- -
- 100%
- +
Вскоре нас окружила ватага остальных ребятишек, восторженно визжащих и тыкающих пальцами то в нас, то в мешок с птицей, то в сделанную нами раму ловушки.
Добыча получилась довольно приличной.
Пятёрка диких кур, десяток голубей средней упитанности и некоторое количество воробьёв. И это – за полчаса охоты!
Собрав всё, что было возможно, в мешок. Я протянул его Старому Охотнику. Он мешок принял, слегка прикинул его вес и положил у своих ног. Потом ещё раз взглянул на ловушку.
– Кто это сделал?
Вопрос вроде бы ко всем. Но смотрит только на меня.
– Мы вместе, – ответил я за всех троих.
– Кто придумал?
– Завр, – Лур и Кассу одновременно указали на меня пальцами.
– Хорошо, – качнул головой старик, – Лур, Кассу, покажете остальным, как это делать. Птицу можете съесть все вместе. Для рода этого будем мало, а вам – хватит. Завр, иди за мной…
Повернувшись, Старый Охотник направился в сторону пещеры. Мне ничего не оставалось, как только последовать за ним.
До самой пещеры мы шли молча. Войдя в пещеру, Старый Охотник сразу же направился в дальний её конец. Там был небольшой закуток, отгороженный от всего остального пространства пещеры шкурами, висящими на жердях, лежавших на треугольных подпорках. В этом закутке располагался Гукур. И далеко не каждый член нашего рода мог входить за эти шкуры без разрешения шамана. Судя по всему, Старому Охотнику такое разрешение не требовалось. Подойдя к отгороженному закутку, он махнул мне рукой – «жди здесь» и исчез за шкурой.
В ожидании, чем всё закончится, я присел на камешек.
Совещались они с шаманом довольно долго. Из-за шкуры доносились приглушённые голоса, и едва уловимые чувства и эмоции: недоумение, любопытство, настороженность и – неопределённость.
Наконец, одна из шкур чуть отклонилась в сторону, и Старый Охотник махнул мне рукой – «заходи».
Я нырнул под шкуру, выпрямился и быстро осмотрелся.
Шаман сидел на импровизированной постели, сделанной из охапки речного тростника, брошенной у стены пещеры и накрытой сверху парой косматых шкур. Посох его лежал рядом с хозяином. Старый Охотник сидел сбоку, на камне. Перед ними горел небольшой костерок, служивший в данный момент скорее источником света, чем для использования его в каких-либо иных целях. Тут и там были развешаны засушенные пучки трав. Рядом с постелью шамана на широком и плоском камне лежали два совершенно белых черепа с вытянутыми мордами и клыками хищника. Судя по размерам – животные были достаточно крупными, чтобы вызывать у противника уважение одним своим видом.
Я невольно задержал свой взгляд на черепах, рассматривая их.
– Завр, – окликнул меня хриплым голосом шаман.
Я взглянул на него.
– Завр, ты знаешь, кто это? – он указал рукой на черепа.
– Нет…
– Это Увва – пещерные медведи. Они – наши враги. Вот этот, – шаман указал на тот череп, что лежал поближе к нему, – жил в нашей пещере, когда сюда пришли наши предки. Они убили его. И стали жить здесь.
– Когда это было? – не удержался я от вопроса.
Ну, в самом деле, интересно же знать, как долго люди в пещере этой живут!
Я ожидал услышать нечто вроде: «Давным-давно, в незапамятные времена, так давно, что уж никто и не помнит, когда…» Ну, и так далее, в том же духе…
Но услышал нечто иное.
– Когда отец отца моего отца был таким, как ты сейчас, три семьи пришли к этой пещере, – шаман показал мне три пальца, – Одна семья, это – семья моя. Другая семья, это – семья нашего вождя – Вага. И ещё одна семья. В ней потом родился Старый Охотник. Теперь – старый, – оскалился в усмешке шаман, – А был как ты – его звали по-другому.
Старый Охотник тоже слегка осклабился и положил в костерок ветку.
– Когда наши предки пришли сюда, – продолжил шаман, – каждая семья была на двух руках её отца.
Я понял так, что по десятку человек в каждой семье – не больше. Итого – человек тридцать. Исходя из сказанного, можно было предположить, что случилось это приблизительно полторы сотни лет назад.
Выходит, от приобретения новой жилплощади демографического взрыва в роду не случилось… Общее количество народонаселения, с учётом нескольких грудничков и не ходячих инвалидов едва достигало семи десятков человек.
За столько лет в плюсе – где-то в два раза. Не густо… И это – несмотря на то, что страстные стоны по пещере разносились практически еженощно. Видать, смертность большая, многие не выживают.
Пока я занимался этими скоротечными подсчётами, Гукур перешёл ко второму черепу.
– Этот медведь приходил совсем недавно. Старый Охотник тогда был уже взрослый и сильный охотник. Этот медведь порвал Старому Охотнику спину. Много охотников тогда погибло. Медведь был сильный и ловкий. Но наши мужчины убили медведя и съели его. А череп и шкуру отдали мне. Вот эта шкура, – шаман похлопал по своей постели.
Приглядевшись, я понял, что на тростнике лежала одна, сложенная вдвое шкура. А вовсе не две, как мне показалось вначале.
– Гукур лечил меня долго, – сказал Старый Охотник, – все думали – я уйду к предкам. Но предки решили – я буду здесь. И я – здесь…
– Да, – сказал шаман, – ты здесь. Так решили предки.
Я никак не мог уловить причины возникновения этого откровенного разговора с шаманом. Но решил не упускать момент.
– Гукур, – сказал я, – скажи мне…
– Спрашивай.
– Откуда пришли сюда наши предки?
– Оттуда, – махнул рукой шаман в сторону выхода из пещеры, – они пришли с той стороны, куда солнце уходит на ночь. Предки вышли из другого рода. Мы называемся – шуугу. Много шуугу жило там, откуда мы пришли. Наш род был очень большим. Наши предки жили хорошо…
Гукур замолчал и некоторое время, не двигаясь, смотрел на пламя костерка, плясавшего прямо перед ним. Но было понятно, что рассказ не окончен.
Я молчал и ждал продолжения.
Тяжело вздохнув, Гукур продолжил:
– Потом появились Другие. Они были похожи на нас и – не похожи. Они были выше наших предков. Так высоки, что если я встану на плечи Вага, то не дотянусь и до головы Другого. Они были сильны, умны и не знали жалости к нашим предкам. Они стали хватать наших сородичей и уводить в свои земли. И оттуда никто никогда не возвращался. А земли их были ещё дальше к закату. И отец моего отца говорил мне, что живут эти Другие на берегу огромной реки, у которой есть только один берег, а другого – и не видно. И воду из той реки пить нельзя. Потому что она – горькая…
Гукур опять замолчал и задумался.
Чрезвычайно заинтригованный его рассказом, я нетерпеливо заёрзал и кашлянул.
– Ты ждёшь услышать от меня, что было дальше? – глухо отозвался шаман, – Наши предки решили уйти из тех мест. Надо было спасать свои жизни и свой род… И наши семьи ушли искать другое место. Где можно жить, где есть добыча. И куда ещё не пришли Другие. Три зимы пережили они, пока не нашли эту пещеру. И они решили жить здесь. Это – хорошее место. Нам здесь хватает еды. И здесь нет Других. С тех пор никто не беспокоил наш род. И здесь мы тоже зовём себя шуугу. Чтобы помнить свой изначальный род.
– Расскажи мне ещё о Других, – попросил я, – всё, что ты про них знаешь.
– Мы хотели говорить о другом, – напомнил Старый Охотник.
Шаман кивнул и внимательно посмотрел мне прямо в глаза.
– Я расскажу тебе о них. В другой раз. А сейчас я позвал тебя не за этим. Завр! Я смотрю на тебя с самого твоего рождения. Твоя мать родилась в моей семье. Твой отец родился в семье вождя. Ты растёшь смелым и сильным охотником. Это хорошо. Ты можешь быть великим охотником. Ты можешь стать вождём рода. Ты умный и любопытный. И это – хорошо. Я хочу, чтобы ты стал моим учеником. Быть вождём и шаманом могут не все. Я думаю: ты – сможешь.
На какое-то время я, что называется, «завис».
Ни хрена ж себе расклад! Мало того, что я, оказывается, имею кровное отношение к элите рода, так мне ещё предлагают и спецобучение пройти!
В рамках местных знаний, разумеется. Но всё же…
Это в современном мне мире шаманы считались тёмными носителями оккультного мракобесия и дикого невежества.
Здесь же шаман был уважаемым и авторитетным членом общества. Носителем сокровенных знаний, светочем истины и прочной нитью, связующей живой мир с миром предков. Человеком, в совершенстве постигшим все тайны окружающего мира. И умело этим пользующимся.
Было, над чем призадуматься!
– У тебя уже есть ученик, – попытался я всё же уточнить ситуацию.
– Лур – хороший ученик, – согласился Гукур, – но ему не хватает той твёрдости, что я вижу в тебе. Лур будет хорошим шаманом. Но он не будет вождём. Ты можешь стать вождём рода! А вождю иногда надо быть шаманом.
Как я понимал, согласием моим никто и не интересовался. Меня просто ставили в известность об изменениях в программе моего обучения.
Полученное известие настоятельно требовалось обсудить с кем-либо из близких. А с кем мальчишка моего возраста может это сделать? Варианта два: либо друзья, либо – мама.
«До друзей ещё успею добраться, – рассудил я, – да и что они мне посоветуют?»
А потому, выйдя из пещеры по окончании разговора, я прямиком направился к тому «вигваму», в котором со своим мужчиной проживала моя мать. Помешать им я не боялся. Утром все охотники ушли добывать еду. Значит, и отчим мой с ними. Можно будет поговорить с матерью без помех.
Подойдя к вигваму, я откинул полог и заглянул внутрь.
– Ма?..
Мать сидела на разостланной шкуре и штопала дырку, образовавшуюся в другом куске шкуры.
Для этого она сначала подготовила латку подходящего размера, больше самой дырки. После чего начала проделывать каменной проколкой дырочки в обеих шкурах. Сделав пару дырок, она проталкивала в них обратной стороной этой же проколки кусок мятого сухожилия, используя его вместо нитки. Протолкнув кончик этой «нити» в дырочки, женщина протягивала через них сухожилие полностью, стягивая им оба куска шкур. После чего процесс повторялся.
Услышав мой голос, мать подняла голову и, встретившись со мной глазами, улыбнулась. Поманила меня рукой. Я забрался в «вигвам» и уселся напротив неё, по-восточному скрестив ноги.
– Как ты, Завр? – спросила она.
Голос у матери немного хрипловат. Но всё равно заметны нежность и любовь к сыну. Летом она забеременела. Глядя на мать, я обратил внимание, что живот её уже начал набухать, движения сделались более осторожными и плавными. А голос стал звучать мягче и как-то приглушённее.
– Хорошо, – кивнул я.
– Хорошо, – повторила она вслед за мной, как бы выражая этим мне своё одобрение, – Ты хочешь есть?
Конечно, я хотел есть! Молодой растущий организм, да ещё, почитай, от рассвета до заката – на свежем воздухе.
– Да.
Мать осторожно, опираясь рукой на расстеленные прямо на земле шкуры, перегнулась куда-то за спину, пошебуршила там недолго и опять повернулась ко мне. В руке её был кусок обжаренного мяса. Протягивая его мне, она коротко сказала:
– Вот. Ешь.
Я с удовольствием принялся за еду. Мать склонилась над шитьём. Некоторое время каждый из нас молча занимался своим делом. Но вот мать опять подняла голову и посмотрела на меня.
– Завр, ты не приходил сюда раньше. Ты хочешь говорить со мной?
– Да, – я уже расправился с дарёным куском мяса, и теперь мог говорить, не отвлекаясь на такие частности, как урчащий от голода живот.
Не вдаваясь в подробности, я передал матери основные пункты своего разговора с шаманом, не забыв упомянуть и причину моего привода к нему Старым Охотником.
Мать, прервав своё рукоделие, внимательно слушала меня.
Когда я закончил говорить, она некоторое время молчала, вероятно – обдумывая услышанное. Потом спросила:
– Завр, ты хочешь быть вождём?
– Да! – ответил я, не колеблясь ни секунды.
– Для чего?
– Я хочу, чтобы наш род был сильным, большим и никогда не заканчивался!
– Это хорошо, – согласилась мать, – Но для этого мало носить в себе кровь вождя и шамана. Гукур может многому научить тебя. И Старый Охотник. И даже сам Ваг! Но весь род должен видеть в тебе вождя и без этого. Ты должен быть самым сильным, самым смелым, самым умным среди всех. Ты сможешь?
– Я буду очень стараться, ма.
Мать смотрела на меня пристально, не отводя глаз. Она как бы оценивала меня в свете озвученных требований. Наконец, вероятно, удовлетворившись увиденным, она положила мне на плечо руку и чуть приобняла.
– Гукур сказал правду: ты будешь великим охотником! А желание стать вождём – хорошее желание. Постарайся дойти до него!
Материнское благословение было получено! Я порывисто обнял её и чмокнул в щёку:
– Спасибо, ма!
После чего, не дожидаясь ответа, выскочил наружу.
Вечером, на закате, я вытянул из пещеры двух своих друзей. Отойдя на пару сотен шагов, мы уселись на траву.
Парни, сгорая от любопытства, выспрашивали, чего ради Старый Охотник водил меня к шаману. Особо не запираясь, я передал им суть разговора с шаманом и моей последующей беседы с матерью.
По окончании рассказа я ожидал бурного проявления восторга, как это уже не раз бывало у моих друзей в случаях моих успехов.
Однако Лур и Кассу молчали, глядя на заходящее за горизонт солнце. Я тоже молчал, удивляясь и не понимая их странной реакции на такую великолепную, с моей точки зрения, новость.
– Я тоже из рода вождя… – вдруг как бы невзначай проронил Кассу, не глядя ни на кого.
– А я – из рода шамана, – произнёс тихо Лур, – и он уже учит меня…
И тут меня как по затылку камнем шарахнуло.
Ну, конечно! Какой же я дурак!
Ведь каждый из них хотел бы (и наверняка – в тайне лелеял эту мечту)– стать вождём или шаманом! От чего же тогда им радоваться тому, что я встаю у них поперёк дороги?
Теперь я – их соперник на пути к достижению мечты. Но ведь мы друзья! И от того – вдвойне тяжелее осознавать неизбежность предстоящей борьбы за первенство.
Друзья-соперники!
Соревнование, в котором ставка – верховная власть над родом, над жизнью и смертью каждого родича. В том числе и над жизнью того, кто всё время дышал тебе в затылок, борясь за ныне взятый тобой приз.
О том же, что кто-либо другой может увести из-под нашего носа копьё вождя либо посох шамана, ни у кого из нас даже и мысли не возникало. Только один из нас станет победителем! В крайнем случае – двое поделят власть между собой. Третий останется в стороне, не у дел. Но кто будет этим третьим?
Осознав всё это, я тяжело вздохнул и поднялся на ноги.
– Ладно… пошли спать. Солнце уже ушло…
Мы продолжали дружить.
Но именно с того вечера между нами возникло негласное соревнование во всём, что могло хоть на волосок возвысить одного из нас над остальными, хоть на шажок приблизить к ясно обозначенной цели. И если Кассу прикладывал огромные усилия к тому, чтобы стать вождём, а Лур – получить посох шамана, то мне нужно было стараться вдвойне, чтобы занять оба места. Именно такую задачу поставил передо мной сам Гукур. И на меньшее я был уже просто не вправе соглашаться.
Со временем жизнь всё расставит по своим местам. Но до того времени нам ещё нужно было дожить…
Осень продолжалась недолго.
За месяц листва с деревьев полностью облетела, трава пожухла и прибилась к земле. Зверья в лесу и в горах стало заметно меньше. Большинство птиц тоже разлетелись, либо попрятались, кто куда. Охотники всё реже приносили богатую добычу. Порой, выйдя из пещеры рано утром, они возвращались уже в сумерках с пустыми руками, либо приносили сущую мелочь: козлёнка, отставшего от стада, несколько крупных птиц, пару молодых свинок…
Мы начали экономить на питании. Таких пиров, как летом, уже не закатывали. Добытое мясо приходилось растягивать на несколько дней.
Начались частые дожди. С короткими перерывами они продолжались недели две. После чего стремительно, буквально за одну неделю, похолодало.
Однажды ночью дождь перешёл в снег, который, не прекращаясь, сыпал несколько дней подряд, навалив сугробы мне почти по пояс. Передвигаться по горному хребту и в долине стало ещё сложнее.
С началом дождей все «вигвамы» были сняты и убраны в пещеру. Подпорки их были сложены штабелем в её дальнем конце, среди валявшихся там каменных валунов. Это чтобы подпорки не загромождали жилую территорию. Значительная часть шкур, снятых с «вигвамов», была развешена на ветках, перекрывавших вход в пещеру.
Таким образом, получилось некое подобие почти сплошной перегородки, преграждавшей холодному воздуху доступ в пещеру. Лишь в самом верху входа оставалась открытая полоса, шириной немногим более метра. Через неё в пещеру попадал дневной свет и свежий воздух.
Да ещё сбоку оставался незакрытый проход, так же, как и прежде, перекрываемый на ночь ветками. Только теперь на эти ветки набрасывалось ещё и пара лошадиных либо оленьих шкур, убираемых по утрам.
Пришедшие «с улицы» родичи несколько стеснили тех, кто проживал в пещере постоянно. Но зато от большего количества людей стало теплее, что в условиях зимнего холода являлось весьма значимым пунктом в нашей жизни.
Моя мать со своим мужчиной расположилась рядом с моей постелью, настелив несколько шкур на кучу мелких кустарниковых веток, брошенных прямо на землю. Теперь мы могли спать втроём, тесно прижавшись друг к другу и укрываясь парочкой лохматых буйволовых шкур.
Живот матери за прошедшую пару месяцев ещё более округлился.
Мужчину она теперь к себе не подпускала, и он уже пару раз «сходил налево», ночуя с кем-нибудь из свободных женщин. Судя по моим наблюдениям, мать эти отлучки особо не напрягали, при условии, конечно, если её мужчина будет продолжать заботиться о ней и о своём будущем ребёнке.
Ну, а те женщины, с которыми периодически проводил время мой так называемый отчим, похоже, были вполне удовлетворены таким раскладом.
Может быть, они надеялись, что мужчина примет на себя заботу и о них тоже? А может быть, уже в те времена мужчина и женщина соединялись в постели не только для того, чтобы зачать ребёнка, но и ради получения удовольствия от самого, так сказать, «процесса»? Согласитесь, любой женщине приятно осознавать, что она всё ещё привлекательна для мужчины! И как потенциальная мать его будущих детей, и как объект сексуального влечения.
Так или иначе, общественная мораль рода воспринимала подобное поведение и мужчин, и женщин вполне благосклонно, и по вполне объяснимым причинам не препятствовала ему…
В зимние холода представители младшей части рода из пещеры почти не выходили. Лишь по естественной надобности, да ещё к лесу, когда возникала необходимость пополнить запас топлива для костра. Либо просто прогуляться и развеяться, если погода стояла хорошая.
Добыча дров была нашей обязанностью. Потому что взрослые мужчины занимались добычей еды, и на охоту у них уходило практически всё светлое время суток. А женщины занимались «домашним хозяйством».
Когда дрова в пещере подходили к концу, мы, дети, собирались в одну ватагу и под предводительством двух-трёх женщин отправлялись в лес.
Наломав там столько сухостоя, сколько могли унести, мы волокли его к пещере, складывали в определённом месте и опять уходили в лес. В начале зимы мы успевали за день, до наступления сумерек, сделать две, а то и три такие ходки.
Но со временем нам пришлось уходить всё глубже в лес в поисках сухостоя и таких тонких деревьев, какие мы могли обломать…
Настало время, когда мы за день только-только успевали сходить за дровами разок и вернуться в пещеру к закату. Теперь приходилось ходить за дровами едва ли не через день.
По причине того, что из пещеры мы почти не выходили, Старый Охотник совсем прекратил наше обучение.
Но долго мне скучать не дали. Однажды утром Лур подошёл к моей лежанке и сказал, что шаман зовёт меня.
Выбравшись из-под шкуры, накопившей за ночь облако томного, обволакивающего тепла, я отправился вслед за своим другом в закуток шамана.
Когда мы с Луром пришли, Гукур молча указал нам на два камня, и когда мы уселись, сказал:
– Завр, настала пора передать тебе знания шамана. Лур поможет тебе. Он многое знает. Тому, чего не знает он, научу я.
Теперь почти каждый день мы с Луром проводили в каморке Гукура по несколько часов. Он говорил о травах, о камнях, о ветрах и ещё о многом, что может пойти на пользу роду, а что может навредить.
Как лечить больных и покалеченных, и как правильно готовить к разделке у родового костра зверя, добытого охотниками.
Именно от Гукура я узнал, как я могу управлять зверем (а иногда – и человеком) воздействуя на него своими мыслями.
Я полагаю, что Гукур и понятия не имел о том, что такое телепатия. Но при этом превосходно пользовался своим умением очень тонко воспринимать чувства, переживания и настроения своего собеседника.
Зима выдалась холодная и снежная. Бывало, метель не прекращалась по несколько дней подряд, не давая возможности взрослым мужчинам выйти на охоту. Угроза голода начала постепенно проникать в нашу пещеру…
Однажды я случайно услышал обрывок разговора шамана с вождём. Они разговаривали в закутке Гукура, а я оказался поблизости, как говорится – «в нужный момент». Как раз приближался очередной «урок» у шамана, вот я и подошёл к его закутку настолько близко, что стал невольным слушателем их беседы.
– …Это – тяжёлая зима, – сказал Гукур, держа руку над огнём, – я не помню такой зимы…
– Я тоже, – согласно кивнул Ваг.
Они помолчали.
Наконец, шаман искоса взглянул на Вага и с натугой произнёс:
– Если будет мало добычи… будем выбирать самых слабых, не дающих пользу роду… по обычаю предков… ты знаешь – род должен выжить!
– Я понимаю, – угрюмо отозвался вождь, – Охотники делают, что могут. Дичи почти нигде нет…
– Я вижу… Но ты помни об этом…
Я тогда ещё не знал, о каком обычае предков идёт речь. Месяца полтора спустя мне довелось с ним познакомиться…
…На этот раз метель бушевала уже четвёртый день подряд. Круговерть такая, что из пещеры и носа не высунуть. Любому, кто пытался выйти наружу, свистящий ветер мгновенно забивал глаза, нос, рот, уши целыми пригоршнями секущего, колючего снега.
Вся жизнь рода замкнулась в подземелье. Занимались кто чем. Кто-то обкалывал камни, занимаясь изготовлением новых каменных орудий, кто что-либо мастерил из шкур…
Я тоже занялся рукоделием. Три дня у меня ушло на изготовление из волчьей шкуры, добытой в начале лета, зимней шапки. Получилось очень похоже на малахай, головной убор современных мне кочевых народов Азии – бурятов, башкир или казахов. Выглядело, конечно, кустарно, но в целом – вполне практично.
Из-за непрерывной метели, продолжавшейся несколько дней подряд, выйти в лес не было никакой возможности. И настал момент, когда заготовленные нами ранее дрова закончились.
Чтоб не потерять огонь совсем, в костёр пошли жерди бывших «вигвамов». Пламя едва поддерживалось на уровне, необходимом для его сохранения.
Прошла неделя, как взрослые мужчины не выходили на охоту. Уже три дня, как мы ничего не ели. Чтоб не тратить силы понапрасну, люди большую часть времени проводили на своих лежанках. Спали. А когда уже не спалось, просто лежали в каком-то мутном оцепенении, не двигаясь, не разговаривая, почти не испытывая никаких эмоций. Лишь сосущее чувство голода плотно висело над всеми нами, в полудремотном состоянии свернувшимися под мохнатыми шкурами.
Двигаться не хотелось. Да и не было сил делать хоть что-нибудь…
Мать лежала рядом со мной, тесно прижавшись ко мне для большего тепла. Глаза её прикрыты. Я почти не слышу, дышит ли она? Если бы не едва заметное, в такт дыханию, движение её груди, я мог бы подумать, что она уже и не дышит вовсе.
Как и все мы, из-за нехватки еды она заметно похудела. А ведь она беременна! По моим прикидкам, ей ещё месяца два, если не три, на сносях ходить. Доживёт ли? Да и кто из нас сможет пережить эту зиму и дотянуть до весны?..
«Нельзя вот так просто гаснуть на постелях! Надо что-то делать!», – решил я.
Но что?
Для начала – посоветоваться с шаманом и с вождём.
Пора начать разговаривать с ними по-взрослому. Хватит прикидываться и играть в десятилетнего пацана! В конце концов, на кону – жизнь рода! Да и моя – тоже. Что само по себе является фактором немаловажным. Как говориться – «Спаси ближнего своего – и спасёшься сам!»
«Вот и первый завет от будущего Великого Вождя» – невольно ухмыльнулся я своим мыслям.
Ну, а коли так – нечего валяться!
Приподняв стопку из двух оленьих шкур, укрывающих нас с матерью, я осторожно сполз с подстилки.
– Завр, ты куда?
Голос у матери слабый. Глаза хоть и приоткрыла, но говорит в полусне. И озабоченность в голосе всё же проскальзывает. Хотя – куда я денусь? В такую-то непогодь…
– Лежи, – тихо шепчу я, – мне надо…
Мать успокоено прикрывает глаза и замирает…