Суд над цезарями. Вторая часть: Германик, Тит и его династия

Всадническое сословие было уничтожено в той же пропорции и пополнено ставленниками императоров, вольноотпущенниками и интриганами самого низкого происхождения. Их патриотизм соответствовал их честности. Император Клавдий в начале своего правления обнаружил более четырехсот вольноотпущенников, которые проникли в ряды римских всадников. Что касается народа, ленивого, развращенного, корыстного, он был подобен голодной своры, которая не может обойтись без хозяина, который ласкает ее, кормит и дает ей удовольствия охоты. Все было зрелищем, даже казни и преступления, для этой толпы, которой уже не хватало цирка и амфитеатра. Звание римского гражданина было раздано или узурпировано с такой свободой, что настоящих граждан больше не осталось, в то время как завоевание мира сделало родину настолько обширной, что родины больше не существовало.

Так образовалась эта огромная политическая и моральная пустыня, скрываемая величественностью руин и искусными обманами имперского режима, но которая в один день междуцарствия проявлялась во всем своем ужасе. Институты были ослаблены, развращены, разрушены, пока не осталось только две вещи: принцип и сила. Согласие этого принципа и этой силы составляло империю. Принцип – это воля одного человека, который был приравнен к богу; сила – это всегда готовая к бою шпага привилегированных солдат, стоявших у ворот Рима, как враг. Наверху – абсолютный господин, внизу – постоянная армия, которая подчинялась только ему. После смерти императора, то есть принципа, оставалась только сила, то есть преторианцы. Фактически они правили, они были единственными господами, они были десятью тысячами императоров. Они зарезали слишком много сенаторов, чтобы подчиняться закону выживших, тащили на Гемонии слишком много всадников, чтобы не смеяться над всадническим сословием, слишком часто общались с римской плебсой, чтобы верить в права римского народа. Только законы могли бы внушить им какое-то уважение: они даже не знали законов.

Вот что произошло на Палатине, пока сенат обсуждал на Капитолии, а народ ждал на Форуме. Узнав о смерти Калигулы, преторианцы разбежались по улицам, побежали во дворец, встревоженные, возмущенные, яростные. – Кто будет платить нам? Кто будет кормить нас? Кто будет заботиться о наших нуждах и удовольствиях? Обмениваясь тревогами, солдаты начали грабить. Логика могла бы показать им, что после смерти Цезаря они были наследниками Цезаря; но логика не была нужна, чтобы оправдать грабеж в их глазах: они грабили по инстинкту. В темном коридоре, на нескольких ступенях, ведущих к двери закрытой комнаты, висел гобелен, служивший занавеской, за которым виднелись две ноги. Эти две ноги дрожали, в то время как невидимое большое тело шевелило складки гобелена. В этот момент проходил преторианец, чье имя история не достаточно прославила, хотя он дал Риму императора и миру еще один предмет восхищения: этого солдата звали Гратус. Гратус заметил укрытие, подумал, что там скрывается убийца Калигулы, вытащил и обнаружил несчастного, бледного, разбитого страхом, который бросился к его ногам и умолял пощадить его жизнь. Гратус узнал этого странного персонажа, с трудом поставил его на ноги и приветствовал как императора. Его находкой был не кто иной, как Клавдий, дядя Калигулы, Клавдий, племянник Тиберия, Клавдий, игрушка двора и посмешище города, Клавдий, который, конечно, никогда не предполагал, что однажды будет править. Гратус увел его, показал своим товарищам, рассказал, что он сделал; они одобрили, бросили Клавдия, более мертвого, чем живого, в носилки, потому что страх не позволял ему больше стоять, и понесли его на своих плечах, как добычу. Несчастный был настолько бледен и жалок, что прохожие жалели его, думая, что его ведут на смерть. Солдаты отнесли его в свое логово, в преторианский лагерь; там, наполовину смеясь, наполовину серьезно, они посадили его в преторий и приветствовали как императора.

Сенат не воспринял эту новость всерьез; он не верил, что Рим примет того, кого сами императоры отвергли из своей семьи как недостойного. Народный трибун был просто отправлен к Клавдию, чтобы вызвать его в качестве консульского лица и приказать ему явиться на заседание сената на Капитолий. Клавдий, все еще в панике, ответил, что солдаты удерживают его силой, что было правдой. Сенат усмехнулся, самые осторожные почувствовали некоторое беспокойство, скрыли его и продолжили.

Но оставим ночь делать свое дело, ночь, эту плохую советчицу, которая вдохновляет злодеев на великие удары, а честных людей – на великие трусости. Завтра, на рассвете, на Капитолий придет не более ста сенаторов; завтра моряки Тибра, гладиаторы, жители предместий устремятся в лагерь, чтобы приветствовать Клавдия; завтра городские когорты, обескураженные бездействием своих командиров, присоединятся к преторианцам; завтра всадники мудро направятся к сильнейшему; завтра те же сенаторы, которые смеются над претендентом и восхваляют республику, будут у ног Клавдия, и это он будет защищать их от гнева своих солдат.