Безвидный свет. Введение в изучение восточносирийской христианской мистической традиции

Взятые у Евагрия элементы, встречающиеся у восточносирийских мистиков VII–VIII веков, многочисленны, особенно в учении о созерцании и молитве.

2.1.1. Созерцания

Во-первых, упомянем о различии между созерцаниями, предложенными Евагрием10. Так, созерцание телесных существ (или же существ чувственных)11, называемое также вторым естественным созерцанием, упоминается и анализируется у Симеона д-Тайбуте12, Сахдоны13, Исаака Ниневийского14 и Иосифа Хаззайи15.

Эти авторы в действительности различают два типа созерцания телесных существ (то есть «таин Божиих, сокрытых в природе существ и тем самым приводящих в действие всех умопостигаемых и чувственных [существ]»16): одно – путем человеческих «помышлений», являющихся плодами непосредственного использования рационального знания, более или менее просвещенного Богом; другое – через прямое восприятие света и действия Божия в видимых природах17, и оно возводит к «духовному созерцанию». Это замечание относится и к созерцанию бестелесных существ. У Иосифа Хаззайи созерцание телесных существ при посредстве помышлений, несмотря на концептуальный субстрат, уже является совершенно определенно мистическим, поскольку оно совпадает с видением душой самой себя в виде света цвета сапфира и неба18. Что до Иоанна Дальятского, то он говорит лишь о втором типе созерцания телесных существ.

Созерцание бестелесных существ19, также двух типов, занимает большое место в творениях Симеона д-Тайбуте20, Сахдоны21, Исаака Ниневийского22 и Иосифа Хаззайи23. Иоанн Дальятский, со своей стороны, пространно и с воодушевлением говорит о видении ангелов при тесном общении с ними, что соотносится с самой высокой степенью «созерцания бестелесных»24.

Дадишо Катарский упоминает о созерцании сотворенных существ, различая вышеупомянутые два типа созерцаний, в совершенно евагриевском контексте25.

Созерцания Суда и Промысла26, упоминаемые у Сахдоны27, Симеона д-Тайбуте28 и Дадишо29, становятся объектом пристального интереса у Иосифа Хаззайи30, особенно в Мемре о природе [божественной] сущности, которая фактически является длинным изложением того, что представляет собой предмет этих двух созерцаний: божественное Домостроительство в сочетании со справедливым наказанием и милосердием31, – созерцание, которое в своей наивысшей точке является непосредственным восприятием судов Божиих, при погружении в глубину божественных тайн32. Иоанн Дальятский, в свою очередь, лишь однажды упоминает по имени это созерцание33/34.

Понятие духовного созерцания35 встречается у Симеона д-Тайбуте36, Сахдоны37, Дадишо38, Исаака Ниневийского39 и Иосифа Хаззайи40. У Симеона д-Тайбуте и Иосифа Хаззайи предметом духовного созерцания является непосредственное видение одним лишь умом божественной силы, заключенной в видимых и невидимых творениях. У Иосифа это видение сияет как облако41 и вызывает исступление42, и он рассматривает его как границу между местом Ясности43 (которому свойственно созерцание бестелесных44) и местом Совершенства (которому свойственно созерцание безвидного света Святой Троицы45). У Исаака духовное созерцание находится выше созерцания бестелесных и является видением неизреченной славы46. Все это соотносится с евагриевским понятием духовного созерцания – в связи то с созерцаниями телесных47 и бестелесных48, Суда и Промысла (соотносимых в этом случае с образом облака49), то с созерцанием Святой Троицы50. Я не показал здесь, как определяет духовное созерцание Иоанн Дальятский, но все, что он говорит о созерцаниях, находится именно на этом уровне (начиная с видения божественного света, пронизывающего все природы, до созерцания Святой Троицы).

Наивысшее из созерцаний у Евагрия, созерцание Святой Троицы51, упоминается у Дадишо Катарского52, Симеона д-Тайбуте53, Сахдоны54, Исаака Ниневийского55, Иосифа Хаззайи56 и Иоанна Дальятского57. Так же, как и у Евагрия58, оно именуется «Царствием Божиим» у Дадишо59 и Симеона60, тогда как «Царствие Небесное» является созерцанием сотворенных существ61.

Созерцанию Святой Троицы часто соответствует, особенно у Иосифа Хаззайи62 и Иоанна Дальятского63, созерцание безвидного света – понятия, которое также восходит к Евагрию64.

Наконец, понятие Евагрия о видении разумной природой самой себя65, через которое происходит созерцание Святой Троицы66, а также созерцание духовного мира, находящегося в душе67 (видение души, которое связано с духовным созерцанием творений68), дало нашим авторам теоретическую базу для их внутренней мистической жизни. Все эти аспекты видения «красоты нашей ипостаси (qnōman)»69, восстановленной до состояния чистого образа Божия70, через который Бог созерцается в Своем безвидном свете и творческом и промыслительном действии, можно найти у наших восточносирийских мистиков, например, у Симеона д-Тайбуте71, Дадишо Катарского72, Исаака Ниневийского73 и Иосифа Хаззайи74/75. Но лишь у Иоанна Дальятского эта мистика внутреннего созерцания, как кажется, получает свое наилучшее выражение76.

2.1.2. Молитва

Учение о молитве восточносирийских мистиков и относящаяся к ней терминология77 тоже многим обязаны Евагрию. Например, понятие духовной молитвы78 или чистой молитвы79 (то есть свободной от помыслов, представлений материального происхождения и вообще каких бы то ни было образных или количественных аспектов), которой достигает нагой80, чистый81 или духовный82 ум (то есть лишенный любого отпечатка чувственных представлений83). Все эти выражения с тем же смыслом, какой они имеют у Евагрия, можно найти в сочинениях Дадишо Катарского84, Симеона д-Тайбуте85, Исаака Ниневийского86, Иосифа Хаззайи87 и Иоанна Дальятского88.

Наконец, утверждение необходимости бесстрастия для достижения духовного созерцания у наших авторов во многом восходит к Евагрию89. Высказывания последнего о бесстрастии слишком многочисленны, чтобы специально их здесь рассматривать, и поэтому мы ограничимся лишь отсылкой к некоторым из них по ходу разбора отрывков из произведений восточносирийских авторов90.

Симеон д-Тайбуте заявляет, что бесстрастие и вера образуют тот свет, который позволяет достичь видения созерцания91; в другом месте92 он уточняет, перефразируя Евагрия, что именно в свете своего бесстрастия93 душа, пораженная собственной красотой94, зрит новый свет благодати. И опять же, подобно Евагрию95, он говорит о гавани бесстрастия96. В другом месте он, однако, выступает против тех, кто проповедует бесстрастие до тех пор, пока мы соединены с плотским телом97. Это кажущееся противоречие находит объяснение во взглядах Дадишо Катарского, Сахдоны и Исаака Ниневийского.

Действительно, Дадишо (процитировав одно из определений бесстрастия, приводимое аввой Исаией98, и прежде чем воспроизвести четыре высказывания Евагрия на ту же тему) уточняет, что то бесстрастие, о котором пойдет речь, не есть совершенное бесстрастие, которое будет дано при воскресении99. У Сахдоны также говорится о временном и частичном бесстрастии100: хотя, по причине нашего нынешнего состояния, и невозможно стать абсолютно непоколебимым, тем не менее благодаря Духу зло может только с большим трудом увлекать за собой101; противодействие зла остается, но ему не хватает сил102. Подобным же образом и Исаак Ниневийский заявляет, что даже тому, кто достиг совершенства, невозможно пребывать невредимым от всякого «изменения», как хотели бы видеть мессалиане103. Ибо, говорит он104, «бесстрастие состоит не в том, чтобы не ощущать страстей, а в том, чтобы не принимать их»; но этот отказ от страстей является в каком-то смысле естественным, поскольку «как только страсть приходит в движение, тотчас разум (re‘yānā) похищается у нее [то есть страсти] через некий [благой] помысел, появляющийся в уме (hawnā), и сама страсть остается бездейственной»105. Это толкование бесстрастия, как кажется, смягчает представление Евагрия, который в Слове о делании дает понять106, что «бесстрастием обладает не та душа, которая не испытывает никакой страсти по отношению к вещам, но та, которая остается невозмутимой даже в отношении воспоминаний о них»107.

У Исаака Ниневийского, который часто говорит о бесстрастии108, мы также встречаем евагриевское выражение «крылья бесстрастия»109.

У Иосифа Хаззайи бесстрастие связано со вторым естественным созерцанием110, оно называется «Царствием Небесным»111 и сопряжено с видением умом самого себя112. Впрочем, у этого автора, столь во многом следующего Евагрию, можно было бы ожидать более частого употребления самого термина «бесстрастие». Однако он заменяется у Иосифа равнозначными понятиями Чистота (начало бесстрастия)113 и Ясность (полное бесстрастие)114, воспринятыми от Иоанна Отшельника115.

Что касается Иоанна Дальятского, то, хотя он и не употребляет термин «бесстрастие» в техническом смысле, мы находим у него разнообразные слова с тем же значением и смыслом (в частности, как и у Иосифа Хаззайи, «чистота» и «ясность», которые Иоанн, в отличие от последнего, не различает между собой116). Отметим, что у него при этом тоже не идет речь о полном освобождении от страстей: если такое освобождение практически достигает совершенства на самом высоком уровне мистического опыта (который становится все более частым и продолжительным), вне такового оно, однако, требует деятельного навыка памяти Божией: «Тот, кто взирает на Бога внутри себя, очищает свою душу от скверны, и демон не может посеять страсти в его сердце. А если они там были посеяны, они быстро уничтожаются. Память Божия и воспоминание о страстях не могут пребывать вместе в одном жилище»117.