чуть, и она задохнётся, останется здесь.
Девушка стала метаться, крутиться, приподнимать себя, насколько позволяло ограниченное со всех сторон пространство. Руки упирались в скользкие, липкие, теплые человеческие останки, которые еще мгновение назад были телами, живыми людьми; земля потихоньку осыпалась со спины. Освобождалось пространство вокруг лица, уже можно было сильнее втягивать те жалкие крохи воздуха…
Однако никак не удавалось сбросить с себя чье-то тяжелое, остывающее тело, что лежало поперек девушки, не давало выпрямиться, вырваться из могилы, вдохнуть хоть капельку свежего воздуха. А она надеялась, что он именно там, вверху, сразу за этой преградой.
Теряла сознание, лежала, не помня себя – где она и что с ней. Потом сознание возвращалось, чтобы тут же смениться ужасом, оцепенением.
Но именно страх двигал ею, заставлял действовать.
Разом исчезли тысячелетиями приобретенные человеческие знания, интеллект, а на смену им из глубины веков появился звериный инстинкт самосохранения. Это он вызывал, будил в ней обострённое чутье, изворотливость, находил ранее неведомые физические силы, что до поры до времени дремали где-то в укромных уголках ее девичьего тела.
Легла бочком, скорчившись, подобрала под себя ноги. Голос далекого предка руководил, подсказывал, что только в такой позе она сможет проскользнуть, проползти под лежащим сверху телом, преодолеть очередную преграду.
Напряглась из последних сил, руки упирались, скользили, не находили опоры, утопали в человеческих останках, но почувствовала вдруг, что поменялась со вставшей на ее пути преградой местами.
И замерла, застыла, отдыхая, выковыривала языком землю изо рта, выплёвывала. Втягивала в себя такой живительный, такой желанный воздух, которого становилось все больше и больше.
Сверху уже ничто не давило, только слой земли снимал жар с ее пылающего тела. Хватило сил подняться, встать на колени, вытянуть руку. Рука качнулась в пустоте.
Снова напряглась, выпрямилась…
Перед глазами мелькнул дневной свет, вдохнула чистый воздух. На мгновение вернулось сознание, и тут же исчезло, уступив место беспамятству.
Глава 3
Оцепенение лейтенанта Прошкина длилось недолго: еще не понимая, что и как надо делать, бросился к человеку, взял его на руки, положил рядом со спящим ребенком, разглядев в нем женщину. Метнулся обратно ко рву, как смог заделал, засыпал ногами землю в образовавшейся ямке. Ваня понимал, что надо как можно быстрее уходить с этого страшного места, пока немцы не вернулись: чуть дальше была выкопана еще одна длинная траншея-могила, и она была пуста.
Прислонил спасенную женщину к склону оврага, похлопал по щекам. Голова моталась из стороны в сторону, да изо рта текла грязная струйка слюны.
Вдруг женщину начало тошнить. Она корчилась, каталась по траве, содрогаясь всем телом.
Иван снял фляжку с водой, поднес ко рту женщины. Глотнув раз-другой, она впервые осознанно посмотрела на Прошкина.
– Кто вы? Где я? – ужас отразился в ее темных, чуть навыкате глазах. – Пустите, не надо!
Вся сжалась, вскрикнула.
Прошкин смотрел, пораженный видом девушки: молодое, красивое, чуть-чуть смугловатое лицо и совершенно седые волосы. Даже брови поседели.
– Уходим! Уходим скорее! – взял на руки ребенка, помог подняться девушке и быстро, насколько позволяли его попутчики, направился по оврагу на восток.
– Быстрей, быстрей! – тревожным шепотом торопил Прошкин, поминутно оглядываясь назад. – Они могут вернуться.
Солнце палило из-за спины, вдогонку, когда лейтенант со спутницами подошли к месту, где лог раздваивался. Одно ответвление уходило дальше по прямой. Другое, помельче, с небольшим ручейком по самому дну – вправо, к колку, который резко выделялся на фоне большого пшеничного поля.
Спасённая девушка, вцепившись в руку лейтенанта, не поднимая головы, бежала рядом.
Иван свернул вправо, углубляясь в сторону лесочка, что манил к себе, притягивал своей удаленностью от мрачного лога.
Они уже были на окраине колка, когда захныкала, заворочалась девочка. Прошкин отвернул покрывало, поправил соску с сухарями – она была пуста.
– Вот тебе раз! – улыбнулся, глядя на малышку. – А еще не хотела, капризуля. Опять мокрая.
Опустившись на колени, собрался распеленать дитя, как к ним подбежала девушка, взглянула на ребенка и вдруг осела на землю рядом с Иваном, протянув к малышке руки.
– Хая, Хаечка! Не может быть, Хая!
Прошкин с недоумением смотрел на девушку, но на всякий случай отгородил рукой ребенка.
– Но-но, потише, гражданочка! Какая еще Хая? Я ее нашел! Иди лучше к ручью, умойся, а то ребенка напугаешь!
– Это наш, наш ребеночек, наша девочка! – протягивала руки девушка. – Моя племянница Хаечка! Бася… овраг… бросила… – в который раз зарыдала, и всё тянулась и тянулась к ребёнку.
– Вот оно что-о-о! – Прошкин соединил все сегодняшние события в единое целое и теперь сидел, с удивлением взирая то на ребенка, то на его тетю. – Вот оно что! Скажи кому – не поверит. Но это меняет дело, – в голосе Ивана впервые за этот день появились нотки надежды.
Малышка лежала на покрывальце, гукала, сосала пальчики. Девушка стояла над ней на коленях.
– Гражданка! Гражданочка, – лейтенант тронул за плечи девушку, произнёс с иронией:
– Ты нагишом долго ещё будешь деморализовать личный состав?
– Ой! – подскочила та с земли, сжалась вся, прикрывая себя руками. – А что ж мне делать?
– Сначала сходи к ручью, умойся, а я что-нибудь придумаю.
Девушка убежала, лейтенант разделся, снял с себя исподнее белье, надел на голое тело галифе и гимнастерку.
– Вот теперь порядок! – довольный, принялся готовить новую соску малышке.
Пеленки сполоснул в ручье, развесил сохнуть на кустах, когда девушка стыдливо окликнула Ваню:
– Я помылась, а что дальше?
– Вот одежда, можешь одеваться, – указал на белье, что лежало рядом с ним.
– Отвернитесь, мне стыдно. Или бросьте сюда.
– Ну, цирк! Два часа мелькала передо мной голой, а тут застеснялась. На, лови! Извини, что без стирки – прачечная отстала! – добавил, не оборачиваясь к девушке.
Гиля надела на себя солдатские кальсоны, рубашку, вышла из-за куста, с ожиданием уставилась на лейтенанта.
– А дальше что? – в который раз спросила она, смущенно потупив взор, поддергивая длинные, широкие, то и дело сползающие штаны.
– Вот же бабье племя! – то ли с восхищением, то ли осуждающе произнес парень. – Только что с того света спаслась, а уже боится показаться смешной! Плюнь на все! Сейчас что-то подтянем, что-то подкатаем, и будет хоть куда. А как тебе зовут?
– Гиля, меня зовут Гиля.
– А лет тебе сколько, Гиля? – спросил Прошкин, привыкая к имени.
– Девятнадцать. В мае исполнилось девятнадцать.
– Девятнадцать? А меня зовут Иван, Ваня Прошкин. Иван Назарович Прошкин, лейтенант, если что.
– Вот и познакомились, – Гиля опять одёрнула кальсоны. – Как же быть мне теперь?
– Подойди сюда, – попросил девушку Иван. – Надо подвязать веревочки снизу, штрипки называются, и на поясе веревочкой стянуть. А рубашка и так сойдет, только рукава подкатай чуть-чуть.
Заплакала Хая, Гиля кинулась к ней, взяла на руки, прижала к себе и вновь горько зарыдала, вспомнив вдруг, воскресив в памяти кошмары сегодняшнего дня.
Иван какое-то время молча наблюдал за ней, потом подошел, тронул за плечи, повернул лицом к себе.
– Вот сейчас ещё поплачь маленько, и всё, успокойся, – не отводил взгляда от ее заплаканных глаз. – Нам думать надо, что дальше делать. И ребенка кормить надо. Сейчас мы с тобой ответственны за девочку.
Его голос, уверенный тон не дал ей еще больше терзать себя, заставил собраться, вспомнить, где находится и что отныне она ответственна за единственного близкого ей человечка на этой земле.
– На, дай ребенку, – Прошкин подал Гиле самодельную соску с последним сухарем. – Больше кормить нечем. И плакать не надо, напугаешь еще малышку.
– Хорошо. Не буду. Что это? – с недоверием смотрела на Ванькино изобретение. – Тряпку Хая не ест.
– Тогда дай ей грудь! – разозлился Прошкин. – Или приготовь ей кашку! Лучше на молочке! У меня ела, потому что другого нет, и в ближайшие часы вряд ли будет!
Гиля брезгливо взяла, долго смотрела на изжеванную тряпочку с размоченным сухарем, потом все же нерешительно поднесла ее ко рту малышки. К большому удивлению, та тут же присосалась, зачмокала, пытаясь ухватить ручками. Девушка отвела их, запеленала, подняла полные благодарности глаза на Ивана.
– А вы где этому научились?
– Жизнь и не такому научит, – лейтенант крутил головой, внимательно прислушиваясь: мгновение назад до него долетело эхо выстрела. Или показалось?
– Что ты «выкаешь» со мной, Гиля? Мы же почти ровесники, мне двадцать два года, скоро двадцать три. Разве это разница, чтобы на «вы»?
– Хорошо, – просто ответила та. – Чего вдруг насторожился?
– Ты ничего не слышала минуту назад? Мне послышался выстрел. Осмотреться надо.
– И мне послышалось, но я не стала говорить, думала – показалось.
– Так больше не делай, – лейтенант замер: до них явственно долетели звуки выстрелов.
– Обо всём, что покажется подозрительным, сразу же сообщай мне. Вот, слышишь? Пулемет поливает. Оставайся здесь, я – на разведку.
– Нет, нет, только не это! Я боюсь! – девушка кинулась к Прошкину, загородив дорогу. – Я боюсь, боюсь! – глаза округлились, губы задрожали, слезы брызнули, потекли по щекам. – Не оставляй нас, я боюсь! Я не выдержу одна, сойду с ума! Мне страшно!
– Хорошо, хорошо, успокойся. Никуда я не пойду, так и быть, – Ваня сел под берёзку, жестом приглашая девушку сесть рядом. – Только не кричи. Видишь, ребенок спит. Я тебя никогда теперь не брошу, не бойся. Садись, надо обсудить наши дела.
Девушка безропотно подчинилась, взяла на руки племянницу, качала, с надеждой смотрела на своего спасителя.
А день уже клонился к вечеру. Спала жара, на смену ей спешила ночная прохлада. Стихли выстрелы, на землю опускалась тишина. Только комары все никак не желали уйти на покой и все настырней и настырней звенели, норовили облепить любой участок тела.
Гиля веточкой отгоняла комаров и от Хаи, и от себя. Лейтенант сидел на траве, поджав ноги по-турецки, в очередной раз чистил винтовку.
– Сначала я расскажу немного про себя, потом ты про себя расскажешь. А то как-то неудобно – вроде вместе, а друг про друга ничего не известно.
Рассказывал долго, обстоятельно, еще и еще раз прокручивая в памяти все события, свидетелем и участником которых был; о людях, что попадались на его пути за этот короткий срок с начала войны. Про знамя полка умышленно не упомянул.
Гиля слушала, не спуская с рук ребенка, сама не знала, с чего начать разговор. Слишком свежи были воспоминания, спазм перехватывал горло, глаза наливались слезами. Прошкин прекрасно понимал это и потому не торопил.
Он смотрел на ее растрепанные длинные волосы, которые в сумерках стали приобретать пепельно-серый цвет, сливаясь с лицом хозяйки.
– А у тебя какие волосы были? – не выдержал, спросил Гилю. – Имею в виду цвет.
– Черные, конечно, – ответила девушка. – Ведь я еврейка, а у нас чаще всего волосы черные.
– Так это евреев расстреливали? А за что? Воевали против немцев? Оказали сопротивление?
– Не знаю. Наверное, потому что евреи.
– Дикость какая-то. Так не бывает. Я понимаю, когда военные, с оружием в руках. Но чтобы вот так? Дикость, – повторил еще раз, и надолго замолчал. – Даже с пленными нельзя так поступать, они же безоружные.
– Законы пишутся для нормальных людей, а это – звери, хуже зверей, – девушка снова заплакала.
– Извини, давай об этом пока не будем. Надо думать, что делать дальше, как быть сейчас. Я так понимаю, что девчонкой займешься ты, а мне надо на ту сторону фронта к своим. Я – офицер, и мое место должно быть на фронте. Ты где останешься? Здесь? Или пойдешь куда-то?
– Ты хочешь нас бросить? – Гиля настороженно смотрела на Ивана. – Если я правильно поняла, ты уходишь от нас?
– Да, час, другой побуду с вами, и – вперед! – взмахнул рукой куда-то в сторону. – Больше меня здесь ничего не держит. Самая большая проблема была с девочкой, но она удивительным образом разрешилась, – довольная улыбка коснулась губ Ивана.
– А как же мы? – до этого мгновения она еще не думала ни о своём будущем, ни о племяннице.
Вопрос встал перед девушкой непреодолимой преградой. То, что она не останется в местечке – даже не обсуждается. Она боится представить, что ей придется вернуться домой. Кто ее там ждет? И что ее ждет в родном доме?
– Ваня, а как же мы? – жалобно спросила Гиля.
Девушка вдруг с ужасом представила себя одной, с Хаей на руках, ночью, рядом с оврагом, где расстреляны её родные и близкие, где она чудом спаслась из могилы. Нет, только не это! Такая картина – выше её сил, за гранью понимания.
– Не бросай нас, я тебя умоляю, – встала вдруг на колени и поползла к лейтенанту. – Нет, нет, я здесь никогда не останусь! Лучше сразу убей нас, застрели, только не это!
Лейтенант замешкался, не торопился с ответом, усадил девушку рядом, обнял за плечи. Заговорил тихо, боясь нарушить тишину ночи и разбудить ребенка: