Дело Варакина

– Батюшка, я хочу спросить: может, зря я зимой девятнадцатого года вернулась в Вологду? – завела разговор с отцом Августа.

– Не зря, тут тихо, спокойно, а там, где ты была, – война. Мне знакомые написали, что ты работала в инфекционном госпитале, я испугался, что можешь заразиться.

– Папа, девушки «испанкой» обычно не болеют!

– Откуда мне знать! Бог так судил, что вернул тебя. К тому же скучали мы без нашей Густи!

– Если бы я осталась на той стороне, может, сейчас была бы в Париже.

– Или лежала б в земле мёрзлой – вон скольких положили большевики, никого не жалели, тем более тех, кто помогал союзникам! А так никто не знает, что ты была у белых, зато есть послужной список у красных!

– Какой вы, батюшка! Сами, небось, капиталы перевели в Архангельск, а меня пристроили служить к красным.

– Дура девка! Благодаря этим капиталам живём сейчас сносно, англичане-то наши деньги на фунты стерлингов меняли – я всё, ну почти всё и сохранил. Часть денег здесь, часть в Архангельске у надёжных людей. Теперь НЭП, торговля разрешена, а складочный капитал всегда был в почёте. Если рачительно тратить, то хватит и тебе, и сёстрам. Скажи лучше, Пётр твой Иванович когда сватов засылать собирается?

– А вы его об этом спросите!

– А что так? И спрошу, конечно, спрошу! Они, Варакины, в слове своём всегда были твёрды. Раз вы встречаетесь, значит, должен жениться. Я собираюсь к его отцу, Ивану Фёдоровичу, с визитом, пора уже говорить о приданом!

Августа вдруг зарыдала и бросилась прочь из комнаты.

– Видно, что-то не так, – заключил папаша Степанов. – Ужо я с этим Петькой по-свойски поговорю.

Прорыдав всю ночь, Августа Степанова решилась. Хватит ей сидеть у отца на шее, надо работать. Поскольку в Вологде для неё работы нет, она уедет. Куда? Конечно, в Архангельск, там, может быть, служит или работает кто-нибудь из прежних знакомых по продовольственной комиссии. Там много новых людей, большой портовый город, не то что Вологда, где кораблей-то всего несколько посудин бывшего пароходства Варакиных. Она забудет этого Петьку и больше никогда не поверит пустым обещаниям. Набравшись смелости, Августа сообщила о своём решении отцу.

– А как же Пётр? У вас что-то не так?

– Всё так, я устроюсь, а он потом приедет.

– А как же свадьба?

– И свадьба потом, сейчас и без свадьбы живут, распишутся и живут.

– Негоже так, Августа, неуважительно, ты уже однажды меня огорчала.

– Ничего и не огорчала. Это моя жизнь, и я распоряжусь ей, как считаю нужным.

– С Варакиным всё закончено? – не унимался отец.

– Нет, – соврала Августа, – просто мы так решили.

– Ну ладно, коли так.

Через несколько дней, незадолго перед новым 1924 годом, Августа Степанова выехала в Архангельск. Перед отъездом она написала Петру Ивановичу несколько обидных слов и послала в конверте на домашний адрес.

Дмитрий Степанов передал с дочерью записку своему компаньону, и тот быстро устроил девушке быт: нашел комнату с дровами и дал денег на проживание. Денег отвалил щедро, с отцовской доли, и Августа, привыкшая в Вологде к скромности, снова попала в мир, где всё можно было купить.

Она смущалась, видя в коммерческих магазинах иностранные материи, модные шляпки, духи с невозможно привлекательными ароматами. В Вологде этого не было, но здесь портовый город. Более того, всё это теперь оказалось ей по карману. «Эх!», – подумав, решила Августа и пошла обновлять гардероб. Через несколько дней никто в этой модной дамочке в фасонной французской шляпке не узнал бы скромного Густёныша, жившего ещё совсем недавно в Вологде на иждивении родителей. Мужчины стали обращать на неё внимание, а на танцах от кавалеров не было отбою. Один уже немолодой следователь ОГПУ предлагал руку и сердце, обещал ради Августы развестись с женой.

Как-то раз, уже после Рождества, она обнаружила в ящике конверт. Там было письмо от Варакина.

«Августа!

Поймёшь ли ты меня или нет, не знаю, поверишь ли в то, что я буду говорить? Никому я не доверял и ни с кем не говорил так откровенно, как с тобой. Я совершенно одинок. Я запутался в самом себе, в своих противоречиях и не верю больше себе. Как искренне я жалею, что тебя нет здесь – не смейся, Августа, это правда. Ты так умело могла ободрить, а твоя покорность давала мне уверенность. Со времени твоего отъезда я не узнаю себя, я какая-то мокрая дрянь»!

Далее Пётр Иванович просил его простить, сообщал, что хранит её жестокую записку вместе с вещами, которые были в комнате в день их последней встречи, жаловался на скудость финансового состояния.

Августа хмыкнула. Она хотела немедленно сжечь письмо в печке, но передумала.

Перед глазами у неё встал Петька Варакин из 1918 года, в хорошем костюме и лакированных штиблетах, дирижирующий танцами на гимназическом балу. Он был дорог Августе за те воспоминания, ведь если бы не он, то не было бы в её жизни французского графа, о котором она всегда помнила.

«Напишу дурачку такому, пусть… Будет знать, как фасонить по-пустому». Ей казалось, что теперь она будет играть с ним и дёргать за верёвочки, как дёргают Петрушку в кукольном цирке. У неё не было на него злобы: в конце концов, несколько месяцев ей было хорошо с этим человеком, пусть теперь он поймёт, как ему худо без неё.

Примечания