- -
- 100%
- +
Толпа любила песни про еду. После победы над врагом, в конце долгого пути, решив самые сложные головоломки, герой увлекательной истории обязательно должен был овладеть самой красивой женщиной, занять самый большой, чистый и красивый дом, а потом отправиться в одно из таких заведений. И там герой должен был долго есть. Очень долго и много есть.
Трубадур с большим удовольствием украшал истории на потребу слушателей. Это были общие места, когда можно было говорить или петь, не задумываясь, не напрягая память. Трубадур как бы вставлял в повествования готовые блоки – описания роскошных трапез, изысканных яств, утонченных напитков и золоченой посуды. Толпа многократно просила рисовать картины пиршеств, и рассказанная вновь и вновь история вызывала такую же радость и удивление, словно звучала в первый раз.
Речь текла сама, без запинок и пауз, легко и свободно. Трубадур пел о великолепных ресторанах, об удивительных Официантках, что работали в них. Он знал о такой профессии лишь понаслышке, а потому не стеснялся щедро добавлять множество выразительных деталей. Он рисовал их притягательными полуобнаженными гуриями. Про гурий никто не слыхивал никогда, поэтому такое сравнение шло песне только на пользу.
Официантки в его песнях были чистыми, милыми, ухоженными, причесанными девушками. Они вежливо улыбались героям и дамам в платьях (это слово он слышал еще в детстве и не особо понимал, что оно означает), выслушивали заказ, при этом обходительно угадывая все желания. И только для вида записывали названия блюд в своих бархатных блокнотиках золотыми карандашиками. Если публика состояла из взрослых слушателей, то трапеза героя и его красивой дамы всегда заканчивалась любовными играми прямо в зале ресторана. Официантки, конечно же, принимали в этих играх самое активное участие.
Особенно Трубадур гордился этими самыми золотыми карандашиками. Чтобы придумать такую яркую деталь, нужно быть настоящим докой в своей профессии. Годы ходил он по городкам и поселкам, вначале как Сын Трубадура (хотя не был настоящим сыном этого человека), а когда наставника поглотил могильщик, то ходил уже сам, совершенствуя мастерство, рассказывая истории, не забывая при этом слушать. Ведь основа истории – это древнее предание, в котором действуют незнакомые герои в неизвестных местах. У героев странные имена, а помогают и мешают героям совсем уж невообразимые боги. Кому будут интересны эти фантастические сказки, раз нет там ничего близкого и понятного? Поэтому нужно было внимательно слушать и запоминать.
Вот Купец расскажет о злых бандитах на дороге в Лысом Краю, о коротком, но жестоком сражении четырех Охранников с бандой из десяти озверевших от голода человек, и герой из истории Трубадура и три товарища уже крушат головы бандитов в густом лесу шипастыми булавами. Вот Агроном расскажет о безжалостном рое мокши, что пробил крыши теплиц и погубил весь урожай, и герой в песне прикрывает огромным щитом свою даму от ледяных или огненных стрел, сыплющихся прямо с неба. Вот Пастух расскажет о большой стае злобных диких псов, что ночами режут поголовье кур и овец, и герой уже сражается с целой лавиной рыжих псов, призвав на помощь семью рыбоведов, стадо броневепрей и верного ручного говорящего сфинкса. Вот Кузнец расскажет о том, что выковал и заточил такой острый нож, что им можно легко брить мужчинам бороды, и герой Трубадура настолько искусно работает молотом по наковальне, что создает боевое жало для своего верного друга, смышленого и бесстрашного мясного шершня.
Героя могли звать одним из десятков различных имен – Прометей, Рама, Хануман, Тор, Святополк, Гильгамеш, Роланд, Сид, Зигфрид… Трубадур понимал, что все эти имена звучат эхом былых сказаний, что жили эти герои в разных поселках, а может быть, и в разных краях – не исключено, что даже за Немым хребтом. Оружие у героев тоже могло быть разное – пылающие мечи, саморазящие копья, волшебные посохи, бьющие без промаха луки. Часто героев сопровождали верные спутники-оруженосцы или дрессированные послушные звери, которых герой умело и плодотворно использовал в бою против злых сил. И силы, что противостояли герою, тоже могли скрываться под разными именами: Демон, Джинн, Ракшас, Кощей, Дэв, Минотавр, Тролль…
Но все эти имена и предметы составляли лишь основу сказания. Искусство же Трубадура заключалось в том, чтобы далекое и незнакомое соотнести с близким и понятным, чтобы связать сказку с былью. Толпа поверит даже в самые невероятные события, если бытовыми деталями, привычными происшествиями придать истории должную правдоподобность. Потому и гордился Трубадур своими золотыми карандашиками. Карандаш – вещь дорогая, редкая, но знакомая. А сделай карандаш золотым, и он станет волшебной палочкой.
А почему? А потому что – золото! Неужели вечно быть в цене этому металлу, пригодному лишь для изготовления драгоценностей и чеканки монет?! Неужели в веках не стираемо влияние золота на людей, его способность сеять зло и проливать кровь!? И неужели не коснётся никогда оно своим блеском карманов Трубадура!?
Во всех краях вдоль Немого хребта ходили золотые монеты одного чекана. Ходили – неверное слово. Золотые монеты просто были, некоторые их видели, а единицы ими владели. Разменять такую монету было бы совершенно невозможно – сдачу пришлось бы давать городами и деревнями, полями и стадами, самыми оснащенными мастерскими и самыми редкими вещами. Владели монетами люди исключительно богатые, у которых хватало еды, одежды и ножей на многочисленную охрану. Иногда монеты меняли хозяина после кровавых стычек, но чаще переходили по наследству, закрепляя владетельный статус наследника.
Золотые монеты были не просто деньгами, если вообще их можно было называть деньгами. Это были символы, почти мифы, полулегендарные предметы вожделения и, возможно, поклонения. Быть хозяином такого чуда означало выйти за пределы этого мира, одержать победу над вечным голодом, над нищетой, над страхами равнины и суровым бытом селения.
Трубадур никогда не видел ни одной золотой монеты, зато его приемный отец видел однажды, когда ему выпало счастье развлекать гостей на пиру какого-то Набоба в далеком-далеком краю. Имена людей из прошлого, пусть даже властных и богатых, ничего не говорили Трубадуру. Все имена оставались за спиной. Он никогда не бывал дважды в одном селении. Наставник передал эту традицию приемному сыну: всю жизнь идти по равнине в одну сторону – от головы Дракона к его хвосту, не оглядываясь, не поворачивая вспять.
Даже в самых крупных городах Трубадур не задерживался дольше года. Публика пресыщалась историями, народ становился скупым и грубым. Если Трубадур впадает в немилость к толпе, то вместо хлеба и мяса может получить в уплату за истории насмешки, ругань и тумаки. Поэтому мастерство Трубадура заключается не только в голосе, памяти, внешности, умении подать себя толпе, но и в понимании, когда пора сниматься с места и снова отправляться в путь.
И когда понимаешь, что эта деревня, этот поселок, этот городок отдали тебе все, что могли, нужно искать оказию. Одиноко перемещаться между селениями крайне опасно, пусть и миновала давно Эпоха Воюющих Банд. Поэтому Трубадур всегда искал попутчиков – надежный купеческий караван. В дороге вызывался быть и Носильщиком, и Охранником, и, конечно же, развлекать Купцов песнями да историями. Лишь бы добраться до следующего населенного пункта в целости и сохранности.
Чем больше людей и чем лучше они вооружены, тем безопаснее. Таково было правило пути. Один раз его приемный отец изменил этому правилу. Из одной деревни вышли Трубадур и его Сын, а в другую деревню пришел только Сын, превратившийся в Трубадура, после того как под ногами его наставника разверзлась воронка могильщика.
Приемный отец описал сыну виденную золотую монету. Отец рассказывал о монете часто, с удовольствием, в мельчайших подробностях. Золотая монета – это желтый диск такого размера, какого будет кольцо, созданное большим и указательным пальцами взрослого человека. Толщину этот диск, по словам отца, имел примерно такую, как обух черного ножа.
На древних монетах, которые иногда еще находили в Руинах, под слоями грязи, патины, ржавчины можно было различить хитрые рисунки и замысловатые надписи. Знающие люди говорили, что надписями обозначали номинал монеты (ее стоимость по отношению к другим деньгам или вещам), край, где эта монета имела хождение (раньше было много краев, их называли странами) и даты чекана (оказывается, прежде считали годы во всех краях одним и тем же образом). Рисунки на обратной стороне диска изображали всякое.
Могли быть кресты, венки, трезубцы, звезды, полумесяцы – древние символы, значение которых ныне было забыто и понятно разве что Жрецам из Последнего Храма. Могли быть звери или растения, и кто знает, какие из них действительно существовали в те времена, а какие являли собой лишь плод воображения. На монетах изображали портреты людей, скорее всего, успешных Купцов или владетельных Набобов. Могли чеканить какие-то странные конструкции, похожие на тачки Шахтеров, с колесами и без колес, с веслами и парусами. Трубадуры, сами себе не веря, поют о том, что герои при помощи весел и под парусами передвигались прежде по бескрайним равнинам, где вместо земляных холмов были водяные валы. Были монеты с рисунками невозможных зданий – с башнями, с десятками этажей, с острыми пиками или куполами вместо крыш.
На золотой монете, что описывал приемный отец, не было никаких цифр или надписей. С одной стороны, на реверсе, были отчеканены две фигуры. Мужчина и женщина были обнажены, стояли рядом и держались за руки. Они были невыразимо красивы, смотрели друг на друга с любовью, свободные руки отводили чуть в сторону, словно давая себя получше изучить. С другой стороны, на аверсе, был изображен то ли спящий Дракон, то ли Немой хребет целиком, как его можно было бы увидеть, отдалившись от скал поперек по равнине на огромное расстояние.
Трубадур так часто слышал от отца о золотой монете и рассказы эти были настолько восторженны, что юноша с открытой душой легко и быстро влюбился в этот манящий образ, в сияющую фантазию. Желтый диск с человеческой парой на одной стороне и Драконом на другой стал его факелом в ночи, его солнечным диском над хвостом Немого хребта, его целью в пути, его мечтой на всю жизнь. Недостижимой мечтой.
Никто не знал, где чеканили золотые монеты, где была их родина. Так же, как никто не знал, где Лекари доставали таблетки и мази от всех болезней. Вернее, к Лекарям таблетки попадали просто – их выменивали у Купцов на другие товары или заказывали у Почтальонов. Купцы получали лекарство от других Купцов, и так по цепи, конец которой терялся в бескрайних просторах равнины. А Почтальоны тайн своих не раскрывали.
Но без таблеток и мазей невозможно было представить жизнь в поселениях, а тем более в дороге. Таблетки лечили все – воспаления, боли в животе и голове, отравления, слабость. Но таблетки не заживляли раны. Ожоги, переломы, гнилые зубы, порезы, ушибы и следы от укусов – для всего этого существовали мази. Что-то Лекари изготавливали сами, в чем и заключалось их ремесленное мастерство.
Все ремесла были больше, чем профессия. Ремесло определяло имя целой семьи: Лекарь, Жена Лекаря, Дочь Лекаря, Сын Лекаря. Дочери вырастут, станут Женами других мастеров. Отец выучит Сына, тот вырастет, станет Лекарем – никак иначе, у него нет другого пути. Редко кто прерывал династию, менял профессию, менял свою судьбу. Бывало, что бездетный ремесленник выкупал Сына (как правило, не первого) у богатого на детей мастера. Или мальчик за вознаграждение, уплаченное кем-нибудь отцу, уходил с караваном Купца, желая лучшей жизни, в надежде после обучения претендовать на место Охранника или Носильщика. Или же убегал тайком с Трубадуром.
Жизнь Трубадура полна тягот и невзгод. Его знания и умения настолько отличны от других ремесел, что в народе труд сказителей презрительно именуют не ремеслом, а искусством. Потому и не бывает у Трубадуров династий. Годами может бродить сказитель от селения к селению, пока не встретит беспокойную, ищущую душу, в которой отзовется его песня, которая откликнется на его историю.
И если ремеслу отец начинал обучать сына с самых малых лет, как только тот сможет держаться на ногах, то с искусством Трубадура преемник начинал знакомиться лет с двенадцати, когда окреп голос, когда разум готов к новым знаниям, когда тело способно перенести превратности переходов по равнине. Терпение позволяет худо-бедно обучиться любому ремеслу, а вот для искусства одного терпения мало, нужен еще и талант. Много счастливых звезд должно сойтись в ряд в ночном небе над Немым хребтом, чтобы одинокий путь Трубадура разделил наследник его профессии.
Трубадур мало что помнил о своем детстве. А то, что помнил, было странным и даже невозможным. Трубадур помнил совсем другой мир – без равнины, без Немого хребта, без голода и без опасностей бесконечной дороги. В тумане прошлого были родители, были леса, большие города, странные машины и главное – было имя. Другое, настоящее имя, которое носил именно он, а не все представители одной профессии. Скоро парень перестал отличать эти детские «воспоминания» от обычных снов.
Годы до встречи с приемным отцом, перемешавшись с сюжетами историй, превратились в удивительную, но неправдоподобную сказку. Иногда Трубадур вспоминал кое-что новое, брал, словно картинки из сна, и вставлял в повествование, отчего его истории становились еще более красочными и притягательными для толпы. Может, именно за эти «воспоминания» и заприметил его новый отец и принял в свою семью. А может, взрослому отцу Трубадуру стало жаль одинокого ребенка, встреченного на главном тракте где-то недалеко от головы Дракона.
3
Дом Трактирщика всегда можно узнать по запаху пищи. С этой мыслью Трубадур открыл глаза. Потому что запах пищи стал ближе. Хозяин трактира за стойкой цедил в кружку эль. На сидящего в углу зала сказителя он не обратил никакого внимания, даже не поздоровался. Такие люди чувствуют наличие денег за версту, а у путника их явно не водилось. Но при этом Трактирщик и не гнал гостя за порог, что весьма радовало. За столиком Трубадур был уже не одинок. Бородатый посетитель в кожаной жилетке пересел к нему и теперь дымил трубкой напротив. Бородач пристально рассматривал сказителя, словно собирался его купить. Или побить.
– Ешь, – сказал бородач и подвинул под нос Трубадуру миску, от которой исходил пар (вот он, близкий источник запаха пищи).
Надо было бы спросить, за какие подвиги такая награда, но Трубадур не был настроен давать представления. Сначала можно было разобраться с похлебкой. А потом уже задавать вопросы. Дают – бери, такое правило, что может быть проще? Кивнув в знак благодарности, Трубадур взялся за ложку и не останавливался, пока миска не опустела. Теперь можно было и поговорить. Он с немым вопросом глянул на благодетеля.
– Добро пожаловать, – сказал бородач, когда Трубадур вытер грязной пустой сумой влажные губы и слезящиеся от дыма глаза.
– Меня зовут Трубадур, – представился сказитель.
Бородач кивнул, словно ожидал такого ответа. Трактирщик окликнул из-за стойки, сообщил, что эль нацежен.
– Сходишь? – спросил бородач без лишней наглости, так что прозвучало, как уравнение в правах: «Я угощаю, ты приносишь».
Трубадур с готовностью согласился, но путь к стойке оказался исполненным мучений – давала знать рана на ноге.
– Досталось? – с участием спросил бородач, когда Трубадур, прихрамывая, доставил две пенных кружки к столу.
– Есть немного, – Трубадур почти упал на скамью, его голень горела и ныла. – Дикий щенок цапнул.
– Тебе нужны лекарства, – сообщил бородач. – Мы тут таблетки с собой не носим, нам без надобности. Спроси у Ворчуна. Он держит запас для тех, кто приходит с равнины.
– У Ворчуна? – переспросил Трубадур.
– Точно, у него, – улыбнулся бородач. – Так зовут трактирщика. Есть таблетки, Ворчун? Или мазь? Нашего гостя цапнул дикий щенок на равнине.
Трактирщик пробурчал что-то себе под нос, поискал немного и выложил на стойку пару серых пилюль.
– У меня нет денег, – признался Трубадур. – Он поверит в долг?
– Это подарок, – успокоил бородач. – Ворчун делает такой каждому пришельцу с равнины. Миска похлебки, кружка эля, лекарство при надобности.
Выходит, угощение – это не щедрость собеседника, а добрый жест Трактирщика. Хотя его же зовут иначе – Ворчун. Пора привыкать к странностям.
– Ворчун, – повторил Трубадур; таблетки он решил забрать перед уходом, чтобы лишний раз не издеваться над несчастной голенью. – Не привык я к таким именам. Бывало, и встретишь кого с редким именем, но только потому, что редкая профессия. А трактирщиков во всех селениях на равнине зовут Трактирщиками.
– Так то во всех селениях, – сказал бородач с пренебрежением. – В нашем все иначе. Нашего зовут Ворчун. А меня вот зовут Стервятник.
– В честь огромной птицы, что питается падалью в ущельях Немого хребта? – удивился Трубадур.
– Падалью! – рассмеялся Стервятник. – Что ж, можно и так сказать. Если называть падалью всякий хлам, что я собираю вдоль Радужной Стены. Тебе, кстати, неплохо бы обновить гардероб.
– Мне бы выступить раз-другой, – сказал Трубадур. – Где тут собирается народ? Где Трубадуру найти свою публику?
– Трубадура в таком тряпье никто слушать не будет, – пообещал Стервятник. – Приоденься, выспись, отдохни и ближе к вечеру можешь искать свою публику на площади у Ворот. Хотя… У Ворот вряд ли кто будет слушать Трубадура. Поищи вдоль Радужной Стены трактир с буквой «М» над входом. С наступлением темноты все горожане либо там, либо здесь, либо в лавке Кулинара, либо спят. Осмотрись. Привыкнешь
– Два трактира? Да, придется привыкать. А в этом трактире людей больше? – спросил Трубадур; он знал, что в любом поселении только два «хлебных» места – трактир и площадь, и раз тут не один трактир, то нужно выяснить, в каком больше посетителей.
– Нет, – Стервятник покачал головой. – Тут не бывает людно. Это трактир «на входе», так сказать. Для таких, как ты.
– И ты, – Трубадур улыбнулся через боль.
– Я здесь по службе, – Стервятник улыбнулся сквозь бороду в ответ. – Пообживешься и поймешь, что есть и пить можно везде. Здесь любое место – это площадь личной радости. Местных найдешь вдоль Стены. Только вначале приоденься. Поверю в долг. Есть образы на любой вкус. Могу одеть тебя бродягой, воином, купцом, бандитом, гостем из невиданных краев, героем твоих сказаний. Штаны с карманами, куртки с узорами, шляпы с широкими полями, сапоги с загнутыми носками. Плащи, накидки, украшения, оружие – выбирай без стеснения, о деньгах не думай.
– Откуда все это? – спросил Трубадур.
– Говорю же: собираю хлам вдоль Стены, – Стервятник подмигнул заговорщицки. – Моя лавка в конце улицы. Последний дом, зеленые двери. Не ошибешься. Заходи, как выспишься.
– Ворчун сдает комнаты? – спросил Трубадур.
– А зачем? – Стервятник пожал плечами. – Выбирай дом получше, если дверь не заперта, заходи и осмотрись. Если пыль недельной давности, значит, дом пуст. Заселяйся, живи, пока и твои вещи не станут хламом у стены.
– В поселке много пустых домов? – поинтересовался Трубадур.
– «В поселке»! – рассмеялся Стервятник. – Ты разве не ищешь Город?
– Ищу, – кивнул Трубадур.
– Тогда я первый говорю тебе: ты нашел то, что искал, – радостно сообщил Стервятник и растворился в клубах дыма.
Была бы это новость – Трубадур бы удивился. Может, расплакался. Театрально обнял бы Стервятника. Провозгласил бы тост за Город, к которому шел. Но он знал. Уже тогда, в хромом ночном беге по равнине навстречу радужному зареву, – знал. В битве с дикими псами за пару часов до этого – уже знал. Месяцем ранее, в Долине Слез, – тоже знал. В Мертвой деревне – тоже знал. Весь долгий путь вдоль Немого хребта – знал. С той самой базарной площади, где он пел о Городе, а потом, собрав мелочь и кое-какую снедь – плату за выступление, вышел вслед за Солнцем в сторону хвоста Дракона, чтобы не прерывать путь, пока не найдет Город, о котором пел. Уже тогда он знал, что будет здесь, и вот он здесь.
– Если это тот самый Город, тогда почему тут вообще есть пустые дома? – спросил Трубадур. – Разве не сплошным потоком идут к вам страждущие, разве не тянутся длинной вереницей сюда голодные, нищие, больные, авантюристы?
– Все в точку, все о тебе: голодный нищий больной авантюрист! – снова рассмеялся Стервятник. – Не хмурься, не хочу обидеть. Сам пришел сюда именно таким. Даже пострашнее тебя выглядел. Прятался от сфинкса в пещере на склоне. Ход завалил, чтобы до меня не добрался. Потом плутал лабиринтами наощупь. Видимо, там, в темноте пещер, меня и пробрало какой-то древней хворью. Когда на свет выбрался, то вид у меня был, словно я неделю под кислотным ливнем стоял. Кожа струпьями пошла, язвы мокрые, волосы так и лезут. В глазах муть, только контуры и различаю. Не помню, как до трактира этого добрался. Ворчун три дня выхаживал, уйму пилюль на меня извел. Правда, Ворчун?
– Было дело, – пробурчал хмурый трактирщик.
– А сколько таких осталось в пещерах сфинксов, в воронках могильщиков, в желудках диких псов? – продолжил Стервятник со вздохом. – Так что многие идут, далеко не многие доходят. А главное – никто не возвращается потом. Иначе давно бы все поселения вокруг на год пути были бы оставлены. Но все странствия – в одну сторону, от головы к хвосту.
– Кто-то все же вернулся, – сказал Трубадур. – Иначе не было бы песен и сказаний.
– Если кто и вернулся, то вряд ли был щедр на рассказы, – заметил Стервятник. – Все, что ты слышал о Городе из песен, мало похоже на то, что увидишь здесь.
– Все равно иначе представлял, – признался Трубадур. – Город – это сказка, мечта, а мечта должна быть яркой, веселой, многолюдной.
– Сходи на площадь, вечером у Ворот увидишь много… людей, – Стервятник переместил чубук трубки в угол рта, отчего лицо его словно скривилось в брезгливой в гримасе. – А если бы ты мог заглянуть за Ворота, Трубадур, то встретил бы там всех, кто нашел этот Город с первого дня его явления. Вот такую песню я бы с удовольствием послушал, Трубадур. И не только я. Если бы ты спел нам о том, что там, за Воротами, то тебя закидали бы золотыми монетами. Либо закидали бы камнями. Тут уж трудно угадать. Но равнодушных слушателей такая песня точно бы не оставила.
– Расскажи мне о Городе. Начни с того, почему вы сами не можете заглянуть за Ворота, – попросил Трубадур.
– Можем, – Стервятник отмахнулся трубкой. – Однако из меня никудышный рассказчик. Скоро сам разберешься, на то ты и Трубадур. А я лучше попрошу нам еще эля у Ворчуна. В этот раз уже за мой счет.
– Погоди, – остановил Трубадур. – Не хочу налегать на эль. Давно не ел досыта, ночь бессонная – развезет со второй кружки, потом себя не соберу. А мне выступать сегодня. До выступления нужно Город обойти, понять, что тут к чему, для кого петь, о чем рассказывать. Эль у Ворчуна слишком густой и крепкий, никогда и нигде раньше такой не пробовал.
– Обычный эль. Другой не держим, – пробормотал Ворчун за стойкой с благодарной гордостью. Имя хорошо подходило ему.
Стервятник все же сходил к стойке и принес кружку эля себе и передал Трубадуру целебные таблетки от Ворчуна.
– Спасибо, – поблагодарил Трубадур трактирщика и тут же запил таблетки остатками эля. – Жаль, что нечего дать взамен. Но я обязательно вернусь, когда щедрость местных жителей избавит меня от безденежья.
– Город дает возможность разбогатеть другим путем, – подмигнул Стервятник. – Не скажу, что более легким, но точно более быстрым.
– В Мертвой деревне, у самого подножия Немого хребта, живет одиноко очень странный человек, – начал Трубадур с осторожным смущением; то, что он слышал в Мертвой деревне, больше было похоже на нелепые детские выдумки, чем на основу для новой песни. – Он говорит, что сбежал из Города два года назад.
Стервятник и Ворчун переглянулись со значением, Ворчун пожал плечами – не верю, мол.
– За последние два года Ворчун, кроме тебя, угощал еще троих, – сказал Стервятник после короткого подсчета на пальцах. – Четверых встретили, ни одного не проводили. – Ворчун кивнул в знак согласия. – Уходили многие, но в другую сторону, за Стену, через Ворота. Дураков, что желали бы повторно пересечь Долину слез, я не знаю. Знаешь, Ворчун? Нет? Вот и я не знаю. Как звали того чудака из Мертвой деревни?
– Его и поныне зовут, – исправил Трубадур. – Лекарь – таково его имя.
– Лекарь – это не имя, – отмахнулся Стервятник с веселым облегчением. – Так люди друг друга называют на равнине – по ремеслу. Жил бы в Городе, хоть немного, назвался бы по-другому. Сказочник твой Лекарь. Никому еще не удавалось дважды пересечь Долину слез безнаказанно. И что наплел тебе отшельник из деревни?
– Он рассказывал про Анкетную башню, – Трубадур стыдился собственной доверчивости, неловко было повторять истории, что оказались фантазиями неразумного старика. – Но я теперь понимаю, что все это бред.