- -
- 100%
- +
Так вот, Человек родился, когда молния ударила в тысячелетний дуб. Правда, этому дубу тогда было от силы лет 10, он только начинал быть тысячелетним. В то утро над Местностью громыхала сильнейшая гроза, ветер сгибал деревья чуть ли не пополам, многие из них после такого обращения обиделись и, не прощаясь, с корнями ушли из жизни. Но этот дуб выстоял все нападки, и тогда Шторму не осталось ничего другого, кроме как собственноручно искоренить его самым откровенным образом. Так и получилось.
В городе неподалёку, в отдельно стоящем маленьком домике родился Человек. Родился и заплакал. Не успев осознать ещё этот мир, он оказался выброшен в Шторм. Ну, не выброшен, конечно, он просто видел его из окна, но новорождённому хватило и этого. Он не испугался. Кричал он не из-за этого. Хотя, чёрт знает, из-за чего он тогда кричал, но уж точно не из-за страха.
Время шло, Человек подрастал, находил и терял друзей, пошёл в школу, вначале обрадовался новым знаниям, потом постепенно начал в них разочаровываться, в общем, жил обычной жизнью. Летом часто убегал за городскую черту, которая пролегала прямо за двором его дома, и, раскинув руки и смотря в небо, с криками бежал по полю одуванчиков на холме, который медленно, но верно уходил во впадину с крошечным озерцом на дне. Человек считал это озеро своим тайным местом. Ему казалось, что никто больше не знает про него, он никогда никого не видел там, да и вода в этом озерце была настолько чистая и приятная, что просто не верилось, что в неё мог входить кто-то ещё. Наверное, так оно и было. Мало кто вообще выбирался за Городскую Черту, а уж дальше холма заходили только "Последние Герои", как любили говорить люди, посмеиваясь при этих словах. Человек плохо понимал людей. Да и мало слушал их, откровенно говоря.
В школе у него были проблемы с математикой. Ничего серьёзного, просто были проблемы. Его очень расстраивало такое положение вещей, ибо в действительности, глубоко в душе он всё же хотел, чтобы у него получалось всё. Но в данном случае это было не то что невозможно, но явно не стоило тех усилий, которые пришлось бы затратить. Поэтому для себя он решил сформулировать причину таким игривым и пафосным образом – Человеку было интереснее решать проблемы вместо того, чтобы решать уравнения. Потом, несколько позже, он себя корил ещё и за такое немыслимое объяснение. Хотя, безусловно, такой ответ на незаданный вопрос был абсолютно истинным.
Через некоторое количество времени Человек окончил школу, поступил куда-то и учился на кого-то ещё, хоть и всё так же куда больше любил решать проблемы. И вот, выучившись на этого самого кого-то и наконец-то став кем-то, Человек загрустил. С ним случалось такое, когда возникали проблемы, которые он не мог решить. Вернее, которые пока не придумал, как можно было бы повернуть, чтобы с детской улыбкой воскликнуть во весь голос: "Так вот же выход! Прямо у тебя под носом! Как же ты мог не заметить такую огромную дыру в стене?!". Обычно эти возгласы предназначались для него же самого, но были они ритуально-неизменны. Нельзя же делать что-то действительно важное в этом мире и не закричать от радости, когда дело будет кончено, даже если и кричишь в пустоту, из клетки которой звукам уже ни за что не выбраться. Человек знал про клетку, но всегда кричал.
А в этот раз ему взгрустнулось. Не самое частое явление, Человек не любил грустить, хоть и странным образом ценил это. Должно быть, как раз за редкость. Однако у него было извечное решение таких проблем. Он улыбнулся сам себе в душе, взял с комода свою шляпу-котелок и пошёл на мост.
На улице шёл дождик, но Человека это даже радовало. Он любил дождики. Он считал, что дождики не обманывают. Морозы он любил ещё больше, говоря каждый раз, что они всегда честны, а дождики всего лишь не обманывают. Однако это уже было большим прорывом для дождиков.
Так вот, человек пошёл на мост. Он избегал мостов, когда не был в печали. Сам не знал почему. Наверное, зря. Но, тем не менее, продолжал избегать, просто так. Вся магия моста заключалась для него в театре. Да, как бы это не звучало, оно было именно так… Человек обожал театр. Правда, он никогда в нём не был. Так уж получилось, он ни разу в жизни не был ни на одном спектакле. Даже всяческие школьные постановки каким-то чудом все до единой обошли его стороной. Он не понимал как это получилось, и даже не то что бы жалел об этом, но всё время мечтал каким бы то ни было образом попасть хоть на один спектакль хоть в какой-нибудь самый затрапезный театр, дабы хоть в какой-то мере оценить величие (или малость, как пойдёт) того явления, которое он пропустил. Но даже такой самый затрапезный театр находился на противоположной окраине города, и у Человека просто не хватало времени, чтобы пробраться туда. Даже в выходные на него постоянно валилось что-то, чуть ли не хороня под собой. То какие-то не уместившиеся кусочки его работы, то желающие пустоты общения друзья, то ещё что-то… Это огорчало человека, давило на него, но он всё равно улыбался. Так получалось.
В итоге, не то что бы отчаявшись, а скорее просто маниакально желая узнать побольше о театре, Человек начал читать книги об этом, смотреть какие-то пиратские записи известных спектаклей на старых затёртых кассетах и прочими способами пытаться выловить суть спектакля. И он выловил её, но не из книг и плёнок, а на мосту. Наверное, даже он сам не смог бы объяснить, почему он видит это так, он просто видел и всё. Видел людей, идущих по мосту в ярких и сразу бросающихся в глаза одеждах, с надетыми на лицо эмоциями, причём очень профессионально надетыми, не к чему было придраться. Да, как только эти же люди сходили с моста, их одежды переставали так яростно бросаться в его глаза, а эмоции переставали быть маской, но – это была территория Немоста. на Мосту все были актёрами. Человека немного печалило отсутствие зрителей, ведь получалось, что все вокруг только играли, а смотреть-то было и некому. Разве что проезжающие по мосту машины. Но и из них никто не наблюдал, откровенно говоря. Просто проезжали мимо по своим делам, разве что украдкой взглянув на то, что происходит на обочине, около перил, и тут же забыв про это и никогда уже не вспомнив. Человек знал это. Но ему и этого было достаточно. Он как никто знал о сиемоментности представления, для него это было как молния, что ознаменовала его рождение убийством непокорного дуба. Сиемоментность эта означала лишь, что представление не провально, если на него хоть на самую крошечную долю секунды, но всё же взглянули. Так и получалось.
И вот, на мосту весь мир был сценой. Бесконечно огромной, лишённой своего главного оправдания – зрителей, а потому и бессмысленной в самой последней инстанции сценой. Однако наблюдать за спектаклем было также интересно, как и общаться с актёрами. Они на славу потрудились ради нашего веселья, стоит улыбнуться и им. "Напоследок…" – почему-то промелькнуло в голове у Человека. Он даже сам испугался этого на какую-то долю секунды. А потом вдруг –
– Так вот же выход! Прямо у тебя под носом! Как же ты мог не заметить такую огромную дыру в стене?!
А затем он снова поднялся на ноги, взял да и выбросил всю эту сказку в мусорную яму напротив парка Победы. Он всё понял и ушёл дальше своею великой дорогой.
День 1.
ЧТО ЕСТЬ ДРОВА КОТОРЫЕ ГОРЯТ
А. Введенский.
Я не очень-то помню, как я вернулся домой. Вернее, помню хорошо, но не сам процесс возвращения, не все эти автобусы или маршрутки, пешие дохождения до указанного места, звонки в дверь и громыхания ключами. Это выбросилось из памяти за ненадобностью; даже не выбросилось, а и вовсе туда не входило. Действительно, с одной стороны, по тем временам я частенько возвращался домой в разбитом состоянии духа разной степени тяжести. Причины могли быть какие угодно, но чаще всего та самая одиночь, про которую я уже говорил. При этих возвращениях с прогулок, на которые ты даже не знаешь толком зачем вышел, мысли захватывают сознание полностью. Они говорят очень логично, строят исключительно верные цепочки причин и следствий, которые сводят чуть ли не в могилу и тебя, и всё тобою созданное как не имеющее смысла в самой последней инстанции.
Замечание. Вообще всё, что говорится исключительно с позиции логики и здравого смысла должно восприниматься как априори опасное. Ибо корни растут оттуда, где не ступала нога жизни, со всею её хаотичностью, непоследовательностью и припизднутостью. Следовательно, совершенно ясно, что отсутствие жизни может породить лишь новое отсутствие жизни, не бывает так, чтобы из пустоты появлялись великие вещи. Не правда ли логично?
С этими мыслями крайне сложно спорить, опять же, в силу их логичности и разумности. Но не только сон разума рождает чудовищ, его бодрствование может породить вещи даже ещё более страшные. Если говорить конкретнее, чудовища родятся из сна нашего, это да, а вот когда разум просыпается, он начинает дорисовывать этим самым чудовищам недостающие черты, делать их действительно страшными, просто потому, что не терпит пустоты. Это – чуть ли не инстинкт сознания, если можно так сказать. С таким поведением не так уж сложно справиться, если не давать этому инстинкту собою властвовать, не давать ему права творить сущности. А чтобы это сделать, нужно просто быстренько эти сущности выгнать от себя куда-нибудь подальше. Но так легко пропустить момент, когда это нужно сделать, ибо новорождённые чудовища ещё милы и непривычны, и думается, что может они и будут такими маленькими и интересными кусочками собственной твоей души, собственной личности, и ничего не изменится, и будет всегда. И не приходит обычно в голову в нужный момент, что так не бывает на свете, чтобы не выросли дети, по крайней мере, не бывает так просто.
Замечание. Для того чтобы оставаться ребёнком (читай – собою), нужно прикладывать невероятное количество усилий в каждую минуту каждого дня. Это – одно из величайших геройств.
С другой стороны, не помнил я дороги и по гораздо более бытовым причинам. Я возвращался домой уже более двадцати лет своей жизни чуть не каждый день, и те же самые 20 лет жизни домом я называл одно и то же место. Как же тут не привыкнуть уже к тем путям, по которым туда возвращаешься? Даже если их было очень много, за такую прорву времени можно было бы исходить их все до полной незамечаемости, а к моему дому можно было подойти всего-то с трёх разных сторон.
Замечание. С одной стороны моего дома была автобусная и троллейбусная остановки, оттуда я возвращался чаще всего. С другой стороны была моя школа и детский сад. Оттуда я возвращался реже, но почти всегда в более приподнятом настроении, нежели с первой стороны. В третьем направлении было продолжение спального моего района, там мне не очень-то нравилось быть, но иногда приходилось, и возвращаться оттуда приходилось тоже. С четвёртой же стороны были гаражи, много-много гаражей и речка-срачка. Оттуда я не возвращался никогда.
И вот, не помня дороги, добирался я домой и ложился затем спать с точно определённым ощущением, которое сложно описать, сложно разбить на составные части, но с которым необходимо это проделать, ибо несёт оно в себе крайне много информации. В первую очередь, здесь и причиной, и следствием было то, что после сией долгой прогулки я начал разбаливаться окончательно. Это всё ещё был так называемый нулевой день болезни, когда с тобою уже что-то происходит, но ты ещё пока не можешь в точности понять, что же именно. Тебе нехорошо, но ты не осознаёшь до конца насколько. Ты злишься больше обычного и тоже не понимаешь почему. У тебя появляются странные мысли и ощущения… Хотя, последнее, возможно, имело под собою другие корни, а именно – те самые, о которых я сказал выше. Я подцепил некие проблемы не совсем физического плана. Что-то просто пошло по другому направлению.
Обычно организм человека работает по принципу рационального, стараясь взять большее, отдав меньшее. При болезни, как правило, возникают проблемы либо с тем, чтобы что-то взять, либо с тем, чтобы что-то отдать. В некоторых случаях бывает так, что принцип рациональности нарушается, мало берётся, много отдаётся, или и то, и другое происходит в недостаточном или избыточном виде, или ещё что-то, тут может быть масса различных вариантов. В таком случае возможны самые разные причины, от болезней психики (которые всё же стоит несколько выделить из всех остальных болезней) до просто особенностей личности, которые настолько же легко могут менять условия работы нашего организма, как хулиган-пятиклассник может сбежать с урока математики, если товарищи позовут его с собою в овраг кидаться камнями в лягушек.
Замечание. Наверное, примерно по такому же принципу древние учёные и философы классифицировали болезни. Конечно, это неверно в последней инстанции, но здесь есть очень хорошее зерно верной классификации, той самой, что лежит глубже симптомов и причин, на уровне возникновения возможностей болезни. Мракобесная ерунда, но с очень хорошим и человеческим лицом.
И есть особый вид функционирования организма, когда рациональность вообще не может приниматься в расчёт. Это когда всё тело, весь ты, вплоть до эмоциональных реакций и даже мыслей, становишься средством выражения некой идеи, концепции, силы. Концептуальное существование человека. Это свойственно всяческим одержимостям, всяким ослаблениям воли, гипнозам. Я также думаю, что все те люди, фигурирующие в рассказах очевидцев о том, как "кто-то был рядом, сказал мне не ходить туда, я не пошёл, и вдруг упал большой камень ровно туда, куда я и направлялся, я повернулся к тому человеку, чтобы его поблагодарить, а там никого и нет", все эти таинственные и неуловимые личности есть не что иное, как концептуальные человеки.
В этой теории есть два особо интересных момента. Во-первых, концептуальность существования предполагает, что оно должно быть ДЛЯ КОГО-ТО. Не может быть такого, чтобы это просто случилось, и никто не увидел, никто не понял, просто из определения подобного состояния это следует напрямую. И когда это состояние нападает на человека обычного, то в любом случае по крайней мере ему уже всё будет явлено, уже есть некий наблюдатель, уже есть тот, КОМУ это всё направлено. А вот с пропадающими личностями вопрос открыт, ибо самый логичный вариант здесь состоит в том, что эти личности являются для того, чтобы их увидел не просто КТО-ТО, а некий ОПРЕДЕЛЁННЫЙ человек, они являются с определённым ПОСЫЛОМ и СМЫСЛОМ. И вот тут становится даже страшновато, если представить себе такие силы, которые не поленятся воссоздать человеческое существо хоть на несколько мгновений, дабы кому-то что-то разъяснить.
Замечание. Если посмотреть вокруг, поискать, таких историй найдётся великое множество. Если посмотреть вокруг внимательно и поискать получше, то можно заметить, что нечто подобное, только в менее феерических масштабах происходит с нами каждодневно и повсеместно. Если уметь видеть, любое сотрясание воздуха в мире уже говорит тебе, именно тебе, о том, что произойдёт, или что нужно делать, или куда не нужно ходить. Весь мир непосредственно кричит на человека по поводу его жизни, а тот и не замечает.
Отсюда очень легко перейти и ко второму волнительному моменту, собственно, почти озвученному. Это ведь кому-то надо, получается. Хорошо, можно легко представить себе некую бабку в деревне, которая может такие дела свои тёмные и неясные творить, что не то что люди дополнительные откуда ни возьмись появятся, а и черти на огонёк заглянут средь бела дня. Но ведь свидетельств масса, и явно уж на всех такими бабками не напасёшься. И чаще это всё возникает по причинам, вообще словно бы от человека независящим. Значит, кому-то надо с человеками в неких таких вот, обычно довольно крайних, опасных, экстремальных ситуациях пообщаться, о чём-то сообщить или показать. Или наоборот – умолчать. Значит, кому-то человече понадобился. И тут вот становится уже не по себе окончательно.
Замечание. Действительно, весь мир орёт на человека, а один какой-нибудь голос (а может быть и не один даже) орёт громче остальных. И вот что хочешь с этим делай и думай себе всякое. Бесспорно неверно также говорить, что сам человек тут не при чём. Это уж совсем несусветная глупость.
Так вот, возвращаясь к нашему рассказу, здесь имело место, конечно, первое воплощение этого концептуального естества. Оно разворачивалось на протяжении последующих четырёх дней, о которых, собственно, здесь и пойдёт речь.
Заканчивая же тот, нулевой, день, стоит сказать о некой канве, некоем общем духе, который постиг меня в то время. Его видение открылось мне полностью только на последний день моей болезни за одной из внезапно распахнувшихся дверей, но для логичности повествования стоит описать это здесь, в самом начале, говоря о том моменте, когда оно возникло. Мне явился я сам, за которым я наблюдал со стороны. Был словно бы сам себе призраком, сам себе Большим Братом, только таким, который не вмешивается, который живёт и наблюдает, испытывает свои переживания и молчит, ибо не может ничего сказать. Потому здесь и буду говорить я о себе же, но в третьем лице.
Замечание. Мне вообще нравится говорить о себе в третьем лице. Сразу же возникает ощущение отчуждённости, а оно приносит с собою и более точное, более чуткое понимание происходящего. Даже не знаю толком, почему я начал всё это писать со своей позиции, от своего лица.
Неисповедимы были пути его, да никто и не исповедовал. Не из корыстных побуждений, не из злобных устремлений, просто так сложилось исторически. А он шёл и шёл, шурша всем ближайшим на ухо всяческими наводнениями и водопадами. Известно ведь, что вода, являясь человеку во сне, обычно приводит его к смерти. Он либо тонет, либо разбивается о воду, либо она смывает всё, что у него есть. Может и что-то ещё. А он как будто бы хорошо с нею взаимодействовал. Не то чтобы ходил, аки некий божок, а скорее погружался, дышал ею, и всё было нипочём.
Однажды наступила засуха. А может, это было цунами. Очень сложно точно сказать. Там явно присутствовала японская тема, что-то про самураев, может оттуда и взялось это "цунами". Скорее всего, на самом деле был самый обыкновенный наш русский девятый вал. Или засуха. Да, наверное, всё-таки засуха. И мир превращался в пустыню. Особенно колоритно выглядели в этом случае города. Мегаполисы с развитой и социально ориентированной инфраструктурой, засыпаемые песком чуть не до третьего этажа. Очень важно здесь отметить, что песок не был горячим.
В этой засухе всё куда-то подевалось. И город, и лес (он там тоже был, хоть я и не очень понимаю как. В детстве я бывал в неких лесах, где сосны росли прямо из песка, довольно плотного, впрочем. Он весь был усыпан иголками, шишками, местами даже попадались грибы, и вид от этого был вполне даже обычный, пока не копнёшь землю ногою и не поймёшь, что это вовсе и не земля. Не стоит, однако, умалчивать и забывать о том, что обычно такое встречалось на кладбище, что придавало некие особые цвета и послевкусия всей этой картинке. А тут было иначе. Вовсе не было грибов, почти незаметными были листья и иголки, а деревья стояли, словно бы по колено в песках. Именно так – по колено, потому что их зелёные кроны создавали впечатление, что те вот прямо сейчас сорвутся и убегут из этого постороннего ими мира. Но они не бежали. А листья, иголки были такие зелёные…) стояли на местах, людей не было, но их и всегда почти что не было на Земле. А что-то всё равно было не так. Это ощущение похоже на покойника в дорогом костюме. Пока человек жив, этот костюм прямо-таки блистает на нём, но стоит лишь умереть (такая малость!), и самый дорогущий пиджак расползается на грязные тряпки.
Дело было вовсе не в песке. Привычный со времён песочных часов символ времени теперь вызывал совсем другие ассоциации. Да он и вообще их не вызывал. Тут не было времени. По крайней мере, ему так казалось. Будто солнце и заходит, когда ему вздумается, ехидно усмехаясь. Дни то тянулись неделями, то неслись поминутно друг за другом. И он злился на дни. Дни же в ответ молчали.
Нет, дело было не в песке. Его как будто бы даже и вовсе не было, он его не замечал иногда вовсе. Многие, наверное, позавидовали бы такой вот особенности организма – не замечать повсеместный холодный песок, но дело это, на самом деле, довольно обычное.
Только вот непонятно, о чём же мне говорить дальше. По всей логике повествования, должны быть какие-то свершения, победы, да хоть просто что-то должно происходить. Но ничего не происходило. Он просто жил в этом мире и всё. Жил как все, ничего такого. Так бы и жил себе, наверное, если б не мучали две вещи его.
1. Он не понимал, откуда взялся этот песок. Он не помнил момент, когда тот появился. Это не удивительно, всё произошло очень давно. Теперь у него в голове была такая картина произошедшего: как-то раз, в один из дней, он лёг спать в своём обычном доме в привычном мире, а проснулся в пустыне-городе. Я тоже не знаю, как это произошло, но вижу такой вариант развития событий невозможным, но очень подходящим. Да и, в конце концов, не так уж это и важно, правда? Но вот ему было важно.
2. Это странное и неизъяснимое изменение, скажем так, внутреннего облика города не давало ему покоя. Все, наверное, видели фотографии улиц и домой из Припяти. А теперь и от домов его города возникало такое же ощущение. Нет, они вовсе не выглядели такими же, были гораздо новее, современнее тех известных пейзажей, но ощущение оставляли после себя точно такое же. Может быть даже и посильнее. Глядя на те дома, создавалось стойкое чувство, что там когда-то жили и работали. Здесь же была не менее твёрдая уверенность, что никогда и ничего не происходило. Я сознательно говорю здесь только про город. Пустыня-лес просто пугал его. Это был глубокий мистический ужас, и часто снились сны, как эти родные места, словно целая тайга, разом срываются с места и убегают вдаль, отнюдь не к солнцу, в совершенно противоположную сторону. Он теперь почти не бывал в лесу.
И вот, описав это, я снова сталкиваюсь с проблемой, ибо требуется же некое заключение для злодеяний, выпавших на долю нашего героя, на худой конец – хотя бы какой-то вывод уж должен быть. А ничего нет. Всё так и тянулось, так и продолжалось. Очень долго, наверное, хотя сложно сказать, ведь не было времени вовсе. Он так и ходил по песочному городу. Или дома лежал, коли было совсем уже грустно. И всё пытался что-то понять. А пыльный шарик крутился по небу, унося его вместе с собою в не менее пыльные неисхоженные дали. Вот и всё.
У этой истории есть некоторое продолжение, но о нём в своё время.
Заключение. Вспоминая рассуждения о времени, нельзя не упомянуть и о его вопиющей нелинейности. Вернее – чересчур дискретной линейности. Какие-то события подвисают в воздухе, дабы осуществились иные дела, какие-то словно бы даже и завершились вовсе, а тут вдруг взяли и продолжились на самом интересном месте. И как тут можно серьёзно относиться к таким проделкам, скажите мне?
Здесь как бы в скобках хочется заметить, что задверное это явление я привожу здесь и в таком виде, ибо именно тут оно на своём месте. В самом конце настроение, атмосфера, да вообще всё было уже совсем другое, хоть и явилось сие именно тогда. Ничего удивительного, на самом деле, и скоро будет понятно почему.
Именно с таким тягостным и щемящим чувством отсутствия жизни, отсутствия происходящего чего-нибудь, я возвращался с той встречи домой, я что-то делал там, дома, я ложился спать. Всё это звучало где-то на подкорке, фоновым шёпотом, сияло водяным знаком на картинке реальности, которую я уже очень старался отпустить, проваливаясь в нездоровый сон.
Я всё же вернулся в тот день домой, самим собой, только очень унылым и не по-хорошему задумчивым. Не совсем те изменения, которые я ожидал в себе увидеть…
На следующий день проснулся я уже в таком состоянии, что болезнь мою ни с чем нельзя было перепутать. Опять же, стоит здесь заметить, что на самом деле ничего примечательного в самой этой простуде не было. Всё происходило крайне рядовым образом, настолько, что даже и говорить об этом казалось бы чем-то крайне пустым и глупым, если бы речь шла о болезни. Но в ней просто более явно отражалось то, что и так бы со мной происходило в то время, несмотря ни на какие внешние обстоятельства. Вообще говоря, мне очень даже повезло тогда, что я разболелся, ибо смог всё это, явленное мне, рассмотреть куда как более явно и полно, и если что и пропустил, то не так уж и значительно.
Замечание. Это ведь только я так думаю, что пропускал незначительно. Это с моей, сугубо человеческой точки зрения ничего такого тут не произошло, чего бы я не заметил. Да и любой сородич мой подумал бы так же, а то и ещё лучше про самого себя. А уж что мы там упускаем на самом деле – одному неизвестно кому известно.
Так вот, проснулся я от собственного кашля. Горло моё было сухим и жжёным, как пески Сахары (в не совсем здоровом состоянии человек склонен драматизировать всё на свете, не стоит обращать на это слишком много внимания, если вы живёте с таким человеком бок о бок, и обращайте ещё как, если стремитесь углядеть во всём происходящем именно то, что касается непосредственно вас. Неадекватные реакции вокруг обычно ярче всего отражают то, что мироздание думает о вас. Если это и не так, то, по крайней мере, это довольно красивое обоснование того, что корень данного утверждения всё равно верен, несмотря ни на что.). Чувствование себя было очень ущербным и разбитым, совершенно не хотелось вставать с кровати, и безумно радовало то, что, по большому счёту, вставать мне было и некуда. Ни работы, ни учёбы в то время не было, торопиться некуда, надрываться негде. Тишь да гладь, да божья благодать, только я очень не любил валяться на кровати в любое время, если только я не спал или не ложился спать. У меня начинала кружиться голова, тошнить и ещё всяческие прелести праздного бытия. Сознание (или подсознание?) моё, видимо, хотело, чтобы я всё время что-то делал, куда-то бежал, пытался достать до самых высоких гор, воспарял над ними запредельным орлом, да даже настолько, чтобы никому с земли и не видно было меня вовсе. Похвальная цель, да только любые попытки хоть как-то перевести дух на этом пути заканчивались такими вот "восстановлениями справедливости". Довольно болезненными, как можно уже догадаться.