Жена композитора Зубова
- -
- 100%
- +
Товарищ Фигатнер телеграфировал в Москву по этому поводу и получил поддержку в Кремле. Оттуда пришло указание о снятии академика Платонова с должности и необходимости найти виновных в сокрытии важных исторических документов.
– Вот копии заявлений Платонова об отставке в разные учреждения Академии, везде одна и та же причина: «ввиду обострения сердечного расстройства, по указанию врачей», – доложил Смыслов.
– Это не спасёт его от справедливого наказания, – зло фыркнул Мосевич.
Смыслову было искренне жаль старика-историка. Но что он мог поделать? Уже в который раз он сознавал собственную беспомощность перед репрессивной машиной органов ОГПУ. Он и сам был частью этой машины, вынужден был жить по её законам.
Он видел кое-кого из «бывших», работавших в органах, но таких было немного: офицеры из дворян предпочитали служить в армии, а в органы шли либо инородцы, либо обычные деревенские парни. Получив огромную власть над людьми, многие сотрудники очень быстро становились настоящими извергами. Дело революции, в которое они верили и которое хотели защищать, требовало приносить в жертву всех несогласных. Тех, кто не проявлял должного рвения, товарищи запросто могли заподозрить в пособничестве.
Как следствие этой политики, в конце двадцатых годов по стране прокатилось несколько громких политических дел, и «академическое» было в этом списке. Требовалось сломить сопротивление всех этих мелкобуржуазных учёных и утвердить в стенах Академии революционный порядок. Задача была поставлена «на самом верху», поддержана «красными профессорами», и теперь от органов ОГПУ требовалось её безусловное выполнение.
В ночь на 12 января 1930 года группа чекистов во главе с Жупахиным и Мосевичем, в которую входил и Смыслов, пришла с обыском на квартиру к академику Платонову. Перерыли все помещения, пересмотрели кипы бумаг, нашли револьвер, письма кадета Милюкова и Великого князя Константина Константиновича.
– Как вы можете всё это объяснить? – спросил академика Мосевич.
– Что вы хотите от меня услышать? Револьвер мне был нужен для самообороны в годы революции. Великий князь состоял президентом Академии наук, и общение с ним – не более чем служебные отношения. Кроме того, я уважал его как поэта.
– Какого ещё поэта? – не понял Мосевич.
– К.Р., его вся Россия знала, это псевдоним Великого князя.
– Нет больше той России. Лидер кадетов Милюков – тоже ваш коллега?
– Помилуйте, конечно же, он известный историк, автор «Очерков русской культуры».
– Не знаю, нам он известен как враг Советской власти, белоэмигрант.
– Я старый человек, как у вас говорят, старорежимный, и знакомства у меня старорежимные тоже. Но эти люди либо уже давно ушли из жизни, либо уехали или отошли от дел.
– Факты говорят о другом, господин Платонов, – Мосевич сознательно назвал академика по-старому, господином, как будто подчёркивал, что между ними непроходимая пропасть, – по этой причине мы вынуждены вас подвергнуть аресту.
Вместе с Платоновым была арестована и его дочь Мария, а чуть позже и вторая – Нина.
Впрочем, в тюрьме отношение к академику было весьма уважительное. Его поместили в комнату гостиничного типа, которую сложно было сравнить с обычной камерой, – не с решёткой, а с сеткой на окне. Платонову полагался улучшенный режим: мясной обед, сладости к чаю, уборка камеры уборщиком из числа подследственных. По просьбе академика ему привезли личные вещи, книги, письменный стол и даже любимую кошку. Времени было много, и Сергей Фёдорович начал писать воспоминания.
Смыслову, сопровождавшему арестованного на допросы и на прогулках, которые устраивал Мосевич вне тюремного помещения, живо напомнили последние месяцы жизни Бориса Савинкова. У того тоже была комфортабельная комната, возможность для работы и даже встреч с любовницей, но дело всё равно закончилось смертью. Что же будет с Платоновым?
– Вы подтверждаете, что стояли во главе монархического заговора? – вежливо спрашивал академика Мосевич.
– Да, – почему-то охотно отвечал Платонов, – по убеждениям я монархист, как и многие другие члены Академии. Мы, разумеется, общались, и никто никогда не скрывал своих взглядов.
– Назовите лиц, с кем вы общались.
– Как с кем? Разумеется, с коллегами: Евгением Викторовичем Тарле, Николаем Петровичем Лихачёвым, некоторыми другими. Мы же все вместе работали в одном учреждении.
«Что он делает! – негодовал про себя Смыслов. – Подвёл людей под статью!»
Но академик, совершенно утратив бдительность, продолжал рассказывать хитроумному Мосевичу всё новые подробности. Тот одобрительно кивал и всё время говорил Платонову, что для него лично в деле всё ясно, но от подробностей, которые будут внесены в протокол, зависит, что спустя годы напишут историки. Платонов согласно кивал головой и продолжал, словно бы не замечая опасности.
Отрицая любые заговоры, он сказал, что до революции разделял программу «Союза 17 октября», сознательно защищал Академию от учёных-коммунистов и окружал себя честной молодёжью, поддерживающей монархические взгляды.
– Вы посмотрите, что творится, – говорил он следователю, – честные научные работники не могут мириться с режимом, при котором без разрешения какой-нибудь коммунистической академии нельзя издать объективного научного труда!
– Вы подтверждаете, что такие работники в Академии есть?
– Конечно, это же очевидно.
– Хорошо, – и тут Мосевич сощурил свои и без того лукавые глаза, – как могли вы, набожный человек, пригласить заведовать отделением Пушкинского дома еврея Каплана?
– Ну что вы, какой он еврей! – махнул рукой Сергей Фёдорович. – Он женат на дочери покойного академика Шахматова и во время Великого поста в церкви в стихаре читал покаянный канон на клиросе. Чтец, как вы догадываетесь, иудеем по вере быть не может.
Вскоре Каплан был арестован и осуждён на пять лет лагерей.
Платонов наивно полагал, что вины за ним нет, что всё это досадное недоразумение и очень скоро проблема разрешится. Он был человеком другой эпохи, не понимал, что с виду вежливые следователи упорно роют ему могильную яму. Его личные монархические взгляды они трансформировали в общественно опасное руководство антисоветской организацией.
Уже 14 марта 1930 года Андрей Андреевич Мосевич сообщил, что официальное обвинение в отношении академика Сергея Фёдоровича Платонова готово:
«Гражданин Платонов Сергей Фёдорович достаточно изобличается в том, что активно участвовал в создании и возглавлял контрреволюционную монархическую организацию, ставившую своей целью свержение Советской власти и установление в СССР монархического строя путём склонения иностранных государств и ряда буржуазных общественных групп к вооружённому вмешательству в дела Союза. Он руководил и лично участвовал в практической деятельности контрреволюционной организации, а именно:
– в организации сети нелегальных контрреволюционных кружков, занимающихся антисоветской пропагандой и созданием антисоветских кадров;
– в контрреволюционном саботаже со специальной целью ослабления власти Советского правительства;
– в оказании помощи той части международной буржуазии, которая стремится к свержению Советской власти;
– в собирании и передаче сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государством тайной, иностранным государствам, т. е. изобличается в преступлении, предусмотренном пунктами 4–14 ст. 58 Уголовного кодекса РСФСР».
28 марта обвинение было предъявлено Платонову лично. Для человека с больным сердцем это был тяжелейший удар. Академик оказался в тюремном лазарете. Как только ему стало немного лучше, он взял бумагу и написал в адрес руководства органов ОГПУ заявление:
«Клятвенно утверждаю, что к противоправительственной контрреволюционной организации не принадлежал и состава её не знаю. Действиями её не руководил ни прямо, ни косвенно. Средств ей не доставлял и для неё денег от иностранцев или вообще из-за границы не получал. Считал бы для себя позором и тяжким преступлением получать такие деньги для междоусобия в родной стране.
Не могу отступить от этих показаний, единственно истинных, под страхом ни ссылки, ни изгнания, ни даже смерти.
Не могу объяснить, ни самому себе представить, кто и зачем привязал меня к этому делу и орудовал моим именем. Может быть, рассчитывали на то, что мой личный авторитет и звание академика могут, с одной стороны, влиять на вербовку членов и успех дела, а с другой стороны, дадут ему иммунитет. Не думаю, чтобы кто бы то ни было хотел «погубить» меня, впутав в это дело, так как личных ненавистников не знаю и не предполагаю».
Увы, прозрение было запоздалым. У следствия имелись признательные показания нескольких сотрудников Академии, «изобличавших» Платонова. Каким образом были получены эти показания, Смыслов прекрасно знал. Арестованных запугивали репрессиями против семей, стравливали друг с другом и, подавив сопротивление одного, заставляли его подписать признание, обязательно указав других причастных. Затем наступала очередь следующего, которому показывали признания коллеги и заставляли сделать то же самое, говоря, что наказание будет лёгким, почти условным. Многие соглашались, и следствие получало необходимые признательные показания. Тех, кто не хотел идти на сотрудничество со следствием, держали по нескольку дней стоя, добиваясь травмы ног. Дошло до того, что задержали любовницу одного из учёных и заставили его написать ей письмо с просьбой не упорствовать и во всём сознаться. Та послушалась и стала членом контрреволюционной организации, что в итоге кончилось для неё расстрелом. Горе обрушилось на Академию наук, все крупнейшие учёные были арестованы и почти все дали на себя признательные показания. Сергей Георгиевич Жупахин с задачей справился.
К лету 1930 года следственная группа утратила к строптивому академику всякий интерес. У них появилось столько новых подозреваемых, что на всех арестованных просто не хватало следователей. К допросам привлекали даже практикантов. На соблюдение формальной законности смотрели сквозь пальцы.
Смыслов, читая свежие газеты, удивлялся, как ловкие корреспонденты извращают и перевирают показания задержанных. Человек говорит о своём знакомстве с германским учёным, а это преподносится как работа на германскую разведку. Тяжесть статей, под которые попадали «участники монархического заговора», была тесно связана с их социальным происхождением. Бывшим офицерам, как правило, пощады не было. Молодёжь – аспиранты и младшие научные сотрудники – могла рассчитывать на снисхождение, но только в случае признания вины, раскаяния и выдачи органам всех известных соучастников.
Дело, которое началось с обнаружения незарегистрированных архивных документов, превратилось в заговор с целью свержения советского строя.
По мере возможности Смыслов старался помочь обвиняемым: что-то не заносил в протокол, считая маловажным или недоказанным, уводил вопросами от политики к бытовой глупости. Но это была капля в море беззакония, которое творилось в отношении Академии наук и близких к ней учреждений.
Смыслов никак не мог понять, как Жупахин, обычный чертёжник с неоконченным образованием, мог так искусно подводить людей к признанию в преступлениях, которые они не совершали! При всём этом Сергей Георгиевич, в отличие от других следователей, никогда не выходил из себя, не угрожал подследственным и всегда добивался результата. «Такого бы человека направить на борьбу с уголовным миром, он принёс бы стране немало пользы», – рассуждал про себя Смыслов, но Жупахин занимался политическим сыском, где результат был известен заранее, нужно было только подвести доказательную базу.
Глава 6
В начале 1930 года в Вологде в музыкальном техникуме случился скандал. Газета «Красный Север» опубликовала заметку о том, что в образовательном учреждении творятся форменные безобразия. Преподаватели имеют любимчиков среди студентов, прощают им всякие проступки. Конечно, следовало читать: преподаватели-мужчины имеют любимчиков среди девушек-студенток, а преподаватели-женщины – наоборот. Те и другие настолько морально разложились, что устраивали совместные вечеринки с алкоголем. Руководство техникума смотрело на это сквозь пальцы. Какая уж тут коммунистическая сознательность!
По городу поползли слухи, что техникум вскоре вообще прикроют. Тамара узнала об этом одной из первых и начала торопить мужа с переездом.
– Смотри, надо успевать уволиться по собственному, иначе выгонят по статье, ничем не отмоешься.
– Помилуй бог, Томочка! – возражал Михаил Юльевич. – Я к этим безобразиям никакого отношения не имею, даже наоборот – искренне порицаю эту развязность, считаю, что между преподавателем и студентом должна быть дистанция.
– Разбираться не будут. Мне рассказывали, что по всей стране идут чистки, выявляют тайных и скрытых врагов. Особое внимание, говорят, к бывшим дворянам. Все они – скрытые враги советской власти.
– Ну какой же я враг?! – изумился Зубов. – Я к политике никакого отношения не имел никогда. Музыка вне политики!
– Вот именно поэтому, и чем быстрее мы переберёмся в Ленинград, тем будет лучше.
В июне 1930 года Зубов попросил расчёт в музыкальном техникуме в связи с переездом в другой город, получил на руки справки, билет на поезд и спустя сутки оказался в городе на Неве, именуемом теперь в честь вождя мирового пролетариата Ленинградом.
Он появился в доме Любовь Юльевны в самый неподходящий момент. В семью Зубовых-Моор пришло горе. Только что арестовали старшего сына Любови Юльевны Сашу Зеленецкого, молодого человека, совершенно далёкого от политики.
Когда-то давно, ещё в годы учёбы, он подрабатывал в Этнографическом музее. Там была раскрыта контрреволюционная организация. Арестовали всё руководство, многих сотрудников, и кто-то на допросе назвал фамилию Зеленецкого.
За ним пришли ночью. На все возражения доктора Моора, что это недоразумение, сотрудники ОГПУ отвечали, что разберутся, и если Зеленецкий не виноват, то будет скоро отпущен.
Михаил Зубов приехал к сестре буквально через пару дней и застал всё семейство в крайней тревоге.
– Как же так?! – убивалась Любовь Юльевна. – Он не мог ничего совершить, он не способен на это.
– Я поеду по начальству, у меня там есть знакомые, кое-кто бывал моим пациентом. Я добьюсь его освобождения, – энергично предлагал доктор Моор.
Уже через несколько дней он имел два документа за подписями известных в Ленинграде людей, членов партии, с просьбой, под их поруки, освободить Александра Зеленецкого из-под стражи. Следователь, внимательно прочитав бумаги, приобщил их делу со словами:
– Никак невозможно освободить до окончания следствия, даны указания свыше. Дело, знаете ли, политическое, поэтому всем задержанным утверждена мера пресечения – содержание под стражей.
– У него слабое здоровье, – убитым голосом сказала следователю Любовь Юльевна, пришедшая вместе с мужем.
– Это ничего, у него хорошие условия содержания.
– Вы не понимаете, у него туберкулёз лёгких и желёз, вот справка.
Следователь приложил и этот документ к делу.
– Справка – серьёзный документ, мы дадим вам право на свидание с заключённым Зеленецким. Кроме того, ему теперь положены прогулки на свежем воздухе и камера на двоих. Поверьте мне, это очень хорошие условия. Вы просто не представляете, что такое общая камера.
«Очень хорошо представляю», – подумала Любовь Юльевна. Она хорошо помнила свои приключения в Москве, в Бутырке. Но там было всё по-другому: бандиты, проститутки, кокаин и никакой политики.
– В чём его обвиняют? – спросила она следователя.
– Ни в чём!
– Тогда почему держат в тюрьме?
– Его подозревают!
– Подозревают? На каком основании?
– Поверьте мне, основания есть, – сказал следователь, – сейчас мы проверяем поступившие сведения, и, если выяснится, что ваш сын невиновен, он тотчас же будет выпущен на волю.
– Вы допросите его побыстрее, – волнуясь, попросил «докторчик». – Я совершенно уверен: он не умеет говорить неправду. Вся его вина в том, что он не марксист и, вероятно, при допросе откровенно сказал о своём мировоззрении.
– Вот видите, молодой человек – не марксист, имеет друзей, замаравших себя участием в заговоре против советской власти. Разве это не повод для ареста?
– Но он не участвовал ни в каком заговоре! – в один голос закричали супруги Моор. – Он служит инженером и уже давно не имеет к этому музею никакого отношения!
– Это вам кажется. Впрочем, мы проверим и, если сведения не подтвердятся, выпустим его на свободу.
– Очень будем вам благодарны! – уже в дверях выдохнула Любовь Юльевна.
К сожалению, для всех визит к следователю не имел никаких серьёзных последствий. Зеленецкий оставался в тюрьме – правда, получил право на посылки и свидания, что было уже большой победой.
Тем временем в квартире Моор население продолжало убывать. Младший сын Любови Юльевны с женой уехал в долговременную командировку на пароходе Осоавиахима, покинули Ленинград и две жившие у них девушки. В столичных квартирах по доброте душевной хозяев часто и подолгу проживали неизвестного происхождения личности – то ли родственники прислуги, то ли просто какие-то знакомые. Теперь съехали и они. В огромной квартире, где ещё недавно жило семь человек, остались «докторчик» с супругой и приехавший к ним «бедный родственник» из Вологды Михаил Зубов.
С чего начать свою новую, «столичную», как он её называл, жизнь, Зубов не знал. По старому сценарию, подал объявление в газету насчёт уроков фортепиано. Когда-то от желающих иметь педагога с консерваторским образованием не было отбоя, теперь в газетах не было отбоя от желающих преподавать. Предлагали любые предметы и, конечно же, музыку. Но спроса не было. Те немногие, кто хотел бы учить своих детей, как правило, были стеснены в средствах и не имели дома инструмента. Выход был только один: работать в музыкальной школе и как-то договариваться о дополнительных уроках.
Но в школах тоже не оказалось вакансий. В Ленинграде вообще было туго с работой по музыкальной специальности: слишком высока конкуренция, ведь многие из тех, кто до революции учился музыке для себя, теперь зарабатывали этим на хлеб насущный.
Зубов пробовал устроиться на железную дорогу, но в кадрах, посмотрев на щуплую фигуру немолодого уже мужчины, отказали. Отказали ему и на заводе, куда требовался счетовод, – не понравился почерк. В этом случае работодатели не лукавили: разобрать без привычки быстрые буквы, которые Зубов во время письма разбрасывал по листу бумаги, было нелегко. Устроиться удалось только в канцелярию, помогать с разбором бумаг. Но это была подработка на пару часов, и то не каждый день, а есть и пить хотелось ежедневно, хотя бы утром и вечером.
Однажды Зубов узнал, что вакансия есть в Гатчине в музыкальном техникуме, и изо всех сил устремился туда. Директор техникума Губарев принял посетителя радушно:
– Так вы говорите, выпускник консерватории?
– По классу фортепиано, и 5 курсов композиции, – ответил Зубов.
– Сочиняете?
– Сейчас нет, я занят больше методической работой, пишу учебное пособие для музыкальных школ. У меня свой метод.
– Вот даже как? Не соблаговолите ли что-нибудь исполнить?
– Охотно!
Зубов сел к инструменту, тренированные руки пробежали по клавишам, комната наполнилась звуками музыки.
– Прекрасно! Я вижу, вы действительно отличный пианист, – сказал директор техникума, – но только вот незадача: мне уже позвонили из райкома насчёт этой вакансии, завтра придёт соискатель, жена какого-то партийца. Конечно, она вам в подмётки не годится, но я уже обещал.
Михаил Юльевич опустил голову.
– Как жаль, я очень рассчитывал на это место.
– Мне тоже жаль, – ответил директор. – Но, кажется, я кое-что смогу для вас сделать.
– Буду крайне признателен, – пролепетал Зубов.
– У нас есть ещё одна вакансия: кассира-контролёра, не хотите попробовать?
– Попробовать? Я… я же никогда не работал с кассой!
– Ну, в этом нет ничего сложного. Зато вы будете при техникуме и, когда появится вакансия, мы будем иметь вас в виду в первую очередь.
– Спасибо, – выдохнул Михаил Юльевич. – Я постараюсь не подвести.
В тот же вечер он написал сестре в Москву довольное письмо:
«Теперь я уже не хожу помогать в канцелярию, а сижу в сберегательной кассе, которая помещается за дощатой перегородкой в углу во 2-м музыкальном техникуме. Мне придётся работать за кассира. Помощник директора по хозяйственной части будет считаться ответственным кассиром и учить меня операциям. Я ему очень благодарен, ведь это он отказался от части своего заработка, чтобы дать мне возможность заработать. Надеюсь, что я одолею эту науку. Моя должность – контролёр. Если набежит в день 25 операций, то, значит, заработал 2 рубля. Четыре часа в день – и заработок 80 рублей в месяц у тебя!»
Написать что-то подобное жене Тамаре в Вологду он сначала не мог. Она ждала от него победных реляций, и поэтому ей он сообщал, например, о том, что «сдал в печать сборник фортепьянных упражнений и продолжает работать над книгой по технике фортепьянной игры». Однако потом решил, что должен писать всё как есть, чтобы не было ложных иллюзий. После этого письма стали уходить в Вологду еженедельно. Правда, Тамара отвечала редко и всё как-то односложно: что работает, что всё у неё нормально. Но Зубов был рад и этим коротким весточкам.
В Гатчинском техникуме он наконец-то получил довольствие – питался в столовой. Кормили, правда, отвратительно даже по меркам того времени. Михаил Юльевич с тоской вспоминал пирожки Тамары и мечтал, чтобы она поскорее приехала в Ленинград.
Добрый директор Гатчинского техникума разрешил Зубову взять учеников и заниматься с ними в свободные часы в помещении учебного заведения. Появились две ученицы.
Урок стоил рубль, как и до революции, но наполняемость этого рубля была совершенно разной. Если раньше на рубль можно было прожить, ни в чём себе не отказывая, целый день – конечно, без ресторанных излишеств, – то теперь этих денег хватало лишь на скромный обед в столовой: суп – бурда, второе – без мяса, и компот из сухих фруктов. Тем не менее стало легче, в карманах пианиста то и дело появлялись бумажные червонцы, изредка разменные серебряные монеты. Правда, хватало их ненадолго – слишком велики были повседневные расходы.
Быт вообще заедал Зубова. В молодости он легко относился к подобным вещам. Всегда находились люди, которые делали это за него. Сначала прислуга, потом сёстры. Теперь всё приходилось делать самому. Любовь Юльевна, занятая вызволением из тюрьмы старшего сына, поручила домашние дела брату-квартиранту и младшему сыну; у племянника Георгия – своя семья. Вот и приходилось управляться самому. Однажды он сел и написал об этом в Москву сестрице Маше:
«Ты не представляешь себе, сколько я должен делать всяких дел! Надо узнать относительно стирки, починки подошвы у ботинок, оплаты телефона, продажи скатертей в комиссионном; надо добыть спичек, керосину, чаю; сходить за булками, за обедом; починить примус; сходить в баню, устроить стирку. Куртка начала разъезжаться. У пиджака нет пуговиц».
Сёстры, видя отчаянное положение неприспособленного к жизни брата-музыканта, из последних сил пытались помочь. Присылали посылки с продуктами и небольшие денежные переводы. Один раз попросили бывшую прислугу Матрёну, которая за каким-то делом ездила в Ленинград, найти Михаила и помочь ему.
Матрёна была женщиной совестливой и поручение выполнила. Весь вечер она помогала Михаилу вышивать вензеля на грязном белье, чтобы поутру снести всё это в прачечную.
– Что же, барин, к тебе жена-то не едет? – спрашивала она, называя Михаила по сложившейся привычке.
– Она приедет, обязательно приедет, как только я буду побольше зарабатывать и найду свою жилплощадь. Мне неудобно привести в квартиру к сестре ещё и жену. «Докторчик» будет недоволен: с карточками трудности, она ведь не будет работать. Наверное, в столовой где-нибудь есть места, но я не хочу, чтобы моя жена мыла пустые тарелки, я не буду после этого себя уважать.
Матрёна согласно кивала: она думала, что избранница Михаила Юльевича – из тех девушек, что учатся музыке и ходят на концерты.
– Получать жилплощадь, думаешь, легко? – продолжал межу тем Зубов. – Я узнавал в жилконторе. Надо самому искать пустующую комнату и добиваться ордера на неё. У меня совсем нет времени, только дорога в Гатчину и обратно занимает три часа. Но ближе работы нет, и я рад и тому, что удалось найти.
О своих маленьких радостях он делился с сёстрами в письмах:
«Губарев, директор музыкального техникума, достал карточку, так что можно зайти днём по дороге на станцию в столовую и пообедать. Это хорошо, т. к. с вокзала надо поспевать в техникум, и домой получается только в 10-м часу вечера».