Солнце светит одинаково

Без мифа

Читатель и так давно понял, что Елена Тихоновна помогала создавать миф о Неретине.

Стремление приукрасить прошлое (а подчас и действительность) свойственно людям (а зачем ещё создаются мифы?!), что, пожалуй, не заслуживает строгого осуждения, но только если правда не превращается в своего антипода, когда бездарь объявляется талантом, подлец – героем, а чёрное дело – благим.

Старания Елены Тихоновны носили безобидный характер, а о фактах, выпадающих из общей канвы, она благоразумно умалчивала. Да и многие ли из них были ей известны?!

Неретин вообще не посвящал её во что-либо серьёзное!

Основная часть его «художеств» пришлась на постперестроечное время.

К моменту распада СССР Неретин пребывал в должности директора НИИ.

За несколько лет до этого он наконец-то защитил докторскую диссертацию.

«Наконец-то» потому, что Неретин перестал быть учёным. В своё время он это ясно осознал, и, заметим, осознал без всякого сожаления. Его больше не притягивала наука, не охватывал азарт в поисках единственно верного решения проблемы, и он хорошо знал, что его не может осчастливить ни одно открытие, потому что он уже не способен что-либо открывать!

Видно, Бог отмерил ему не много таланта, который просто выгорел за какой-то десяток лет.

А может, его задуло страстью к иным ценностям…

Но разве деньги и власть – ценности?

Человечество редко ошибается в своих предпочтениях. Иначе стали бы люди так верно служить им из века в век? Нередко эта верность соперничает с преданностью любимым и чаще всего одерживает верх! Оно и понятно: в отличие от нежного, мятущегося огонька любви эта страсть горит ровно и весело!

А докторская, что ж… Как-то несолидно быть директором такого НИИ и не иметь учёной степени! И, кстати, диссертация не особенно его обременяла благодаря Гене Завьялову, который взял на себя труд её написать.

Генка – друг! Безотказный товарищ! Но и он многое сделал для него! Одно то, что он перетащил его к себе из его захудалого института приборостроения, чего стоит!

Гена хотя и не занимал большой должности, но вес имел солидный, поскольку являлся правой рукой директора, что было хорошо известно всему НИИ!

Сам Неретин чувствовал себя вполне комфортно, зная, куда двигаться дальше, и у него обязательно бы всё получилось (а это ни много ни мало звание академика Академии наук СССР и членство в ЦК КПСС!), если бы не началась перестройка!

Нет ничего хуже, чем неясность целей, размытость ориентиров!

Поди пойми, чего хочет Горбачёв!

Эти его вечные «улучшить-углубить» не давали никакой конкретики, и если поначалу народ действительно был охвачен желанием перестроить жизнь, то кончилось всё разбродом и шатанием. Да и могло ли случиться по-другому?! Сколько раз вбрасывали в массы некую здравую мысль, всенародно её обсуждали, потом власть готовила соответствующее постановление, и вдруг обнаруживалось: по отношению к задуманному решено поступить ровно наоборот.

Последовательным Горбачёв был только, когда «сдавал» позиции СССР на международной арене: сокращал ядерный потенциал на совсем не паритетной основе, давал добро на вывод советских войск из Германии, каялся за пакт Риббентропа-Молотова и многое другое, что было и чего не было, демонстрируя «новое мышление», которое принесло ему лавры Нобелевского лауреата, а Советскому Союзу – унижение поверженной державы.

Нынче существуют разные мнения, по дурости ли Горбачёв довёл страну до ручки, по злому умыслу или по совокупности обстоятельств. Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов и его окружение. Вспомнить хотя бы «язвенников и трезвенников» из Политбюро, устроивших кошмар «антиалкогольной кампании». А умники, которые подсказали ему объявить СССР законодателем мод в автомобилестроении! Тогда в едином порыве ржали и Запад, и Союз!

Потом и вовсе всё стало расползаться по швам!

Неретин понял: нужно срочно отказываться от безоговорочной поддержки КПСС. Благо примеры перед глазами были.

Исполкомовские «заслуженные строители», директора крупных предприятий, не говоря уж о министрах нефте- и прочих добывающих промышленностей, давно наложили лапу на вверенные им объекты и отрасли под видом внедрения новых методов хозяйствования. Пока Горбачёв болтал, эти делали своё дело…

Понимал ли генсек, что происходит? При той каше, что варилась в его голове, вряд ли!

С добродушной усмешкой Горбачёв рассказывал толпе во время одного московского телерепортажа, как хитро разбогател первый советский миллионер, продавший в Союзе партию закупленных на Западе компьютеров.

– Нашему народу смекалки не занимать! – заключил он тоном правителя, решившего похвалить подданных («подданные» на улице довольно захихикали, а сидящим перед телевизорами следовало умилиться).

И как-то было Горбачёву невдомёк, что не пристало генеральному секретарю коммунистической партии восхищаться спекуляцией!

Самым тяжёлым временем стало несколько дней в августе 1991 года…

Неретину требовалось (он это кожей чувствовал!) громко объявить: я свой! Но для кого – для ГКЧП или ельцинистов? Он молчал до появления первых, слабых ещё, признаков поражения ГКЧП. Ну а там уж решительно примкнул к лагерю Ельцина!

На общем собрании сотрудников НИИ он объявил, что сейчас долг каждого честного гражданина оказывать всемерную поддержку тем, кто противостоит силам реакции! И пусть первым шагом станет сбор средств на закупку питания для защитников Белого дома. Люди поддержали его с энтузиазмом. Доставку горячих обедов к стенам Белого дома он возглавил лично! Далее произошло то, на что он, собственно, и рассчитывал: его – фигуру, далеко не безызвестную в московских номенклатурных кругах, – пригласили в стены Верховного Совета, где был он представлен самому Борису Николаевичу и его ближайшему окружению.

Он стал своим! И даже в некотором роде собратом по оружию!

Однако, думая так, он обольщался. Нужно было быть не «собратом по оружию», а соратником главного «защитника свободной России»!

Вот уж те развернулись вскоре! Умные, алчные, они хватали власть, лежавшую ничейной под ногами, и только стоял хлюпающий чавк жрущих добычу волков!

Неретин чувствовал, что он с ними одной крови и ему непременно быть в их стае!

Это окрыляло! А к тому же столько возникало возможностей!

Одна только идея с акционированием чего стоила! И беспроигрышно, и в духе времени!

Неретин акционировал институт, несколько месяцев не платил сотрудникам зарплату, затем скупил у них акции (жить-то бедолагам на что-то было надо!) – и вот: у института единственный хозяин! И это… Гена Завьялов (Неретин предпочёл формально оставаться в стороне).

Сам по себе институт ни для кого, включая государство, интереса не представлял, но его здания, земля…

Пора было освобождаться от всего этого и переходить к новому этапу жизни.

Авантюра

В ожидании Завьялова Неретин встал, прошагал, как обычно, от стола к окну и обратно, остановился напротив портрета Ельцина.

В этот момент постучал Гена.

– Заходи! – крикнул Неретин. – Знаешь, кто-то рассказывал: когда Горбачёв сложил с себя полномочия президента СССР, Ельцин подошёл к карте на стене, раскинул руки над Россией и воскликнул: выше теперь только Бог! А? Каково?!

Завьялов пожал плечами, очевидно, не разделяя восторга.

– Эх, Генка!.. Ладно, дело одно есть, важное! Садись.

Гена сел, поднял усталые глаза.

– Ты не забыл, кто у нас владелец «заводов, газет, пароходов»?

– Каких ещё «пароходов»?

– Ген, это аллегория! Не понимаешь? Ты чего такой смурной?

– А!.. – Завьялов махнул рукой.

– Понимаю. Опять нелады с Зоей? Ну разведись, какие проблемы…

– Легко сказать… А Дашка?

– Да твоя дочь уже взрослая! Ладно, тебе решать… Давай к делу. А оно таково: надо срочно избавиться от активов!

Гена соображающим взглядом замер на лице Неретина.

– Ты хочешь продать институт?

– Хочу. Только не институт, а здания. Института давно нет, все разбежались.

Завьялов кивнул.

– Положим, да, разбежались, но институт не закрыт, и это по-прежнему предприятие оборонного комплекса!

– Оборонного комплекса, – усмехнулся Неретин. – Этот комплекс, по-твоему, ещё существует?! Очнись, Гена! В общем, так: институт скоро будет закрыт, и это не твоя головная боль. Твоя задача выступить в роли добросовестного продавца.

– Покупатели имеются?

– Конечно! Братья Чиквидзе!

– Ну да, кто же ещё! Оказывается, в южных республиках у нас самые богатые люди жили!

– Для тебя так важно, кто купит эти стены? Важно, что ты получишь на свой счёт кругленькую сумму!

– А ты?

– А я всё остальное, – улыбнулся Неретин. – Мы же договаривались, что ты только на бумаге владелец всех акций. Так что всё по справедливости…

Процесс пошёл энергично. Вскоре братья Чиквидзе перевели деньги и сделка считалась практически состоявшейся. Однако при улаживании последних формальностей всплыло некое обстоятельство. Оказалось, что упразднённый НИИ до сих пор числится на балансе министерства, которое, в свою очередь, тоже ликвидировано, но ликвидировано без назначения правопреемника.

Словом, случилась большая, вероломная подлость!

У Гены Завьялова сердце упало в пятки, когда к нему в кабинет ввалились братья Чиквидзе!

Это были характерные представители эпохи малиновых пиджаков и золотых нашейных цепей.

Почему-то Гена, общавшийся до этого исключительно с их юристом, считал, что они близнецы-братья. Но оказалось, ничуть не бывало. При одинаковой коренастости, свирепости физиономий и набыченности взгляда один был повыше, другой – пошире, один поорлистее носом, другой потяжелее челюстью. И тот и другой сжимали под мышкой по барсетке, и в каждой, казалось Гене, лежало по пистолету!

Да только зачем им пистолеты при таком спутнике? Бритый налысо человек-гора решительно подошёл к Гене и, ухватив его за затылок, дважды ударил лицом о стол… У Гены пошла носом кровь.

– Тебе сутки! Не вернёшь деньги – будет счётчик! – гортанно, с кавказским акцентом изрёк тот, что повыше.

И они ушли, оставив запах убойного мужского парфюма.

Завьялов несколько минут провёл в прострации. Его заставила очнуться кровь, которая, помалу стекая с подбородка, давала ощущение капающей прохлады.

Гена бросился звонить Неретину.

– Я в курсе проблемы, – спокойно сказал тот. – Пытаюсь её решить, но нужно время.

– Лёнька, пошёл ты к чёрту! Давай им деньги вернём!

– А где я их, Гена, возьму? – вскричал Неретин. – Они уже пущены в дело!

– И как мне быть?! – опешил Завьялов. – Они же меня убьют!

– Да ладно тебе! Не убьют! – ободряюще произнёс Неретин и положил трубку.

Через час Завьялов снова позвонил ему – он уже сбегал в банк и обнаружил, что деньги, которые Неретин обещал перевести на его счёт, так и не поступили. Трубку никто не снял.

Завьялов понял: Неретин предал его…

Однако скорбеть было некогда.

Гена кинулся к двоюродному брату Николаю, служившему в милиции.

– И рад бы, Гена, помочь, да мы сами, считай, под бандитами ходим!

– Что же это творится! – возмутился Завьялов. – И, позабывшись, в отчаянии воскликнул: совсем, что ли, советской власти нет?!

Николай помолчал:

– В том-то и дело, Гена, что нет…

Завьялов поплёлся домой.

Это был конец.

Обычно никто не конкретизирует, конец чего. И так понятно: всего! Пусть даже ещё не самой жизни, но всей её основы, которая начинает расползаться, как пряжа, если потянуть за одну-единственную нить. Её-то и находит судьба-злодейка и принимается за дело, унося благополучие, ясность бытия, покой…

В случае с Завьяловым пряжа уже была распущена, и вопрос стоял о жизни и смерти!

В такой ситуации таиться от Зои не имело смысла. Она-то и решила: надо бежать!

В бегах

Поначалу беглецов приютил посёлок под Серпуховом, где у Зои жила старенькая тётка.

– Скажешь соседям, что родственники с Урала приехали! – предупредила её Зоя.

Хоть одинокая старушка и была рада Завьяловым, но оставаться в Подмосковье всё же было опасно. Ждали, когда появятся деньги от продажи квартиры, чтобы уехать куда-нибудь подальше.

Продажей занималась Зоина троюродная сестра («Господи, что б мы без Маши делали?!» – говорила Зоя с влажнеющими глазами), на которую срочно перед отъездом оформили доверенность. За бесценок московская трёшка ушла моментально, оставалось только дождаться оформления документов и перевода денег.

Это ожидание стало для Гены пыткой. Память то и дело рисовала ему недавнюю сценку в банке: точёная девушка с гладкой головкой взмахивает длиннющими ресницами, и из её аккуратного красного ротика выплывает убийственная фраза: «Никаких средств на ваш счёт не поступало»…

Гена был сосредоточен на ожидании и ничего не замечал вокруг.

– Вообще-то, мы здесь уже бывали… Неужели не помнишь? – удивилась Зоя.

– Не помню, – ответил Гена, мрачно куривший на крылечке очередную сигарету.

– Ну туда посмотри! Там поле, там Ока, а левее – пионерский лагерь, где мы жили на картошке!

Завьялов всмотрелся вдаль и… ничего не узнал.

– Давно было, всё изменилось.

– Что тут могло измениться? Поле? Речка?

Ей хотелось предаться воспоминаниям, отвлечь Гену, отвлечься самой, а он…

– Чурбан бесчувственный! – обиделась Зоя и ушла в дом.

А Завьялов, докурив сигарету, решил прогуляться.

«Может, что и припомню».

В этот посёлок студенты бегали за водкой – вот, собственно, и все воспоминания! А куда ещё пойти? В пионерлагерь? К Оке? Слишком далеко… Где был тот магазин? Может, на углу перекрёстка? Да, это он.

В обшитом досками домишке он сразу признал тот самый магазин. Правда, судя по вывеске, это был уже не магазин, а салон игровых автоматов! С ума сойти! Салон!

Капитализм широко шагал по городам и весям родины!

В глубине, у стены напротив входа, стояло несколько игровых автоматов, справа – барменская стойка, посередине столики. Было довольно оживлённо. Кто-то предавался азартной игре, обрывая рычаги аппаратов и исторгая из них музыкальные рулады, кто-то пил пиво с мелкими, похожими на червяков креветками, кто-то водку, модно перелитую из бутылок в плоскодонные колбы.

Завьялов потянулся к карману. Денег было немного – по счастью, ибо в нём уже пробудилось желание пуститься во все тяжкие.

– Сто грамм водки, – сказал он барменше, садясь на высокий стул-пятак.

– Закусывать будем? – спросила она.

– Бутерброд с сыром.

Странная она была, эта барменша. Пожилая, толстая, ярко накрашенная, с серьгами в виде золотистых хулахупов.

После двухсот грамм водки она стала Гене кого-то смутно напоминать.

«Вот так встреча!» – хотел воскликнуть он, узнав в ней Любовь Тарасовну, совхозную бригадиршу, но осёкся, поскольку напрочь забыл, как её зовут. А главное – Гена хорошо помнил страстную ночь, что провёл с женщиной, которой когда-то была барменша, – но впервые эта ночь представилась ему в каких-то грозовых тонах: а вдруг от него потребуется повторения близости? Нет, это уже чересчур!

«Ещё пятьдесят и домой!» – решил он.

«Какая всё-таки у женщины печальная участь, – размышлял Завьялов, поглядывая на Любовь Тарасовну. – Быть желанной, кружить мужикам головы, а потом – погаснуть, нет, некрасиво увять. Как они с этим мирятся?! С другой стороны, что поделаешь! Зойка вон совсем обабилась, лицо погрубело, ноги потолстели… Не все, конечно, соглашаются стареть. Вот она, например (её имени мне ни в жизнь не вспомнить!), явно не согласна!»

Он ещё раз окинул Любовь Тарасовну взглядом.

Румянец во всю щёку, глаза сверкают, большущая грудь, как добрый, мягкий каравай…

«Чёрт возьми, анекдот про мало водки и некрасивых женщин совсем не анекдот… Всё, домой!»

Полная женская рука проплыла с рюмкой водки перед его носом.

– Пятьдесят грамм за счёт заведения, – сказала Любовь Тарасовна. И добавила: – Ну здравствуй, студент!

Домой Гена явился за полночь, пьяный и сильно помятый.

На кухоньке горел свет. За столом с самоваром и бутылкой вина сидели Зоя и приехавшая из Москвы Маша.

– А вы классно время проводите, Геннадий Валентинович! – съязвила родственница.

– Маш, – поморщился Завьялов, – не начинай! Мне и без тебя есть кому мозг выклевать!

Зоя подбоченилась:

– Глаза твои бесстыжие!

– Стойте, говорю! – решительно поднял руку Завьялов. – Маша, деньги перевели?!

– Перевели, перевели, – примирительно сказала она, сидя с посветлевшим лицом и перебирая пальцами складки на скатерти.

– Машка! Ты – человек! – расплылся в улыбке Гена.

Он схватил со стола бутылку, припал к ней и начал жадно пить.

На новом месте

Уезжать из Москвы Даша категорически отказалась. К тому моменту, когда Завьялов влип в историю со сделкой, она заканчивала первый курс института.

– Перееду в общежитие, кто меня там найдёт? А вообще-то, спасибо тебе, папочка, удружил!

У Зои в глазах встали слёзы.

– Что ж ты нас бросаешь?

– Нет, конечно. Я к вам приеду, когда вы устроитесь на новом месте. Погостить.

Даша приехала к родителям в конце лета.

– Да… – сказала она с явно неодобрительной интонацией. – Посолиднее дом нельзя было купить? Какая-то развалюха…

– Так и на этот денег еле хватило! – отвечала Зоя. – Ничего, отец подправит, где надо. Будет хорошо, не сомневайся! Он у нас до дельный.

– Ага. Только невезучий…

Меняя в соседней комнате древний, потрескавшийся подоконник, Гена слышал этот разговор.

«Невезучий… Дочь права…» – согласился Завьялов.

И вроде бы так славно начиналась жизнь! Легко поступил в престижный вуз, встретил Лену, была любовь самой красивой девушки, какую он только знал, был настоящий друг… Конечно, проще всего назначить виновными Зою и Неретина. А сам-то что? Позволил увести себя от Лены, как телка! И разве он не видел, что Неретин всё время использует его?! Чего уж тут канитель разводить! У безвольного человека не может счастливо сложиться жизнь!

Завьялов был прав: характер человека – это его судьба! «Лёгкий, а не сломать!» – вот о каком характере следует просить родителям у Бога для своего дитя!

Так что с Дашкой им повезло. Она не упряма, но знает, чего хочет, её не подчинишь чужой воле!

«Да и лицом вышла в мать… – Завьялова окатило холодной волной от мысли, что дочь могла унаследовать его внешность! – С другой стороны, Зоя, конечно, виновата. А главное, чего она добилась? Всё время на чужих баб заглядываюсь… – Гена воздушно проплыл взглядом по потолку. – А соседка у нас!.. Они вообще хороши, эти молодые мамочки, такие налитые… Наверно, ещё грудью кормит. Сколько её Асе? Годик? Полтора?»

Через два дня Даша укатила в Москву. Было заметно, с каким облегчением она уезжает. Родители понимали: ей совершенно нечем заняться в их провинции – и не удерживали.

Вскоре деньги, отложенные на первое время, подошли к концу, а работы в их посёлке городского типа было не найти.

Гена подвизался плотничать (и не только, потому что руки у него всё-таки росли, как надо): его приняли в бригаду строителей, которая перемещалась по деревням и сёлам в поисках шабашки.

В конце ноября по телевидению прошёл сюжет о гибели в бандитской разборке братьев Чиквидзе.

Казалось бы, можно легко вздохнуть, что они с Зоей и сделали, но только единожды, поскольку в связи со смертью преследователей их положение не слишком-то улучшилось. Назад, в Москву, пути не было, как и вообще куда-либо, ибо все деньги они потратили на дом, в котором им предстояло теперь жить до конца своих дней!

Что ж, ничего другого, как только смириться со своей участью, им не оставалось.

Гена впервые подумал, что Зоя – «добрая ему жена». Почему-то именно такими словами подумал, обнаружив, что она давно перестала его пилить, тогда как именно он причина всех их бед! Может, Гена и не полюбил её, но рядом с именем жены поселились в его сердце тепло и благодарность.

Ему стало лучше, спокойнее.

Конечно, Неретина он простить не мог, но избавился от желания взглянуть ему в глаза и сказать, что он подонок.

Честно говоря, Завьялову и не представилось бы такой возможности: став строительным магнатом, Неретин ходил повсюду в окружении охранников – попробуй подступись!

В бригаде действовал сухой закон.

Выпивал теперь Гена, только когда приезжал на побывку в перерывах между работами.

– Я бы, Зой, может, и не пил бы, – оправдывался он, – но когда видишь это, – он кивал на телевизор. – До чего же страну довели! А мы, выходит, стадо? Оказывается, народ можно увести куда угодно – нашёлся бы пастух!

Как известно, пастухов хватало. В какие «светлые дали» гнали они стадо? «Потерпите немного, затяните пояса, невидимая рука рынка расставит всё по своим местам, и вы заживёте счастливо и в достатке, – врали они. – И забудьте вы про свой социализм! Это всегда голод, репрессии, войны! Ничего лучше, чем капиталистическое общество, человечество не придумало! Мы вобьём последний гвоздь в крышку гроба коммунизма!»

Об отвратительных пороках «лучшего общества» они ничего не говорили, а люди будто и не слыхали ничего про звериный оскал капитализма, пока этот оскал не ужаснул их воочию. У кого-то раньше, у кого-то позже глаза раскрылись, и оказалось, что есть и голодные, и нищие, и бездомные, а обещанной светлой жизни нет!